Возмутитель спокойствия (издание 1956 года)

Леонид Васильевич Соловьев

Возмутитель спокойствия

    Эту ис­то­рию пе­ре­дал нам Абу-Омар-Ах­мед-ибн-Му­хам­мед со слов Му­хам­ме­да-ибн-Али-Ри­фаа, ссы­лав­ше­го­ся на Али-ибн-Абд-аль-Ази­за, ко­то­рый ссы­лал­ся на Абу-Убей­да-аль-Ха­си­ма-ибн-Се­ля­ма, го­во­рив­ше­го со слов сво­их нас­тав­ни­ков, а пос­лед­ний из них опи­ра­ет­ся на Ома­ра-ибн-аль-Хат­та­ба и сы­на его Абд-Ал­ла­ха, — да бу­дет до­во­лен ал­лах ими обо­ими!

    Ибн-Хазм «Оже­релье го­луб­ки».

    И ска­зал ему я: «Для ра­дос­ти тех, что жи­вут со мною на зем­ле, я на­пи­шу кни­гу, — пусть на ее лис­ты не ду­ют хо­лод­ные вет­ры вре­ме­ни, пусть свет­лая вес­на мо­их сти­хов ни­ког­да не сме­ня­ет­ся уны­лой осенью заб­венья!..» И — пос­мот­ри! — еще ро­зы в са­ду не осы­па­лись, и я еще хо­жу без клю­ки, а кни­га «Гю­лис­тан», что зна­чит «Цвет­ник роз», уже на­пи­са­на мною, и ты чи­та­ешь ее…

    Саади.

От автора

g1

Памяти мо­его не­заб­вен­но­го дру­га Му­ми­на Ади­ло­ва, по­гиб­ше­го 18 ап­ре­ля 1930 го­да в гор­ном киш­ла­ке На­най от под­лой вра­жес­кой пу­ли, — пос­вя­щаю, бла­го­го­вея пе­ред его чис­той па­мятью, эту кни­гу.

В нем бы­ли мно­гие и мно­гие чер­ты Ход­жи Нас­ред­ди­на — без­за­вет­ная лю­бовь к на­ро­ду, сме­лость, чес­т­ное лу­кав­с­т­во и бла­го­род­ная хит­рость, — и ког­да я пи­сал эту кни­гу, не один раз мне ка­за­лось в ноч­ной ти­ши­не, что его тень сто­ит за мо­им крес­лом и нап­рав­ля­ет мое пе­ро.

Он по­хо­ро­нен в Ка­ни­ба­да­ме. Я по­се­тил не­дав­но его мо­ги­лу; де­ти иг­ра­ли вок­руг хол­ма, по­рос­ше­го ве­сен­ней тра­вой и цве­та­ми, а он спал веч­ным сном и не от­ве­тил на при­зы­вы мо­его сер­д­ца…

Часть первая

    Рассказывают так­же, что один прос­так шел, дер­жа в ру­ке уз­ду сво­его ос­ла, ко­то­ро­го он вел за со­бою.

    Триста во­семь­де­сят вось­мая ночь Шах­ра­за­ды.

Глава первая

Тридцать пя­тый год сво­ей жиз­ни Ход­жа Нас­ред­дин встре­тил в пу­ти.

Больше де­ся­ти лет про­вел он в из­г­на­нии, стран­с­т­вуя из го­ро­да в го­род, из од­ной стра­ны в дру­гую, пе­ре­се­кая мо­ря и пус­ты­ни, но­чуя как при­дет­ся — на го­лой зем­ле у скуд­но­го пас­ту­шес­ко­го кос­т­ра, или в тес­ном ка­ра­ван-са­рае, где в пыль­ной тем­но­те до ут­ра взды­ха­ют и че­шут­ся вер­б­лю­ды и глу­хо поз­вя­ки­ва­ют бу­бен­ца­ми, или в чад­ной, за­коп­чен­ной чай­ха­не, сре­ди ле­жа­щих впо­вал­ку во­до­но­сов, ни­щих, по­гон­щи­ков и про­че­го бед­но­го лю­да, с нас­туп­ле­ни­ем рас­све­та на­пол­ня­юще­го сво­ими прон­зи­тель­ны­ми кри­ка­ми ба­зар­ные пло­ща­ди и уз­кие улич­ки го­ро­дов. Не­ред­ко уда­ва­лось ему но­че­вать и на мяг­ких шел­ко­вых по­душ­ках в га­ре­ме ка­ко­го-ни­будь иран­с­ко­го вель­мо­жи, ко­то­рый как раз в эту ночь хо­дил с от­ря­дом страж­ни­ков по всем чай­ха­нам и ка­ра­ван-са­ра­ям, ра­зыс­ки­вая бро­дя­гу и бо­го­хуль­ни­ка Ход­жу Нас­ред­ди­на, что­бы по­са­дить его на кол… Че­рез ре­шет­ку ок­на вид­не­лась уз­кая по­лос­ка не­ба, блед­не­ли звез­ды, пре­дут­рен­ний ве­те­рок лег­ко и неж­но шу­мел по лис­т­ве, на по­до­кон­ни­ке на­чи­на­ли вор­ко­вать и чис­тить перья ве­се­лые гор­лин­ки. И Ход­жа Нас­ред­дин, це­луя утом­лен­ную кра­са­ви­цу, го­во­рил:

— По­ра. Про­щай, моя нес­рав­нен­ная жем­чу­жи­на, и не за­бы­вай ме­ня.

— По­дож­ди! — от­ве­ча­ла она, смы­кая прек­рас­ные ру­ки на его шее. — Раз­ве ты ухо­дишь сов­сем? Но по­че­му? Пос­лу­шай, се­год­ня ве­че­ром, ког­да стем­не­ет, я опять приш­лю за то­бой ста­ру­ху.

— Нет. Я уже дав­но за­был то вре­мя, ког­да про­во­дил две но­чи под­ряд под од­ной кры­шей. На­до ехать, я очень спе­шу.

— Ехать? Раз­ве у те­бя есть ка­кие-ни­будь не­от­лож­ные де­ла в дру­гом го­ро­де? Ку­да ты со­би­ра­ешь­ся ехать?

— Не знаю. Но уже све­та­ет, уже от­к­ры­лись го­род­с­кие во­ро­та и дви­ну­лись в путь пер­вые ка­ра­ва­ны. Ты слы­шишь — зве­нят бу­бен­цы вер­б­лю­дов! Ког­да до ме­ня до­но­сит­ся этот звук, то слов­но джи­ны все­ля­ют­ся в мои но­ги, и я не мо­гу уси­деть на мес­те!

— Ухо­ди, ес­ли так! — сер­ди­то го­во­ри­ла кра­са­ви­ца, тщет­но пы­та­ясь скрыть сле­зы, блес­тев­шие на ее длин­ных рес­ни­цах. — Но ска­жи мне хоть свое имя на про­ща­ние.

— Ты хо­чешь знать мое имя? Слу­шай, ты про­ве­ла ночь с Ход­жой Нас­ред­ди­ном! Я — Ход­жа Нас­ред­дин, воз­му­ти­тель спо­кой­с­т­вия и се­ятель раз­до­ров, тот са­мый, о ко­то­ром ежед­нев­но кри­чат гла­ша­таи на всех пло­ща­дях и ба­за­рах, обе­щая боль­шую наг­ра­ду за его го­ло­ву. Вче­ра обе­ща­ли три ты­ся­чи ту­ма­нов, и я по­ду­мал да­же — не про­дать ли мне са­мо­му свою соб­с­т­вен­ную го­ло­ву за та­кую хо­ро­шую це­ну. Ты сме­ешь­ся, моя звез­доч­ка, ну, дай мне ско­рее в пос­лед­ний раз твои гу­бы. Ес­ли бы я мог, то по­да­рил бы те­бе изум­руд, но у ме­ня нет изум­ру­да, — возь­ми вот этот прос­той бе­лый ка­ме­шек на па­мять!

Он на­тя­ги­вал свой рва­ный ха­лат, прож­жен­ный во мно­гих мес­тах ис­к­ра­ми до­рож­ных кос­т­ров, и уда­лял­ся по­ти­хонь­ку. За дверью гром­ко хра­пел ле­ни­вый, глу­пый ев­нух в чал­ме и мяг­ких туф­лях с заг­ну­ты­ми квер­ху но­са­ми — не­ра­ди­вый страж глав­но­го во двор­це сок­ро­ви­ща, до­ве­рен­но­го ему. Даль­ше, врас­тяж­ку на ков­рах и кош­мах, хра­пе­ли страж­ни­ки, по­ло­жив го­ло­вы на свои об­на­жен­ные ята­га­ны. Ход­жа Нас­ред­дин прок­ра­ды­вал­ся на цы­поч­ках ми­мо, и всег­да бла­го­по­луч­но, слов­но бы ста­но­вил­ся на это вре­мя не­ви­ди­мым.

И опять зве­не­ла, ды­ми­лась бе­лая ка­ме­нис­тая до­ро­га под бой­ки­ми ко­пы­та­ми его иша­ка. Над ми­ром в си­нем не­бе си­яло сол­н­це; Ход­жа Нас­ред­дин мог не щу­рясь смот­реть на не­го. Ро­сис­тые по­ля и бес­п­лод­ные пус­ты­ни, где бе­ле­ют по­лу­за­не­сен­ные пес­ком вер­б­люжьи кос­ти, зе­ле­ные са­ды и пе­нис­тые ре­ки, хму­рые го­ры и зе­ле­ные пас­т­би­ща, слы­ша­ли пес­ню Ход­жи Нас­ред­ди­на. Он уез­жал все даль­ше и даль­ше, не ог­ля­ды­ва­ясь на­зад, не жа­лея об ос­тав­лен­ном и не опа­са­ясь то­го, что ждет впе­ре­ди.

А в по­ки­ну­том го­ро­де нав­сег­да ос­та­ва­лась жить па­мять о нем.

Вельможи и мул­лы блед­не­ли от ярос­ти, слы­ша его имя; во­до­но­сы, по­гон­щи­ки, тка­чи, мед­ни­ки и се­дель­ни­ки, со­би­ра­ясь по ве­че­рам в чай­ха­нах, рас­ска­зы­ва­ли друг дру­гу смеш­ные ис­то­рии о его прик­лю­че­ни­ях, из ко­то­рых он всег­да вы­хо­дил по­бе­ди­те­лем; том­ная кра­са­ви­ца в га­ре­ме час­то смот­ре­ла на бе­лый ка­ме­шек и пря­та­ла его в пер­ла­мут­ро­вый лар­чик, ус­лы­шав ша­ги сво­его гос­по­ди­на.

— Уф! — го­во­рил тол­с­тый вель­мо­жа и, пых­тя и со­пя, на­чи­нал стас­ки­вать свой пар­чо­вый ха­лат. — Мы все вко­нец из­му­чи­лись с этим прок­ля­тым бро­дя­гой Ход­жой Нас­ред­ди­ном: он воз­му­тил и взба­ла­му­тил все го­су­дар­с­т­во! Я по­лу­чил се­год­ня пись­мо от мо­его ста­рин­но­го дру­га, ува­жа­емо­го пра­ви­те­ля Хо­ра­сан­с­кой ок­ру­ги. По­ду­мать толь­ко — ед­ва этот бро­дя­га Ход­жа Нас­ред­дин по­явил­ся в его го­ро­де, как сра­зу же куз­не­цы пе­рес­та­ли пла­тить на­ло­ги, а со­дер­жа­те­ли хар­че­вен от­ка­за­лись бес­п­лат­но кор­мить страж­ни­ков. Ма­ло то­го, этот вор, ос­к­вер­ни­тель ис­ла­ма и сын гре­ха, ос­ме­лил­ся заб­рать­ся в га­рем хо­ра­сан­с­ко­го пра­ви­те­ля и обес­чес­тить его лю­би­мую же­ну! По­ис­ти­не, мир еще не ви­ды­вал по­доб­но­го прес­туп­ни­ка! Жа­лею, что этот през­рен­ный обор­ва­нец не по­пы­тал­ся про­ник­нуть в мой га­рем, а то бы его го­ло­ва дав­ным-дав­но тор­ча­ла на шес­те пос­ре­ди­не глав­ной пло­ща­ди!

Красавица мол­ча­ла, за­та­ен­но улы­ба­лась, — ей бы­ло и смеш­но, и грус­т­но. А до­ро­га все зве­не­ла, ды­ми­лась под ко­пы­та­ми иша­ка. И зву­ча­ла пес­ня Ход­жи Нас­ред­ди­на. За де­сять лет он по­бы­вал всю­ду: в Баг­да­де, Стам­бу­ле и Те­ге­ра­не, в Бах­чи­са­рае, Эч­ми­ад­зи­не и Тби­ли­си, в Да­мас­ке и Тра­пе­зун­де, он знал все эти го­ро­да и еще ве­ли­кое мно­жес­т­во дру­гих, и вез­де он ос­та­вил по се­бе па­мять.

Теперь он воз­в­ра­щал­ся в свой род­ной го­род, в Бу­ха­ру-и-Ше­риф, в Бла­го­род­ную Бу­ха­ру, где рас­счи­ты­вал, скры­ва­ясь под чу­жим име­нем, от­дох­нуть нем­но­го от бес­ко­неч­ных ски­та­ний.

Глава вторая

Присоединившись к боль­шо­му ку­пе­чес­ко­му ка­ра­ва­ну, Ход­жа Нас­ред­дин пе­ре­сек бу­хар­с­кую гра­ни­цу и на вось­мой день пу­ти уви­дел вда­ли в пыль­ной мгле зна­ко­мые ми­на­ре­ты ве­ли­ко­го, слав­но­го го­ро­да.

Хрипло зак­ри­ча­ли из­му­чен­ные жаж­дой и зно­ем ка­ра­ван­щи­ки, вер­б­лю­ды при­ба­ви­ли ша­гу: сол­н­це уже са­ди­лось, и на­до бы­ло спе­шить, что­бы вой­ти в Бу­ха­ру рань­ше, чем зак­ро­ют го­род­с­кие во­ро­та. Ход­жа Нас­ред­дин ехал в са­мом хвос­те ка­ра­ва­на, оку­тан­ный гус­тым тя­же­лым об­ла­ком пы­ли; это бы­ла род­ная, свя­щен­ная пыль; ему ка­за­лось, что она пах­нет луч­ше, чем пыль дру­гих, да­ле­ких зе­мель. Чи­хая и от­каш­ли­ва­ясь, он го­во­рил сво­ему иша­ку:

— Ну вот мы, на­ко­нец, до­ма. Кля­нусь ал­ла­хом, нас ожи­да­ют здесь уда­ча и счас­тье.

Караван по­до­шел к го­род­с­кой сте­не как раз в ту ми­ну­ту, ког­да страж­ни­ки за­пи­ра­ли во­ро­та. «По­дож­ди­те, во имя ал­ла­ха!» — зак­ри­чал ка­ра­ван-ба­ши, по­ка­зы­вая из­да­ли зо­ло­тую мо­не­ту. Но во­ро­та уже сом­к­ну­лись, с ляз­гом упа­ли за­со­вы, и ча­со­вые ста­ли на баш­нях око­ло пу­шек. По­тя­ну­ло прох­лад­ным вет­ром, в ту­ман­ном не­бе по­гас ро­зо­вый от­б­леск и яс­но обоз­на­чил­ся тон­кий серп мо­ло­до­го ме­ся­ца, и в су­ме­реч­ной ти­ши­не со всех бес­чис­лен­ных ми­на­ре­тов по­нес­лись вы­со­кие, про­тяж­ные и пе­чаль­ные го­ло­са му­эд­зи­нов, при­зы­вав­ших му­суль­ман к ве­чер­ней мо­лит­ве.

Купцы и ка­ра­ван­щи­ки ста­ли на ко­ле­ни, а Ход­жа Нас­ред­дин со сво­им иша­ком ото­шел по­ти­хонь­ку в сто­ро­ну.

— Этим куп­цам есть за что бла­го­да­рить ал­ла­ха: они се­год­ня по­обе­да­ли и те­перь со­би­ра­ют­ся ужи­нать. А мы с то­бой, мой вер­ный ишак, не обе­да­ли и не бу­дем ужи­нать; ес­ли ал­лах же­ла­ет по­лу­чить на­шу бла­го­дар­ность, то пусть пош­лет мне мис­ку пло­ва, а те­бе — сноп кле­ве­ра!

Он при­вя­зал иша­ка к при­до­рож­но­му де­ре­ву, а сам лег ря­дом, пря­мо на зем­лю, по­ло­жив под го­ло­ву ка­мень. Гла­зам его от­к­ры­лись в тем­но-проз­рач­ном не­бе си­я­ющие спле­те­ния звезд, и каж­дое соз­вез­дие бы­ло зна­ко­мо ему: так час­то за де­сять лет он ви­дел над со­бой от­к­ры­тое не­бо! И он всег­да ду­мал, что эти ча­сы без­мол­в­но­го муд­ро­го со­зер­ца­ния де­ла­ют его бо­га­че са­мых бо­га­тых, и хо­тя бо­га­тый ест на зо­ло­тых блю­дах, но за­то и но­че­вать он дол­жен неп­ре­мен­но под кры­шей, и ему не да­но в пол­ночь, ког­да все за­ти­ха­ет, по­чув­с­т­во­вать по­лет зем­ли сквозь го­лу­бой и прох­лад­ный звез­д­ный ту­ман…

Между тем в ка­ра­ван-са­ра­ях и чай­ха­нах, при­мы­кав­ших сна­ру­жи к зуб­ча­той го­род­с­кой сте­не, за­го­ре­лись кос­т­ры под боль­ши­ми кот­ла­ми и жа­лоб­но заб­ле­яли ба­ра­ны, ко­то­рых по­та­щи­ли на убой. Но опыт­ный Ход­жа Нас­ред­дин пре­дус­мот­ри­тель­но ус­т­ро­ил­ся на ноч­лег с на­вет­рен­ной сто­ро­ны, что­бы за­пах пи­щи не драз­нил и не бес­по­ко­ил его. Зная бу­хар­с­кие по­ряд­ки, он ре­шил по­бе­речь пос­лед­ние день­ги, что­бы зап­ла­тить ут­ром пош­ли­ну у го­род­с­ких во­рот.

Он дол­го во­ро­чал­ся, а сон все не шел к не­му, и при­чи­ной бес­сон­ни­цы был вов­се не го­лод. Ход­жу Нас­ред­ди­на то­ми­ли и му­чи­ли горь­кие мыс­ли, да­же звез­д­ное не­бо не мог­ло се­год­ня уте­шить его.

Он лю­бил свою ро­ди­ну, и не бы­ло в ми­ре боль­шей люб­ви у это­го хит­ро­го ве­сель­ча­ка с чер­ной бо­род­кой на мед­но­за­го­ре­лом ли­це и лу­ка­вы­ми ис­к­ра­ми в яс­ных гла­зах. Чем даль­ше от Бу­ха­ры ски­тал­ся он в зап­ла­тан­ном ха­ла­те, за­са­лен­ной тю­бе­тей­ке и пор­ван­ных са­по­гах, тем силь­нее он лю­бил Бу­ха­ру и тос­ко­вал по ней. В сво­ем из­г­на­нии он все вре­мя пом­нил уз­кие улич­ки, где ар­ба, про­ез­жая, бо­ро­нит по обе сто­ро­ны гли­ня­ные за­бо­ры; он пом­нил вы­со­кие ми­на­ре­ты с узор­ны­ми из­раз­цо­вы­ми шап­ка­ми, на ко­то­рых ут­ром и ве­че­ром го­рит ог­нен­ный блеск за­ри, древ­ние, свя­щен­ные ка­ра­га­чи с чер­не­ющи­ми на сучь­ях ог­ром­ны­ми гнез­да­ми аис­тов; он пом­нил дым­ные чай­ха­ны над ары­ка­ми, в те­ни ле­пе­чу­щих то­по­лей, дым и чад хар­че­вен, пес­т­рую су­то­ло­ку ба­за­ров; он пом­нил го­ры и ре­ки сво­ей ро­ди­ны, ее се­ле­ния, по­ля, пас­т­би­ща и пус­ты­ни, и, ког­да в Баг­да­де или в Да­мас­ке он встре­чал со­оте­чес­т­вен­ни­ка и уз­на­вал его по узо­ру на тю­бе­тей­ке и по осо­бо­му пок­рою ха­ла­та, сер­д­це Ход­жи Нас­ред­ди­на за­ми­ра­ло и ды­ха­ние стес­ня­лось.

Вернувшись, он уви­дел свою ро­ди­ну еще бо­лее нес­час­т­ной, чем в те дни, ког­да по­ки­нул ее. Ста­ро­го эми­ра дав­но по­хо­ро­ни­ли. Но­вый эмир за во­семь лет су­мел вко­нец ра­зо­рить Бу­ха­ру. Ход­жа Нас­ред­дин уви­дел раз­ру­шен­ные мос­ты на до­ро­гах, убо­гие по­се­вы яч­ме­ня и пше­ни­цы, су­хие ары­ки, дно ко­то­рых пот­рес­ка­лось от жа­ры. По­ля ди­ча­ли, за­рас­та­ли бурь­яном и ко­люч­кой, са­ды по­ги­ба­ли от жаж­ды, у крес­ть­ян не бы­ло ни хле­ба, ни ско­та, ни­щие ве­ре­ни­ца­ми си­де­ли вдоль до­рог, вы­ма­ли­вая по­да­яние у та­ких же ни­щих, как са­ми. Но­вый эмир пос­та­вил во всех се­ле­ни­ях от­ря­ды страж­ни­ков и при­ка­зал жи­те­лям бес­п­лат­но кор­мить их, за­ло­жил мно­жес­т­во но­вых ме­че­тей и при­ка­зал жи­те­лям дос­т­ра­ивать их, — он был очень на­бо­жен, но­вый эмир, и дваж­ды в год обя­за­тель­но ез­дил на пок­ло­не­ние пра­ху свя­тей­ше­го и нес­рав­нен­но­го шей­ха Бо­га­эд­ди­на, гроб­ни­ца ко­то­ро­го вы­си­лась близ Бу­ха­ры. В до­пол­не­ние к преж­ним че­ты­рем на­ло­гам он ввел еще три, ус­та­но­вил пла­ту за про­езд че­рез каж­дый мост, по­вы­сил тор­го­вые и су­деб­ные пош­ли­ны, на­че­ка­нил фаль­ши­вых де­нег… При­хо­ди­ли в упа­док ре­мес­ла, раз­ру­ша­лась тор­гов­ля: не­ве­се­ло встре­ти­ла Ход­жу Нас­ред­ди­на его лю­би­мая ро­ди­на.

…Рано ут­ром со всех ми­на­ре­тов опять за­пе­ли му­эд­зи­ны; во­ро­та от­к­ры­лись, и ка­ра­ван, соп­ро­вож­да­емый глу­хим зво­ном бу­бен­цов, мед­лен­но во­шел в го­род.

За во­ро­та­ми ка­ра­ван ос­та­но­вил­ся: до­ро­гу прег­ра­ди­ли страж­ни­ки. Их бы­ло ве­ли­кое мно­жес­т­во — обу­тых и бо­сых, оде­тых и по­лу­го­лых, еще не ус­пев­ших раз­бо­га­теть на эмир­с­кой служ­бе. Они тол­ка­лись, кри­ча­ли, спо­ри­ли, за­ра­нее рас­п­ре­де­ляя меж­ду со­бой на­жи­ву. На­ко­нец из чай­ха­ны вы­шел сбор­щик пош­лин — туч­ный и сон­ный, в шел­ко­вом ха­ла­те с за­са­лен­ны­ми ру­ка­ва­ми, в туф­лях на бо­су но­гу, со сле­да­ми не­воз­дер­жан­нос­ти и по­ро­ка на оп­лыв­шем ли­це. Оки­нув жад­ным взгля­дом куп­цов, он ска­зал:

— При­вет­с­т­вую вас, куп­цы, же­лаю вам уда­чи в тор­го­вых де­лах. И знай­те, что есть по­ве­ле­ние эми­ра из­би­вать пал­ка­ми до смер­ти каж­до­го, кто ута­ит хоть са­мую ма­лость то­ва­ра!

Купцы, ох­ва­чен­ные сму­ще­ни­ем и стра­хом, мол­ча пог­ла­жи­ва­ли свои кра­ше­ные бо­ро­ды. Сбор­щик по­вер­нул­ся к страж­ни­кам, ко­то­рые от не­тер­пе­ния дав­но уже прип­ля­сы­ва­ли на мес­те, и по­ше­ве­лил тол­с­ты­ми паль­ца­ми. Это был знак. Страж­ни­ки с ги­ком и во­ем ки­ну­лись к вер­б­лю­дам. В дав­ке и спеш­ке они пе­ре­ру­ба­ли саб­ля­ми во­ло­ся­ные ар­ка­ны, звуч­но вспа­ры­ва­ли тю­ки, выб­ра­сы­ва­ли на до­ро­гу пар­чу, шелк, бар­хат, ящи­ки с пер­цем, ча­ем и ам­б­рой, кув­ши­ны с дра­го­цен­ным ро­зо­вым мас­лом и ти­бет­с­ки­ми ле­кар­с­т­ва­ми.

От ужа­са куп­цы ли­ши­лись язы­ка. Че­рез две ми­ну­ты ос­мотр окон­чил­ся. Страж­ни­ки выс­т­ро­ились по­за­ди сво­его на­чаль­ни­ка. Ха­ла­ты их то­пор­щи­лись и от­ду­ва­лись. На­чал­ся сбор пош­лин за то­ва­ры и за въезд в го­род. У Ход­жи Нас­ред­ди­на то­ва­ров не бы­ло, с не­го по­ла­га­лась пош­ли­на толь­ко за въезд.

— От­ку­да ты при­шел и за­чем? — спро­сил сбор­щик. Пи­сец об­мак­нул в чер­ниль­ни­цу гу­си­ное пе­ро и при­го­то­вил­ся за­пи­сать от­вет Ход­жи Нас­ред­ди­на.

— Я при­ехал из Ис­па­га­ни[1], о прес­вет­лый гос­по­дин. Здесь, в Бу­ха­ре, жи­вут мои род­с­т­вен­ни­ки.

— Так, — ска­зал сбор­щик. — Ты едешь в гос­ти к сво­им род­с­т­вен­ни­кам. Зна­чит, ты дол­жен зап­ла­тить гос­те­вую пош­ли­ну.

— Но я еду к сво­им род­с­т­вен­ни­кам не в гос­ти, — воз­ра­зил Ход­жа Нас­ред­дин. — Я еду по важ­но­му де­лу.

— По де­лу! — вскри­чал сбор­щик, и в гла­зах его мель­к­нул блеск. — Зна­чит, ты едешь в гос­ти и од­нов­ре­мен­но по де­лу! Пла­ти гос­те­вую пош­ли­ну, де­ло­вую пош­ли­ну и по­жер­т­вуй на ук­ра­ше­ние ме­че­тей во сла­ву ал­ла­ха, ко­то­рый сох­ра­нил те­бя в пу­ти от раз­бой­ни­ков.

«Лучше бы он сох­ра­нил ме­ня сей­час, а от раз­бой­ни­ков я бы как-ни­будь и сам убе­рег­ся», — по­ду­мал Ход­жа Нас­ред­дин, но про­мол­чал: он ус­пел под­с­чи­тать, что в этой бе­се­де каж­дое сло­во об­хо­дит­ся ему боль­ше чем в де­сять тань­га. Он раз­вя­зал по­яс и под хищ­ны­ми прис­таль­ны­ми взгля­да­ми страж­ни­ков на­чал от­с­чи­ты­вать пош­ли­ну за въезд в го­род, гос­те­вую пош­ли­ну, де­ло­вую пош­ли­ну и по­жер­т­во­ва­ние на ук­ра­ше­ние ме­че­тей. Сбор­щик гроз­но по­ко­сил­ся на страж­ни­ков, они от­вер­ну­лись. Пи­сец, ут­к­нув­шись в кни­гу, быс­т­ро зас­к­ри­пел пе­ром.

Ходжа Нас­ред­дин рас­п­ла­тил­ся, хо­тел ухо­дить, но сбор­щик за­ме­тил, что в его по­ясе ос­та­лось еще нес­коль­ко мо­нет.

— По­дож­ди, — ос­та­но­вил он Ход­жу Нас­ред­ди­на. — А кто же бу­дет пла­тить пош­ли­ну за тво­его иша­ка? Ес­ли ты едешь в гос­ти к род­с­т­вен­ни­кам, зна­чит, и твой ишак едет в гос­ти к род­с­т­вен­ни­кам.

— Ты прав, о муд­рый на­чаль­ник, — сми­рен­но от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин, сно­ва раз­вя­зы­вая по­яс. — У мо­его иша­ка в Бу­ха­ре дей­с­т­ви­тель­но ве­ли­кое мно­жес­т­во род­с­т­вен­ни­ков, ина­че наш эмир с та­ки­ми по­ряд­ка­ми дав­ным-дав­но по­ле­тел бы с тро­на, а ты, о поч­тен­ный, за свою жад­ность по­пал бы на кол!

Прежде чем сбор­щик опом­нил­ся, Ход­жа Нас­ред­дин вско­чил на иша­ка и, пус­тив его во весь опор, ис­чез в бли­жай­шем пе­ре­ул­ке. «Ско­рее, ско­рее! — го­во­рил он. — При­бавь хо­ду, мой вер­ный ишак, при­бавь хо­ду, ина­че твой хо­зя­ин зап­ла­тит еще од­ну пош­ли­ну — соб­с­т­вен­ной го­ло­вой!»

Ишак у Ход­жи Нас­ред­ди­на был очень ум­ный, все по­ни­мал: он слы­шал сво­ими длин­ны­ми уша­ми гул и смя­те­ние у го­род­с­ких во­рот, кри­ки страж­ни­ков и, не раз­би­рая до­ро­ги, мчал­ся так, что Ход­жа Нас­ред­дин, об­х­ва­тив обе­ими ру­ка­ми его шею и вы­со­ко по­доб­рав но­ги, ед­ва дер­жал­ся в сед­ле. За ним с хрип­лым ла­ем нес­лась це­лая сво­ра со­бак; встреч­ные жа­лись к за­бо­рам и смот­ре­ли вслед, по­ка­чи­вая го­ло­ва­ми.

Тем вре­ме­нем у го­род­с­ких во­рот страж­ни­ки об­ша­ри­ли всю тол­пу, ра­зыс­ки­вая дер­з­ко­го воль­но­дум­ца. Куп­цы, ух­мы­ля­ясь, шеп­та­ли друг дру­гу:

— Вот от­вет, ко­то­рый сде­лал бы честь да­же са­мо­му Ход­же Нас­ред­ди­ну!..

g2

К по­луд­ню весь го­род знал об этом от­ве­те; про­дав­цы на ба­за­ре рас­ска­зы­ва­ли ше­по­том по­ку­па­те­лям, а те пе­ре­да­ва­ли даль­ше, и все го­во­ри­ли при этом: «Вот сло­ва, дос­той­ные са­мо­го Ход­жи Нас­ред­ди­на!»

И ник­то не знал, что эти сло­ва при­над­ле­жа­ли Ход­же Нас­ред­ди­ну, что он сам, зна­ме­ни­тый и нес­рав­нен­ный Ход­жа Нас­ред­дин, бро­дит сей­час по го­ро­ду, го­лод­ный, без гро­ша в кар­ма­не, ра­зыс­ки­вая род­с­т­вен­ни­ков или ста­рых дру­зей, ко­то­рые бы на­кор­ми­ли его и при­юти­ли на пер­вое вре­мя.

Глава третья

Он не на­шел в Бу­ха­ре ни род­с­т­вен­ни­ков, ни ста­рых дру­зей. Он не на­шел да­же от­че­го до­ма, в ко­то­ром ро­дил­ся и вы­рос, иг­рая в те­нис­том са­ду, где в осен­ние проз­рач­ные дни ше­лес­те­ла под вет­ром жел­те­ющая лис­т­ва, спе­лые пло­ды с глу­хим, слов­но бы от­да­лен­ным сту­ком па­да­ли на зем­лю, тон­ки­ми го­ло­са­ми свис­те­ли пти­цы, сол­неч­ные пят­на тре­пе­та­ли на бла­го­ухан­ной тра­ве, гу­де­ли тру­до­лю­би­вые пче­лы, со­би­рая пос­лед­нюю дань с увя­да­ющих цве­тов, за­та­ен­но жур­ча­ла в ары­ке во­да, рас­ска­зы­вая маль­чи­ку свои бес­ко­неч­ные, не­по­нят­ные сказ­ки… Те­перь на этом мес­те был пус­тырь: буг­ры, рыт­ви­ны, цеп­кий чер­то­по­лох, за­коп­чен­ные кир­пи­чи, оп­лы­ва­ющие ос­тат­ки стен, кус­ки ис­т­лев­ших ка­мы­шо­вых ци­но­вок; ни од­ной пти­цы, ни од­ной пче­лы не уви­дел здесь Ход­жа Нас­ред­дин! Толь­ко из-под кам­ней, о ко­то­рые он спот­к­нул­ся, вы­тек­ла вдруг мас­ля­нис­тая длин­ная струя и, тус­к­ло блес­нув на сол­н­це, скры­лась опять под кам­ня­ми, — это бы­ла змея, оди­но­кий и страш­ный жи­тель пус­тын­ных мест, нав­сег­да по­ки­ну­тых че­ло­ве­ком.

Потупившись, Ход­жа Нас­ред­дин дол­го сто­ял в мол­ча­нии; го­ре сжи­ма­ло его сер­д­це.

Он ус­лы­шал за спи­ной дре­без­жа­щий ка­шель и обер­нул­ся.

По тро­пин­ке шел че­рез пус­тырь ка­кой-то ста­рик, сог­бен­ный нуж­дой и за­бо­та­ми. Ход­жа Нас­ред­дин ос­та­но­вил его:

— Мир те­бе, ста­рец, да пош­лет те­бе ал­лах еще мно­го лет здо­ровья и бла­го­ден­с­т­вия. Ска­жи, чей дом сто­ял рань­ше на этом пус­ты­ре?

— Здесь сто­ял дом се­дель­ни­ка Шир-Ма­ме­да, — от­ве­тил ста­рик. — Я ког­да-то хо­ро­шо знал его. Этот Шир-Ма­мед был от­цом зна­ме­ни­то­го Ход­жи Нас­ред­ди­на, о ко­то­ром ты, пут­ник, на­вер­ное, слы­шал не­ма­ло.

— Да, я слы­шал кое-что. Но ска­жи, ку­да де­вал­ся этот се­дель­ник Шир-Ма­мед, отец зна­ме­ни­то­го Ход­жи Нас­ред­ди­на, ку­да де­ва­лась его семья?

— Ти­ше, сын мой. В Бу­ха­ре ты­ся­чи и ты­ся­чи шпи­онов — они мо­гут ус­лы­шать нас, и тог­да мы не обе­рем­ся бе­ды. Ты, на­вер­ное, при­ехал из­да­ле­ка и не зна­ешь, что в на­шем го­ро­де стро­го зап­ре­ще­но упо­ми­нать имя Ход­жи Нас­ред­ди­на, за это са­жа­ют в тюрь­му. Нак­ло­нись ко мне бли­же, и я рас­ска­жу.

Ходжа Нас­ред­дин, скры­вая вол­не­ние, низ­ко приг­нул­ся к не­му.

— Это бы­ло еще при ста­ром эми­ре, — на­чал ста­рик. — Че­рез пол­то­ра го­да пос­ле из­г­на­ния Ход­жи Нас­ред­ди­на по ба­за­ру раз­нес­ся слух, что он вер­нул­ся, тай­но про­жи­ва­ет в Бу­ха­ре и со­чи­ня­ет про эми­ра нас­меш­ли­вые пес­ни. Этот слух до­шел до эмир­с­ко­го двор­ца, страж­ни­ки ки­ну­лись ис­кать Ход­жу Нас­ред­ди­на, но най­ти не мог­ли. Тог­да эмир по­ве­лел схва­тить от­ца Ход­жи Нас­ред­ди­на, двух брать­ев, дя­дю, всех даль­них род­с­т­вен­ни­ков, дру­зей и пы­тать до тех пор, по­ка они не ска­жут, где скры­ва­ет­ся Ход­жа Нас­ред­дин. Сла­ва ал­ла­ху, он пос­лал им столь­ко му­жес­т­ва и твер­дос­ти, что они смог­ли про­мол­чать, и наш Ход­жа Нас­ред­дин не по­пал­ся в ру­ки эми­ру. Но его отец, се­дель­ник Шир-Ма­мед, за­бо­лел пос­ле пы­ток и вско­ре умер, а все род­с­т­вен­ни­ки и друзья по­ки­ну­ли Бу­ха­ру, скры­ва­ясь от эмир­с­ко­го гне­ва, и ник­то не зна­ет, где они сей­час. И тог­да эмир при­ка­зал раз­ру­шить их жи­ли­ща и вы­кор­че­вать са­ды, да­бы ис­т­ре­бить в Бу­ха­ре са­мую па­мять о Ход­же Нас­ред­ди­не.

— За что же их пы­та­ли? — вос­к­лик­нул Ход­жа Нас­ред­дин; сле­зы тек­ли по его ли­цу, но ста­рик ви­дел пло­хо и не за­ме­чал этих слез. — За что их пы­та­ли? Ведь Ход­жи Нас­ред­ди­на в то вре­мя не бы­ло в Бу­ха­ре, я это очень хо­ро­шо знаю!

— Ник­то это­го не зна­ет! — от­ве­тил ста­рик. — Ход­жа Нас­ред­дин по­яв­ля­ет­ся, где за­хо­чет, и ис­че­за­ет, ког­да за­хо­чет. Он вез­де и ниг­де, наш нес­рав­нен­ный Ход­жа Нас­ред­дин!

С эти­ми сло­ва­ми ста­рик, охая и каш­ляя, поб­рел даль­ше, а Ход­жа Нас­ред­дин, зак­рыв ли­цо ру­ка­ми, по­до­шел к сво­ему иша­ку.

g3

Он об­нял иша­ка, при­жал­ся мок­рым ли­цом к его теп­лой, па­ху­чей шее: «Ты ви­дишь, мой доб­рый, мой вер­ный друг, — го­во­рил Ход­жа Нас­ред­дин, — у ме­ня не ос­та­лось ни­ко­го из близ­ких, толь­ко ты пос­то­ян­ный и не­из­мен­ный то­ва­рищ в мо­их ски­та­ни­ях». И, слов­но чув­с­т­вуя го­ре сво­его хо­зя­ина, ишак сто­ял смир­но, не ше­ве­лясь, и да­же пе­рес­тал же­вать ко­люч­ку, ко­то­рая так и ос­та­лась ви­сеть у не­го на гу­бах.

Но че­рез час Ход­жа Нас­ред­дин ук­ре­пил свое сер­д­це, сле­зы вы­сох­ли на его ли­це. «Ни­че­го! — вскри­чал он, силь­но хлоп­нув иша­ка по спи­не. — Ни­че­го! Ме­ня еще не за­бы­ли в Бу­ха­ре, ме­ня зна­ют и пом­нят в Бу­ха­ре, и мы су­ме­ем най­ти здесь дру­зей! И те­перь уж мы со­чи­ним про эми­ра та­кую пес­ню, что он лоп­нет от злос­ти на сво­ем тро­не, и его во­ню­чие киш­ки при­лип­нут к ра­зук­ра­шен­ным сте­нам двор­ца! Впе­ред, мой вер­ный ишак, впе­ред!»

Глава четвертая

Был пос­ле­по­лу­ден­ный душ­ный и ти­хий час. До­рож­ная пыль, кам­ни, гли­ня­ные за­бо­ры и сте­ны — все рас­ка­ли­лось, ды­ша­ло ле­ни­вым жа­ром, и пот на ли­це Ход­жи Нас­ред­ди­на вы­сы­хал рань­ше, чем он ус­пе­вал его вы­те­реть.

Ходжа Нас­ред­дин с вол­не­ни­ем уз­на­вал зна­ко­мые ули­цы, чай­ха­ны и ми­на­ре­ты. Ни­че­го не из­ме­ни­лось за де­сять лет в Бу­ха­ре, все так же об­лез­шие со­ба­ки дре­ма­ли у во­до­емов, и строй­ная жен­щи­на, изог­нув­шись и при­дер­жи­вая смуг­лой ру­кой с нак­ра­шен­ны­ми ног­тя­ми свою чад­ру, пог­ру­жа­ла в тем­ную во­ду уз­кий зве­ня­щий кув­шин. И все так же наг­лу­хо бы­ли за­пер­ты во­ро­та зна­ме­ни­той мед­ре­се Мир-Араб, где под тя­же­лы­ми сво­да­ми ке­лий уче­ные уле­мы[2] и му­дар­ри­сы[3], дав­но по­за­быв­шие цвет ве­сен­ней лис­т­вы, за­пах сол­н­ца и го­вор во­ды, со­чи­ня­ют с го­ря­щи­ми мрач­ным пла­ме­нем гла­за­ми тол­с­тые кни­ги во сла­ву ал­ла­ха, до­ка­зы­вая не­об­хо­ди­мость унич­то­же­ния до седь­мо­го ко­ле­на всех, не ис­по­ве­ду­ющих ис­ла­ма. Ход­жа Нас­ред­дин уда­рил иша­ка пят­ка­ми, про­ез­жая это страш­ное мес­то.

Но где же все-та­ки по­обе­дать? Ход­жа Нас­ред­дин в тре­тий раз со вче­раш­не­го дня пе­ре­вя­зал свой по­яс.

— На­до что-то при­ду­мать, — ска­зал он. — Ос­та­но­вим­ся, мой вер­ный ишак, и по­ду­ма­ем. А вот, кста­ти, чай­ха­на!

Разнуздав иша­ка, он пус­тил его со­би­рать не­до­еден­ный кле­вер у ко­но­вя­зи, а сам, по­доб­рав по­лы ха­ла­та, усел­ся пе­ред ары­ком, в ко­то­ром, буль­кая и пе­нясь на за­во­ро­тах, шла гус­тая от гли­ны во­да. «Ку­да, за­чем и от­ку­да те­чет эта во­да — она не зна­ет и не ду­ма­ет об этом, — го­рес­т­но раз­мыш­лял Ход­жа Нас­ред­дин. — Я то­же не знаю ни сво­его пу­ти, ни от­ды­ха, ни до­ма. За­чем я при­шел в Бу­ха­ру? Ку­да я уй­ду зав­т­ра? И где же раз­до­быть пол­тань­га на обед? Не­уже­ли я опять ос­та­нусь го­лод­ным? Прок­ля­тый сбор­щик пош­лин, он ог­ра­бил ме­ня до­чис­та и еще имел бес­стыд­с­т­во тол­ко­вать мне о раз­бой­ни­ках!»

g4

В эту ми­ну­ту он вдруг уви­дел ви­нов­ни­ка сво­их нес­час­тий. К чай­ха­не подъ­ехал сам сбор­щик пош­лин. Два страж­ни­ка ве­ли под уз­д­цы араб­с­ко­го же­реб­ца, гне­до­го кра­сав­ца с бла­го­род­ным и страс­т­ным ог­нем в тем­ных гла­зах. Он, при­ги­бая шею, не­тер­пе­ли­во пе­ре­би­рал тон­ки­ми но­га­ми, как буд­то ему бы­ло про­тив­но нес­ти на се­бе жир­ную ту­шу сбор­щи­ка.

Стражники поч­ти­тель­но сгру­зи­ли сво­его на­чаль­ни­ка, и он во­шел в чай­ха­ну, где тре­пе­щу­щий от ра­бо­ле­пия чай­хан­щик уса­дил его на шел­ко­вые по­душ­ки, за­ва­рил ему от­дель­но са­мо­го луч­ше­го чаю и по­дал тон­кую пи­алу ки­тай­с­кой ра­бо­ты. «Неп­ло­хо встре­ча­ют его за мои день­ги!» — по­ду­мал Ход­жа Нас­ред­дин.

g5

Сборщик на­лил­ся ча­ем до са­мо­го гор­ла и вско­ре зад­ре­мал на по­душ­ках, на­пол­нив чай­ха­ну со­пе­ни­ем, хра­пом и прич­мо­ки­ва­ни­ями. Все ос­таль­ные гос­ти пе­реш­ли в раз­го­во­рах на ше­пот, бо­ясь пот­ре­во­жить его сон. Страж­ни­ки се­ли над ним — один спра­ва, а дру­гой сле­ва — и от­го­ня­ли ве­точ­ка­ми на­зой­ли­вых мух, по­ка не убе­ди­лись, что сбор­щик ус­нул креп­ко; тог­да они пе­ре­миг­ну­лись, раз­нуз­да­ли ко­ня, бро­си­ли ему сноп кле­ве­ра и, зах­ва­тив с со­бою каль­ян, уш­ли в глубь чай­ха­ны, в тем­но­ту, от­ку­да че­рез ми­ну­ту на Ход­жу Нас­ред­ди­на по­тя­ну­ло слад­ким за­па­хом га­ши­ша: страж­ни­ки на сво­бо­де пре­да­ва­лись по­ро­ку. «Ну, а мне по­ра со­би­рать­ся! — ре­шил Ход­жа Нас­ред­дин, вспом­нив ут­рен­нее прик­лю­че­ние у го­род­с­ких во­рот и опа­са­ясь, что страж­ни­ки, не­ро­вен час, уз­на­ют его. — Но где же все-та­ки дос­та­ну я пол­тань­га? О все­мо­гу­щая судь­ба, столь­ко раз вы­ру­чав­шая Ход­жу Нас­ред­ди­на, об­ра­ти на не­го свой бла­гос­к­лон­ный взор!»

В это вре­мя его ок­лик­ну­ли: «Эй ты, обор­ва­нец!». Он обер­нул­ся и уви­дел на до­ро­ге кры­тую, бо­га­то ра­зук­ра­шен­ную ар­бу, от­ку­да, раз­д­ви­нув за­на­вес­ки, выг­ля­ды­вал че­ло­век в боль­шой чал­ме и до­ро­гом ха­ла­те.

И рань­ше чем этот че­ло­век — бо­га­тый ку­пец или вель­мо­жа — про­из­нес сле­ду­ющее сло­во, Ход­жа Нас­ред­дин уже знал, что его при­зыв к счас­тью не ос­тал­ся без от­ве­та: счас­тье, как всег­да, об­ра­ти­ло к не­му в труд­ную ми­ну­ту свой бла­гос­к­лон­ный взор.

— Мне нра­вит­ся этот же­ре­бец, — над­мен­но ска­зал бо­гач, гля­дя по­верх Ход­жи Нас­ред­ди­на и лю­бу­ясь гне­дым араб­с­ким кра­сав­цем. — Ска­жи мне, про­да­ет­ся ли этот же­ре­бец?

— В ми­ре нет та­ко­го ко­ня, ко­то­рый бы не про­да­вал­ся, — ук­лон­чи­во от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин.

— У те­бя в кар­ма­не, на­вер­ное, не очень мно­го де­нег, — про­дол­жал бо­гач. — Слу­шай вни­ма­тель­но. Я не знаю, чей это же­ре­бец, от­ку­да он и ко­му при­над­ле­жал рань­ше. Я не спра­ши­ваю те­бя об этом. С ме­ня дос­та­точ­но то­го, что, су­дя по тво­ей за­пы­лен­ной одеж­де, ты при­ехал в Бу­ха­ру из­да­ле­ка. С ме­ня это­го дос­та­точ­но. Ты по­нял?

Ходжа Нас­ред­дин, ох­ва­чен­ный ли­ко­ва­ни­ем и вос­хи­ще­ни­ем, кив­нул го­ло­вой: он сра­зу по­нял все и да­же го­раз­до боль­ше, чем хо­тел ему ска­зать бо­гач. Он ду­мал толь­ко об од­ном: что­бы ка­кая-ни­будь глу­пая му­ха не за­пол­з­ла в ноз­д­рю или в гор­тань сбор­щи­ку пош­лин и не раз­бу­ди­ла его. О страж­ни­ках он бес­по­ко­ил­ся мень­ше: они про­дол­жа­ли с ув­ле­че­ни­ем пре­да­вать­ся по­ро­ку, о чем сви­де­тель­с­т­во­ва­ли клу­бы гус­то­го зе­ле­но­го ды­ма, ва­лив­ше­го из тем­но­ты.

— Но ты сам по­ни­ма­ешь, — над­мен­но и важ­но про­дол­жал бо­гач, — что те­бе в тво­ем рва­ном ха­ла­те не по­до­ба­ет ез­дить на та­ком ко­не. Это да­же бы­ло бы опас­ным для те­бя, по­то­му что каж­дый за­дал бы се­бе воп­рос: «Отку­да взял­ся у это­го ни­ще­го та­кой прек­рас­ный же­ре­бец?» — и ты мог бы лег­ко уго­дить в тюрь­му.

— Ты прав, о вы­со­ко­рож­ден­ный! — сми­рен­но от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин. — Конь дей­с­т­ви­тель­но слиш­ком хо­рош для ме­ня. Я в сво­ем рва­ном ха­ла­те всю жизнь ез­жу на иша­ке и да­же не ос­ме­ли­ва­юсь по­ду­мать о том, что­бы сесть на та­ко­го ко­ня.

Ответ его пон­ра­вил­ся бо­га­чу.

— Это хо­ро­шо, что ты при сво­ей бед­нос­ти не ос­леп­лен гор­дос­тью: бед­няк дол­жен быть сми­ре­нен и скро­мен, ибо пыш­ные цве­ты при­су­щи бла­го­род­но­му мин­да­лю, но не при­су­щи убо­гой ко­люч­ке. Те­перь от­веть мне — хо­чешь ли ты по­лу­чить вот этот ко­ше­лек? Здесь ров­но трис­та тань­га се­реб­ром.

— Еще бы! — вос­к­лик­нул Ход­жа Нас­ред­дин, внут­рен­не хо­ло­дея, по­то­му что злов­ред­ная му­ха все-та­ки за­пол­з­ла в ноз­д­рю сбор­щи­ка пош­лин: он чих­нул и за­ше­ве­лил­ся. — Еще бы! Кто от­ка­жет­ся по­лу­чить трис­та тань­га се­реб­ром? Ведь это все рав­но что най­ти ко­ше­лек на до­ро­ге!

— Ну, по­ло­жим, на до­ро­ге ты на­шел сов­сем дру­гое, — от­ве­тил бо­гач, тон­ко улыб­нув­шись. — Но то, что ты на­шел на до­ро­ге, я сог­ла­сен об­ме­нять на се­реб­ро. По­лу­чи свои трис­та тань­га.

Он про­тя­нул Ход­же Нас­ред­ди­ну уве­сис­тый ко­ше­лек и по­дал знак сво­ему слу­ге, ко­то­рый, по­че­сы­вая на­гай­кой спи­ну, мол­ча прис­лу­ши­вал­ся к раз­го­во­ру. Слу­га нап­ра­вил­ся к же­реб­цу. Ход­жа Нас­ред­дин ус­пел за­ме­тить, что слу­га, су­дя по ус­меш­ке на его плос­кой ря­бой ро­же и по бес­по­кой­ным гла­зам, — отъ­яв­лен­ный плут, впол­не дос­той­ный сво­его гос­по­ди­на. «Три плу­та на од­ной до­ро­ге — это слиш­ком мно­го, од­но­му по­ра уби­рать­ся!» — ре­шил Ход­жа Нас­ред­дин. Вос­х­ва­ляя бла­го­чес­тие и щед­рость бо­га­ча, он вско­чил на иша­ка и так силь­но уда­рил его пят­ка­ми, что ишак, нес­мот­ря на всю свою ле­ность, взял сра­зу в га­лоп.

Обернувшись, Ход­жа Нас­ред­дин уви­дел, что ря­бой слу­га при­вя­зы­ва­ет к ар­бе гне­до­го араб­с­ко­го же­реб­ца.

Обернувшись еще раз, он уви­дел, что бо­гач и сбор­щик пош­лин де­рут друг дру­га за бо­ро­ды, а страж­ни­ки тщет­но ста­ра­ют­ся раз­нять их.

Разумный не вме­ши­ва­ет­ся в чу­жую ссо­ру. Ход­жа Нас­ред­дин кру­тил и ви­лял по всем пе­ре­ул­кам, по­ка не по­чув­с­т­во­вал се­бя в бе­зо­пас­нос­ти. Он на­тя­нул по­водья, сдер­жи­вая га­лоп иша­ка.

— По­дож­ди, по­дож­ди, — на­чал он. — Те­перь нам спе­шить не­ку­да…

Вдруг он ус­лы­шал вбли­зи тре­вож­ный, пе­ре­бив­ча­тый цо­кот ко­пыт.

— Эге! Впе­ред, мой вер­ный ишак, впе­ред, вы­ру­чай! — крик­нул Ход­жа Нас­ред­дин, но бы­ло уже поз­д­но: из-за по­во­ро­та на до­ро­гу выс­ко­чил всад­ник.

Это был ря­бой слу­га. Он ска­кал на ло­ша­ди, вып­ря­жен­ной из ар­бы. Бол­тая но­га­ми, он пром­чал­ся ми­мо Ход­жи Нас­ред­ди­на и, кру­то оса­див ло­шадь, пос­та­вил ее по­пе­рек до­ро­ги.

— Про­пус­ти, доб­рый че­ло­век, — крот­ко ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин. — На та­ких уз­ких до­ро­гах нуж­но ез­дить вдоль, а не по­пе­рек.

— Ага! — от­ве­тил слу­га со зло­рад­с­т­вом в го­ло­се. — Ну, те­перь те­бе не ми­но­вать под­зем­ной тюрь­мы! Зна­ешь ли ты, что этот вель­мо­жа, вла­де­лец же­реб­ца, выр­вал у мо­его гос­по­ди­на пол­бо­ро­ды, а мой гос­по­дин раз­бил ему до кро­ви нос. Зав­т­ра же те­бя по­та­щат на эмир­с­кий суд. По­ис­ти­не, участь твоя горь­кая, о че­ло­век!

— Что ты го­во­ришь?! — вос­к­лик­нул Ход­жа Нас­ред­дин. — Из-за че­го же мог­ли так силь­но пос­со­рить­ся эти поч­тен­ные лю­ди? Но за­чем ты ос­та­но­вил ме­ня — я не мо­гу быть судь­ей в их спо­ре! Пус­кай уж они са­ми раз­би­ра­ют­ся как-ни­будь!

— До­воль­но бол­тать! — ска­зал слу­га. — За­во­ра­чи­вай об­рат­но. При­дет­ся те­бе от­ве­тить за это­го же­реб­ца.

— Ка­кой же­ре­бец?

— Ты еще спра­ши­ва­ешь?! Тот са­мый, за ко­то­ро­го ты по­лу­чил от мо­его гос­по­ди­на ко­ше­лек се­реб­ра.

— Кля­нусь ал­ла­хом, ты оши­ба­ешь­ся, — от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин. — Же­ре­бец здесь сов­сем ни при чем. По­су­ди сам — ты ведь слы­шал весь раз­го­вор. Твой гос­по­дин, че­ло­век щед­рый и бла­го­чес­ти­вый, же­лая по­мочь бед­ня­ку, спро­сил: хо­чу ли я по­лу­чить трис­та тань­га се­реб­ром? — и я от­ве­тил, что, ко­неч­но, хо­чу. И он дал мне трис­та тань­га, да прод­лит ал­лах дни его жиз­ни! Но пред­ва­ри­тель­но он ре­шил ис­пы­тать мою скром­ность и мое сми­ре­ние, да­бы убе­дить­ся, что я зас­лу­жи­ваю наг­ра­ды. Он ска­зал: «Я не спра­ши­ваю, чей это же­ре­бец и от­ку­да он» — же­лая про­ве­рить, не на­зо­ву ли я се­бя из лож­ной гор­дос­ти хо­зя­ином это­го же­реб­ца. Я про­мол­чал, и щед­рый, бла­го­чес­ти­вый ку­пец ос­тал­ся до­во­лен этим. По­том он ска­зал, что та­кой же­ре­бец был бы слиш­ком хо­рош для ме­ня, я с ним впол­не сог­ла­сил­ся, и он опять ос­тал­ся до­во­лен. За­тем он ска­зал, что я на­шел на до­ро­ге то, что мо­жет быть об­ме­не­но на се­реб­ро, на­ме­кая этим на мое усер­дие и твер­дость в ис­ла­ме, ко­то­рые я об­рел в сво­их ски­та­ни­ях по свя­тым мес­там. И он тог­да наг­ра­дил ме­ня, да­бы этим бла­го­чес­ти­вым де­лом за­ра­нее об­лег­чить се­бе пе­ре­ход в рай по заг­роб­но­му мос­ту, что лег­че во­ло­са и тонь­ше ос­т­рия ме­ча, как го­во­рит свя­щен­ный ко­ран. В пер­вой же мо­лит­ве я со­об­щу ал­ла­ху о бла­го­чес­ти­вом пос­туп­ке тво­его гос­по­ди­на, да­бы ал­лах за­ра­нее при­го­то­вил для не­го пе­ри­ла на этом мос­ту.

Слуга за­ду­мал­ся, по­том ска­зал с хит­рой ус­меш­кой, от ко­то­рой Ход­же Нас­ред­ди­ну ста­ло как-то не по се­бе:

— Ты прав, о пут­ник! И как это я сра­зу не до­га­дал­ся, что твой раз­го­вор с мо­им хо­зя­ином име­ет столь доб­ро­де­тель­ный смысл! Но ес­ли уж ты ре­шил по­мочь мо­ему гос­по­ди­ну в пе­ре­хо­де по заг­роб­но­му мос­ту, то луч­ше, что­бы пе­ри­ла бы­ли с двух сто­рон. Оно вый­дет креп­че и на­деж­нее. Я то­же с удо­воль­с­т­ви­ем по­мо­лил­ся бы за мо­его гос­по­ди­на, что­бы ал­лах пос­та­вил пе­ри­ла и с дру­гой сто­ро­ны.

— Так по­мо­лись! — вос­к­лик­нул Ход­жа Нас­ред­дин. — Кто ме­ша­ет те­бе? Ты да­же обя­зан это сде­лать. Раз­ве не по­ве­ле­ва­ет ко­ран ра­бам и слу­гам ежед­нев­но мо­лить­ся за сво­их гос­под, не тре­буя осо­бой наг­ра­ды…

— За­во­ра­чи­вай иша­ка! — гру­бо ска­зал слу­га и, тро­нув ло­шадь, при­жал Ход­жу Нас­ред­ди­на к за­бо­ру. — Ну, жи­вее, не зас­тав­ляй ме­ня те­рять по­пус­ту вре­мя!

— По­дож­ди, — то­роп­ли­во прер­вал его Ход­жа Нас­ред­дин. — Я еще не все ска­зал. Я со­би­рал­ся про­честь мо­лит­ву в трис­та слов, по чис­лу тань­га, по­лу­чен­ных мною. Но те­перь я ду­маю, что мож­но обой­тись мо­лит­вой в двес­ти пять­де­сят слов. Пе­ри­ла с мо­ей сто­ро­ны бу­дут толь­ко чуть-чуть по­тонь­ше и по­ко­ро­че. А ты проч­тешь мо­лит­ву в пять­де­сят слов, и пре­муд­рый ал­лах су­ме­ет из тех же бре­вен вык­ро­ить пе­ри­ла на твою сто­ро­ну.

— Как же так? — воз­ра­зил слу­га. — Зна­чит, мои пе­ри­ла бу­дут в пять раз ко­ро­че тво­их?

— Но за­то они бу­дут в са­мом опас­ном мес­те! — с жи­вос­тью до­ба­вил Ход­жа Нас­ред­дин.

— Нет! Я не сог­ла­сен на та­кие ко­ро­тень­кие пе­ри­ла! — ре­ши­тель­но ска­зал слу­га. — Зна­чит, часть мос­та бу­дет не ого­ро­жен­ной! Я весь блед­нею и пок­ры­ва­юсь хо­лод­ным по­том при мыс­ли о страш­ной опас­нос­ти, уг­ро­жа­ющей мо­ему гос­по­ди­ну! Я по­ла­гаю, что мы оба дол­ж­ны про­честь мо­лит­вы по сто пять­де­сят слов, что­бы пе­ри­ла бы­ли с обе­их сто­рон оди­на­ко­вы­ми. Ну, пусть они бу­дут то­нень­кие, за­то с двух сто­рон. А ес­ли ты не сог­ла­сен, то я в этом ви­жу злой умы­сел про­тив мо­его гос­по­ди­на — зна­чит, ты хо­чешь, что­бы он сва­лил­ся с мос­та! И я сей­час по­зо­ву лю­дей, и ты пря­мым хо­дом от­п­ра­вишь­ся в под­зем­ную тюрь­му!

— То­нень­кие пе­ри­ла! — в ярос­ти вскри­чал Ход­жа Нас­ред­дин, чув­с­т­вуя как бы сла­бое по­ше­ве­ли­ва­ние ко­шель­ка в сво­ем по­ясе. — По-тво­ему, дос­та­точ­но ого­ро­дить этот мост пру­ти­ка­ми! Пой­ми же, что пе­ри­ла с од­ной сто­ро­ны дол­ж­ны быть неп­ре­мен­но тол­ще и креп­че, да­бы куп­цу бы­ло за что ух­ва­тить­ся, ес­ли он ос­ту­пит­ся и бу­дет па­дать!

— Са­ма ис­ти­на го­во­рит тво­ими ус­та­ми! — ра­дос­т­но вос­к­лик­нул слу­га. — Пусть они бу­дут тол­ще с мо­ей сто­ро­ны, а я уж не по­жа­лею тру­да и проч­ту мо­лит­ву в двес­ти слов!

— А в трис­та не хо­чешь? — злоб­но ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин.

Они дол­го спо­ри­ли на до­ро­ге. Ред­кие про­хо­жие, слы­шав­шие об­рыв­ки раз­го­во­ра, поч­ти­тель­но кла­ня­лись, при­ни­мая Ход­жу Нас­ред­ди­на и ря­бо­го слу­гу за бла­го­чес­ти­вых па­лом­ни­ков, воз­в­ра­ща­ющих­ся с пок­ло­не­ния свя­тым мес­там.

g6

Когда они рас­ста­ва­лись, ко­ше­лек Ход­жи Нас­ред­ди­на был лег­че на­по­ло­ви­ну: они до­го­во­ри­лись, что мост, ве­ду­щий в рай, дол­жен быть ого­ро­жен для куп­ца с двух сто­рон со­вер­шен­но оди­на­ко­вы­ми по дли­не и проч­нос­ти пе­ри­ла­ми.

— Про­щай, пут­ник, — ска­зал слу­га. — Се­год­ня мы с то­бой со­вер­ши­ли бла­го­чес­ти­вое де­ло.

— Про­щай, доб­рый, пре­дан­ный и доб­ро­де­тель­ный слу­га, столь пе­ку­щий­ся о спа­се­нии ду­ши сво­его хо­зя­ина. Ска­жу еще, что в спо­ре ты не ус­ту­пишь, на­вер­ное, да­же са­мо­му Ход­же Нас­ред­ди­ну.

— По­че­му ты вспом­нил о нем? — нас­то­ро­жил­ся слу­га.

— Да так. Приш­лось к сло­ву, — от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин, по­ду­мав про се­бя: «Эге!.. Да это, ка­жет­ся, не прос­тая пти­ца!»

— Мо­жет быть, ты при­хо­дишь­ся ему ка­ким-ни­будь даль­ним род­с­т­вен­ни­ком? — спро­сил слу­га. — Или зна­ешь ко­го-ни­будь из его род­с­т­вен­ни­ков?

— Нет, я ни­ког­да не встре­чал­ся с ним. И я ни­ко­го не знаю из его род­с­т­вен­ни­ков.

— Ска­жу те­бе на ухо, — слу­га нак­ло­нил­ся в сед­ле, — я при­хо­жусь род­с­т­вен­ни­ком Ход­же Нас­ред­ди­ну. Я его дво­юрод­ный брат. Мы вмес­те про­ве­ли дет­с­кие го­ды.

Ходжа Нас­ред­дин, окон­ча­тель­но ук­ре­пив­шись в сво­их по­доз­ре­ни­ях, ни­че­го не от­ве­тил. Слу­га наг­нул­ся к не­му с дру­гой сто­ро­ны:

— Его отец, два бра­та и дя­дя по­гиб­ли. Ты, на­вер­ное, слы­шал, пут­ник?

Ходжа Нас­ред­дин мол­чал.

— Ка­кое звер­с­т­во со сто­ро­ны эми­ра! — вос­к­лик­нул слу­га ли­це­мер­ным го­ло­сом.

Но Ход­жа Нас­ред­дин мол­чал.

— Все бу­хар­с­кие ви­зи­ри — ду­ра­ки! — ска­зал вдруг слу­га, тре­пе­ща от не­тер­пе­ния и ал­ч­нос­ти, ибо за по­им­ку воль­но­дум­цев по­ла­га­лась от каз­ны боль­шая наг­ра­да.

Но Ход­жа Нас­ред­дин упор­но мол­чал.

— И сам наш прес­вет­лый эмир то­же ду­рак! — ска­зал слу­га. — И еще не­из­вес­т­но, есть ли на не­бе ал­лах или его вов­се не су­щес­т­ву­ет.

Но Ход­жа Нас­ред­дин мол­чал, хо­тя ядо­ви­тый от­вет дав­но ви­сел на са­мом кон­чи­ке его язы­ка. Слу­га, об­ма­нув­ший­ся в сво­их на­деж­дах, с прок­ля­ти­ем уда­рил ло­шадь на­гай­кой и в два прыж­ка ис­чез за по­во­ро­том. Все за­тих­ло. Толь­ко пыль, взме­тен­ная ко­пы­та­ми, ви­лась и зо­ло­ти­лась в не­под­виж­ном воз­ду­хе, про­ни­зан­ная ко­сы­ми лу­ча­ми.

«Ну вот, на­шел­ся все-та­ки род­с­т­вен­ни­чек, — нас­меш­ли­во ду­мал Ход­жа Нас­ред­дин. — Ста­рик не сол­гал мне: шпи­онов дей­с­т­ви­тель­но раз­ве­лось в Бу­ха­ре боль­ше, чем мух, и на­до быть ос­то­рож­нее, ибо ста­рин­ная по­го­вор­ка гла­сит, что про­ви­нив­ший­ся язык от­ру­ба­ют вмес­те с го­ло­вой».

Так ехал он дол­го, то ом­ра­ча­ясь при мыс­ли о сво­ем опус­тев­шем на­по­ло­ви­ну ко­шель­ке, то улы­ба­ясь при вос­по­ми­на­нии о дра­ке сбор­щи­ка пош­лин с над­мен­ным бо­га­чом.

Глава пятая

Достигнув про­ти­во­по­лож­ной час­ти го­ро­да, он ос­та­но­вил­ся, по­ру­чил сво­его иша­ка за­бо­там чай­хан­щи­ка, а сам, не те­ряя вре­ме­ни, от­п­ра­вил­ся в хар­чев­ню.

Там бы­ло тес­но, дым­но и чад­но, сто­ял шум и гам, жар­ко пы­ла­ли пе­чи, и пла­мя их оза­ря­ло пот­ных, ого­лен­ных до по­яса по­ва­ров. Они спе­ши­ли, кри­ча­ли, тол­кая друг дру­га и раз­да­вая под­за­тыль­ни­ки по­ва­ря­там, ко­то­рые с бе­зум­ны­ми гла­за­ми ме­та­лись по всей хар­чев­не, уве­ли­чи­вая дав­ку, гал­деж и су­то­ло­ку. Буль­ка­ли ог­ром­ные кот­лы, нак­ры­тые де­ре­вян­ны­ми пля­шу­щи­ми кру­га­ми, сыт­ный пар сгу­щал­ся под по­тол­ком, где с гу­де­ни­ем ви­лись рои бес­чис­лен­ных мух. В си­зом ча­ду ярос­т­но ши­пе­ло, брыз­га­лось мас­ло, све­ти­лись стен­ки на­ка­лен­ных жа­ро­вен, и жир, ка­пая с вер­те­лов на уг­ли, го­рел си­ним душ­ным ог­нем. Здесь го­то­ви­ли плов, жа­ри­ли шаш­лык, ва­ри­ли тре­бу­ху, пек­ли пи­рож­ки, на­чи­нен­ные лу­ком, пер­цем, мя­сом и кур­дюч­ным са­лом, ко­то­рое, рас­то­пив­шись в пе­чи, прос­ту­па­ло нас­к­возь че­рез тес­то и ки­пе­ло мел­ки­ми пу­зырь­ка­ми. Ход­жа Нас­ред­дин с боль­шим тру­дом отыс­кал мес­то и втис­нул­ся так плот­но, что лю­ди, ко­то­рых сда­вил он сво­ей спи­ной и бо­ка­ми, кряк­ну­ли. Но ник­то не оби­дел­ся и не ска­зал Ход­же Нас­ред­ди­ну ни сло­ва, а сам он и по­дав­но не оби­жал­ся. Он всег­да лю­бил жар­кую дав­ку ба­зар­ных хар­че­вен, весь этот нес­т­рой­ный го­мон, шут­ки, смех, кри­ки, тол­кот­ню, друж­ное со­пе­ние, же­ва­ние и чав­канье со­тен лю­дей, ко­то­рым, пос­ле це­ло­го дня тя­же­лой ра­бо­ты, не­ког­да раз­би­рать­ся в ку­шань­ях: не­сок­ру­ши­мые че­люс­ти все пе­ре­ме­лют — и жи­лы, и хря­щи, а лу­же­ное брю­хо все при­мет, толь­ко по­да­вай, что­бы мно­го бы­ло и де­ше­во! Ход­жа Нас­ред­дин то­же умел за­ку­сить ос­но­ва­тель­но: он съел без пе­ре­дыш­ки три мис­ки лап­ши, три мис­ки пло­ва и еще на­пос­ле­док два де­сят­ка пи­рож­ков, ко­то­рые до­едал че­рез си­лу, вер­ный сво­ему пра­ви­лу ни­ког­да ни­че­го не ос­тав­лять в мис­ке, раз день­ги все рав­но зап­ла­че­ны.

Потом он по­лез к вы­хо­ду и ког­да, ра­бо­тая изо всех сил лок­тя­ми, выб­рал­ся на­ко­нец на воз­дух, то был весь мок­рый. Чле­ны его ос­лаб­ли и рас­то­ми­лись, как буд­то он толь­ко что по­бы­вал в ба­не, в ру­ках у дю­же­го мой­щи­ка. Вя­лым ша­гом, отя­же­лев от еды и жа­ры, нас­ко­ро доб­рал­ся он до чай­ха­ны, а доб­рав­шись — за­ка­зал се­бе чаю и бла­жен­но рас­тя­нул­ся на кош­мах. Ве­ки его смы­ка­лись, в го­ло­ве плы­ли ти­хие при­ят­ные мыс­ли: «У ме­ня сей­час мно­го де­нег; хо­ро­шо бы пус­тить их в обо­рот и от­к­рыть ка­кую-ни­будь мас­тер­с­кую — гор­шеч­ную или се­дель­ную; я ведь знаю эти ре­мес­ла. Хва­тит мне, в са­мом де­ле, ски­тать­ся. Раз­ве я ху­же и глу­пее дру­гих, раз­ве у ме­ня не мо­жет быть доб­рой, кра­си­вой же­ны, раз­ве не мо­жет быть у ме­ня сы­на, ко­то­ро­го но­сил бы я на ру­ках? Кля­нусь бо­ро­дой про­ро­ка, из это­го гор­лас­то­го маль­чиш­ки вый­дет отъ­яв­лен­ный плут, я уж пос­та­ра­юсь пе­ре­дать ему свою муд­рость! Да, ре­ше­но: Ход­жа Нас­ред­дин ме­ня­ет свою бес­по­кой­ную жизнь. Для на­ча­ла я дол­жен ку­пить гор­шеч­ную или се­дель­ную мас­тер­с­кую…»

Он за­нял­ся под­с­че­та­ми. Хо­ро­шая мас­тер­с­кая сто­ила са­мое мень­шее трис­та тань­га, у не­го же бы­ло сто пять­де­сят. С прок­ля­ти­ями он вспо­ми­нал ря­бо­го слу­гу: «Да по­ра­зит ал­лах сле­по­той это­го раз­бой­ни­ка, он от­нял у ме­ня как раз ту по­ло­ви­ну, ко­то­рой не­дос­та­ет сей­час для на­ча­ла!»

И уда­ча опять пос­пе­ши­ла на по­мощь ему. «Двад­цать тань­га!» — вдруг ска­зал кто-то, и вслед за эти­ми сло­ва­ми Ход­жа Нас­ред­дин ус­лы­шал стук кос­тей, бро­шен­ных на мед­ный под­нос.

На краю по­мос­та, у са­мой ко­но­вя­зи, где был при­вя­зан ишак, си­де­ли плот­ным коль­цом лю­ди, а чай­хан­щик сто­ял над ни­ми, заг­ля­ды­вая свер­ху че­рез го­ло­вы.

«Игра! — до­га­дал­ся Ход­жа Нас­ред­дин, при­под­ни­ма­ясь на лок­те. — На­до пос­мот­реть хоть из­да­ли. Сам я, ко­неч­но, иг­рать не бу­ду: я не та­кой ду­рак! Но по­че­му не пос­мот­реть ум­но­му че­ло­ве­ку на ду­ра­ков?»

Он встал и по­до­шел к иг­ра­ющим.

— Глу­пые лю­ди! — ше­по­том ска­зал он чай­хан­щи­ку. — Они рис­ку­ют пос­лед­ним в на­деж­де при­об­рес­ти боль­шее. И раз­ве Ма­го­мет не зап­ре­тил му­суль­ма­нам де­неж­ных игр? Сла­ва бо­гу, я из­бав­лен от этой па­губ­ной страс­ти… Как ве­зет, од­на­ко, это­му ры­же­му иг­ро­ку: он вы­иг­ры­ва­ет чет­вер­тый раз под­ряд… Смот­ри, смот­ри — он в пя­тый раз вы­иг­рал! О бе­зу­мец! Он оболь­щен лож­ным приз­ра­ком бо­гат­с­т­ва, меж­ду тем ни­ще­та уже вы­ры­ла яму на его пу­ти. Что?.. Он в шес­той раз вы­иг­рал!.. Я ни­ког­да еще не ви­дел, что­бы че­ло­ве­ку так вез­ло. Смот­ри, он ста­вит опять! По­ис­ти­не, нет пре­де­ла че­ло­ве­чес­ко­му лег­ко­мыс­лию; не мо­жет же он под­ряд вы­иг­ры­вать! Вот так и гиб­нут лю­ди, по­ве­рив в лож­ное счас­тье! Сле­до­ва­ло бы про­учить это­го ры­же­го. Ну, пусть он толь­ко вы­иг­ра­ет в седь­мой раз, тог­да я сам пос­тав­лю про­тив не­го, хо­тя в ду­ше я враг вся­ких де­неж­ных игр и дав­но бы зап­ре­тил их на мес­те эми­ра!..

Рыжий иг­рок бро­сил кос­ти и в седь­мой раз вы­иг­рал.

Ходжа Нас­ред­дин ре­ши­тель­но шаг­нул впе­ред, раз­д­ви­нул иг­ро­ков и сел в коль­цо.

— Я хо­чу сыг­рать с то­бой, — ска­зал он счас­т­лив­цу, взял кос­ти и быс­т­ро, опыт­ным гла­зом, про­ве­рил их со всех сто­рон.

— Сколь­ко? — спро­сил ры­жий глу­хим го­ло­сом. Его би­ла мел­кая дрожь — он то­ро­пил­ся, же­лая взять как мож­но боль­ше от сво­его ми­мо­лет­но­го счас­тья.

Ходжа Нас­ред­дин в от­вет вы­нул ко­ше­лек, от­ло­жил на вся­кий слу­чай в кар­ман двад­цать пять тань­га, ос­таль­ное вы­сы­пал. Се­реб­ро заз­ве­не­ло и за­пе­ло на мед­ном под­но­се. Иг­ро­ки встре­ти­ли став­ку лег­ким взвол­но­ван­ным гу­лом: на­чи­на­лась боль­шая иг­ра.

Рыжий взял кос­ти и дол­го тряс, не ре­ша­ясь мет­нуть. Все за­та­или ды­ха­ние, да­же ишак вы­тя­нул мор­ду и нас­то­ро­жил уши. Слы­шал­ся толь­ко стук кос­тей в ку­ла­ке ры­же­го иг­ро­ка — боль­ше ни­че­го. И от это­го су­хо­го сту­ка всту­па­ла в жи­вот и в но­ги Ход­жи Нас­ред­ди­на ис­том­ная сла­бость. А ры­жий все тряс, при­дер­жи­вая ру­кав ха­ла­та, и не мог ре­шить­ся.

Наконец он мет­нул. Иг­ро­ки по­да­лись впе­ред и сей­час же от­ки­ну­лись, вздох­нув все ра­зом, еди­ной грудью. Ры­жий поб­лед­нел и зас­то­нал сквозь сжа­тые зу­бы.

На кос­тях бы­ло все­го три оч­ка — вер­ный про­иг­рыш, ибо двой­ка выб­ра­сы­ва­ет­ся так же ред­ко, как и две­над­цать, а все ос­таль­ное го­ди­лось Ход­же Нас­ред­ди­ну.

Встряхивая в ку­ла­ке кос­ти, он мыс­лен­но бла­го­да­рил судь­бу, столь бла­гос­к­лон­ную к не­му в этот день. Но он по­за­был, что судь­ба сво­ен­рав­на и не­пос­то­ян­на и мо­жет с лег­кос­тью из­ме­нить, ес­ли ей слиш­ком на­до­еда­ют. Она ре­ши­ла про­учить са­мо­уве­рен­но­го Ход­жу Нас­ред­ди­на и сво­им ору­ди­ем из­б­ра­ла иша­ка, вер­нее, его хвост, ук­ра­шен­ный на кон­це ко­люч­ка­ми и репь­ями. По­вер­нув­шись за­дом к иг­ра­ющим, ишак взмах­нул хвос­том, за­дел по ру­ке сво­его хо­зя­ина, кос­ти выс­ко­чи­ли, и в тот же миг ры­жий иг­рок с ко­рот­ким, при­ду­шен­ным воп­лем упал на под­нос, нак­рыв со­бою день­ги.

g7

Ходжа Нас­ред­дин выб­ро­сил два оч­ка.

Долго си­дел он, ока­ме­нев, без­звуч­но ше­ве­ля гу­ба­ми, — все ка­ча­лось и плы­ло пе­ред его ос­та­но­вив­шим­ся взо­ром, и стран­ный звон сто­ял в его ушах.

Вдруг он вско­чил, схва­тил пал­ку и на­чал ду­ба­сить иша­ка, бе­гая за ним вок­руг ко­но­вя­зи.

— Прок­ля­тый ишак, о сын гре­ха, о во­ню­чая тварь и по­зор все­го жи­ву­ще­го на зем­ле! — кри­чал Ход­жа Нас­ред­дин. — Ма­ло то­го, что ты иг­ра­ешь в кос­ти на день­ги сво­его хо­зя­ина, но ты еще и про­иг­ры­ва­ешь! Да об­ле­зет твоя под­лая шку­ра, да пош­лет те­бе все­мо­гу­щий ал­лах яму на пу­ти, что­бы ты по­ло­мал свои но­ги; ког­да же ты на­ко­нец из­дох­нешь и я из­бав­люсь от со­зер­ца­ния тво­ей гнус­ной мор­ды?!

Ишак ре­вел, иг­ро­ки хо­хо­та­ли, и гром­че всех — ры­жий, окон­ча­тель­но по­ве­рив­ший в свое счас­тье.

— Сыг­ра­ем еще, — ска­зал он, ког­да Ход­жа Нас­ред­дин, уто­мив­шись и за­пы­хав­шись, от­б­ро­сил пал­ку. — Сыг­ра­ем еще: у те­бя ос­та­лось двад­цать пять тань­га.

При этом он выс­та­вил впе­ред ле­вую но­гу и слег­ка по­ше­ве­лил ею в знак пре­неб­ре­же­ния к Ход­же Нас­ред­ди­ну.

— Что ж, сыг­ра­ем! — от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин, ре­шив, что те­перь уж все рав­но: там, где по­те­ря­ны сто двад­цать тань­га, нет смыс­ла жа­леть пос­лед­ние двад­цать пять.

Он мет­нул неб­реж­но, не гля­дя, — и вы­иг­рал.

— На все! — пред­ло­жил ры­жий, бро­сив на под­нос свой про­иг­рыш.

И Ход­жа Нас­ред­дин вы­иг­рал опять.

Но ры­жий не хо­тел по­ве­рить, что счас­тье по­вер­ну­лось спи­ной к не­му:

— На все!

Так ска­зал он семь раз под­ряд, и все семь раз про­иг­рал. Под­нос был по­лон де­нег. Иг­ро­ки за­мер­ли, — толь­ко блеск в гла­зах сви­де­тель­с­т­во­вал о внут­рен­нем ог­не, по­жи­рав­шем их.

— Ты не мо­жешь вы­иг­ры­вать под­ряд, ес­ли сам шай­тан не по­мо­га­ет те­бе! — вскри­чал ры­жий. — Ты дол­жен ког­да-ни­будь про­иг­рать! Здесь на под­но­се тво­их де­нег ты­ся­ча шес­ть­сот тань­га! Сог­ла­сен ли ты мет­нуть еще раз на все? Вот день­ги, ко­то­рые я при­го­то­вил, что­бы ку­пить зав­т­ра на ба­за­ре то­вар для мо­ей лав­ки, — я став­лю эти день­ги про­тив те­бя!

Он дос­тал ма­лень­кий за­пас­ной ко­ше­лек, на­би­тый зо­ло­том.

— Кла­ди на под­нос свое зо­ло­то! — вскри­чал раз­го­ря­чив­ший­ся Ход­жа Нас­ред­дин.

Никогда еще в этой чай­ха­не не бы­ло та­кой боль­шой иг­ры. Чай­хан­щик за­был о сво­их дав­но вски­пев­ших кум­га­нах, иг­ро­ки ды­ша­ли тя­же­ло и пре­ры­вис­то. Пер­вым бро­сил кос­ти ры­жий и сра­зу заж­му­рил­ся, — он бо­ял­ся взгля­нуть.

— Один­над­цать! — зак­ри­ча­ли все хо­ром. Ход­жа Нас­ред­дин по­нял, что по­гиб: спас­ти его мог­ли толь­ко две­над­цать.

— Один­над­цать! Один­над­цать! — твер­дил в не­ис­то­вой ра­дос­ти ры­жий иг­рок. — Ты ви­дишь — у ме­ня один­над­цать! Ты про­иг­рал! Ты про­иг­рал!

Ходжа Нас­ред­дин, хо­ло­дея, взял кос­ти и уже при­го­то­вил­ся их мет­нуть, но вдруг ос­та­но­вил­ся.

— По­вер­нись-ка за­дом! — ска­зал он иша­ку. — Ты су­мел про­иг­рать на трех оч­ках, су­мей же те­перь вы­иг­рать на один­над­ца­ти, ина­че я не­мед­ля от­ве­ду те­бя на жи­во­дер­ню!

Он взял в ле­вую ру­ку хвост иша­ка и уда­рил се­бя этим хвос­том по пра­вой ру­ке, в ко­то­рой бы­ли за­жа­ты кос­ти.

Всеобщий вопль пот­ряс чай­ха­ну, а сам чай­хан­щик схва­тил­ся за сер­д­це и в из­не­мо­же­нии опус­тил­ся на пол.

На кос­тях бы­ло две­над­цать оч­ков.

Глаза ры­же­го вы­ка­ти­лись из ор­бит, ос­тек­ле­не­ли на блед­ном ли­це. Он мед­лен­но встал и, вос­к­ли­цая: «О, го­ре мне, го­ре!» — вы­шел, по­ша­ты­ва­ясь, из чай­ха­ны.

И го­во­рят, что с тех пор его не ви­де­ли боль­ше в го­ро­де: он убе­жал в пус­ты­ню и там, страш­ный, за­рос­ший весь ди­ким во­ло­сом, бро­дил в пес­ках и ко­лю­чем кус­тар­ни­ке, бес­п­рес­тан­но вос­к­ли­цая: «О, го­ре мне, го­ре!» — по­ка на­ко­нец не был съеден ша­ка­ла­ми. И ник­то не по­жа­лел о нем, по­то­му что он был че­ло­век жес­то­кий и нес­п­ра­вед­ли­вый и при­чи­нил мно­го зла, обыг­ры­вая до­вер­чи­вых прос­та­ков.

А Ход­жа Нас­ред­дин, уло­жив в пе­ре­мет­ные сум­ки вы­иг­ран­ное бо­гат­с­т­во, об­нял иша­ка, креп­ко по­це­ло­вал в теп­лый нос и угос­тил вкус­ны­ми, све­жи­ми ле­пеш­ка­ми, че­му ишак не­ма­ло уди­вил­ся, по­то­му что все­го за пять ми­нут пе­ред этим по­лу­чил от сво­его хо­зя­ина сов­сем дру­гое.

Глава шестая

Памятуя муд­рое пра­ви­ло, что луч­ше дер­жать­ся по­даль­ше от лю­дей, зна­ющих, где ле­жат твои день­ги, Ход­жа Нас­ред­дин не стал за­дер­жи­вать­ся в чай­ха­не и по­ехал на ба­зар­ную пло­щадь. Вре­мя от вре­ме­ни он ог­ля­ды­вал­ся — не сле­дят ли за ним, ибо на ли­цах иг­ро­ков да и са­мо­го чай­хан­щи­ка не ле­жа­ла пе­чать доб­ро­де­те­ли.

Ехать ему бы­ло ра­дос­т­но. Те­перь он смо­жет ку­пить лю­бую мас­тер­с­кую, две мас­тер­с­кие, три мас­тер­с­кие. Так и ре­шил он сде­лать. «Я куп­лю че­ты­ре мас­тер­с­кие: гон­чар­ную, се­дель­ную, пор­т­нов­с­кую и са­пож­ную и по­са­жу в каж­дую по два мас­те­ра, а сам бу­ду толь­ко по­лу­чать день­ги. Че­рез два го­да я раз­бо­га­тею, куп­лю дом с фон­та­на­ми в са­ду, по­ве­шу вез­де зо­ло­тые клет­ки с пев­чи­ми пти­ца­ми, у ме­ня бу­дет две или да­же три же­ны и по три сы­на от каж­дой…»

g8

Он с го­ло­вой пог­ру­зил­ся в сла­дос­т­ную ре­ку меч­та­ний. Меж­ду тем ишак, не чув­с­т­вуя по­водь­ев, вос­поль­зо­вал­ся за­дум­чи­вос­тью хо­зя­ина и, встре­тив на пу­ти мос­тик, не по­шел по не­му, по­доб­но всем дру­гим иша­кам, а свер­нул в сто­ро­ну и, раз­бе­жав­шись, прыг­нул пря­мо че­рез ка­на­ву. «И ког­да мои де­ти вы­рас­тут, я со­бе­ру их и ска­жу… — ду­мал в это вре­мя Ход­жа Нас­ред­дин. — Но по­че­му я ле­чу по воз­ду­ху? Не­уже­ли ал­лах ре­шил прев­ра­тить ме­ня в ан­ге­ла и при­де­лал мне крылья?»

В ту же се­кун­ду ис­к­ры, по­сы­пав­ши­еся из глаз, убе­ди­ли Ход­жу Нас­ред­ди­на, что крыль­ев у не­го нет. Вы­ле­тев из сед­ла, он шлеп­нул­ся на до­ро­гу, са­же­ни на две впе­ре­ди иша­ка.

Когда он с крях­тень­ем и оха­ми встал, весь пе­ре­пач­кан­ный пылью, ишак, лас­ко­во по­ше­ве­ли­вая уша­ми и сох­ра­няя на мор­де са­мое не­вин­ное вы­ра­же­ние, по­до­шел к не­му, как бы приг­ла­шая сно­ва за­нять мес­то в сед­ле.

— О ты, пос­лан­ный мне в на­ка­за­ние за мо­их гре­хи и за гре­хи мо­его от­ца, де­да и пра­де­да, ибо, кля­нусь пра­во­той ис­ла­ма, нес­п­ра­вед­ли­во бы­ло бы столь тяж­ко на­ка­зы­вать че­ло­ве­ка за од­ни толь­ко соб­с­т­вен­ные его гре­хи! — на­чал Ход­жа Нас­ред­дин дро­жа­щим от не­го­до­ва­ния го­ло­сом. — О ты, през­рен­ная по­месь па­ука и ги­ены! О ты, ко­то­рый…

Но тут он осек­ся, за­ме­тив ка­ких-то лю­дей, си­дев­ших не­по­да­ле­ку в те­ни по­лу­раз­ру­шен­но­го за­бо­ра.

Проклятья за­мер­ли на гу­бах Ход­жи Нас­ред­ди­на.

Он по­ни­мал, что че­ло­век, по­пав­ший на ви­ду у дру­гих в смеш­ное и не­поч­тен­ное по­ло­же­ние, дол­жен сам сме­ять­ся гром­че всех над со­бой.

Ходжа Нас­ред­дин под­миг­нул си­дя­щим и ши­ро­ко улыб­нул­ся, по­ка­зав сра­зу все свои зу­бы.

— Эге! — ска­зал он гром­ко и ве­се­ло. — Вот это я слав­но по­ле­тел! Ска­жи­те, сколь­ко раз я пе­ре­вер­нул­ся, а то я сам не ус­пел сос­чи­тать. Ах ты, ша­лу­ниш­ка! — про­дол­жал он, доб­ро­душ­но пох­ло­пы­вая иша­ка ла­донью, в то вре­мя как ру­ки че­са­лись хо­ро­шень­ко от­дуть его плетью, — ах ты, ша­лу­ниш­ка! Он у ме­ня та­кой: чуть за­зе­ва­ешь­ся, и он обя­за­тель­но уж что-ни­будь сот­во­рит!

Ходжа Нас­ред­дин за­лил­ся ве­се­лым сме­хом, но с удив­ле­ни­ем за­ме­тил, что ник­то не вто­рит ему. Все про­дол­жа­ли си­деть с опу­щен­ны­ми го­ло­ва­ми и ом­ра­чен­ны­ми ли­ца­ми, а жен­щи­ны, дер­жав­шие на ру­ках мла­ден­цев, ти­хо пла­ка­ли.

«Здесь что-то не так», — ска­зал се­бе Ход­жа Нас­ред­дин и по­до­шел бли­же.

— Пос­лу­шай, поч­тен­ный ста­рец, — об­ра­тил­ся он к се­до­бо­ро­до­му ста­ри­ку с из­мож­ден­ным ли­цом, — по­ве­дай мне, что слу­чи­лось? По­че­му я не ви­жу улы­бок, не слы­шу сме­ха, по­че­му пла­чут жен­щи­ны? За­чем вы си­ди­те здесь на до­ро­ге в пы­ли и жа­ре, раз­ве не луч­ше си­деть до­ма в прох­ла­де?

— До­ма хо­ро­шо си­деть то­му, у ко­го есть дом, — скор­б­но от­ве­тил ста­рик. — Ах, про­хо­жий, не спра­ши­вай — го­ре ве­ли­ко, а по­мочь ты все рав­но не смо­жешь. Вот я, ста­рый, дрях­лый, мо­лю сей­час бо­га, что­бы он пос­ко­рее пос­лал мне смерть.

— К че­му та­кие сло­ва! — уко­риз­нен­но ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин. — Че­ло­век ни­ког­да не дол­жен ду­мать об этом. По­ве­дай мне свое го­ре и не смот­ри, что я бе­ден с ви­ду. Мо­жет быть, я су­мею по­мочь те­бе.

— Мой рас­сказ бу­дет крат­ким. Все­го час на­зад по на­шей ули­це про­шел рос­тов­щик Джа­фар в соп­ро­вож­де­нии двух эмир­с­ких страж­ни­ков. А я дол­ж­ник рос­тов­щи­ка Джа­фа­ра, и зав­т­ра ут­ром ис­те­ка­ет срок мо­его дол­га. И вот я из­г­нан из сво­его до­ма, в ко­то­ром про­жил всю жизнь, и нет боль­ше у ме­ня семьи и нет уг­ла, где бы мог я прек­ло­нить го­ло­ву… А все иму­щес­т­во мое: дом, сад, скот и ви­ног­рад­ни­ки — бу­дет про­да­но зав­т­ра Джа­фа­ром.

Слезы по­ка­за­лись на гла­зах ста­ри­ка, го­лос дро­жал.

— И мно­го ты ему дол­жен? — спро­сил Ход­жа Нас­ред­дин.

— Очень мно­го, про­хо­жий. Я дол­жен ему двес­ти пять­де­сят тань­га.

— Двес­ти пять­де­сят тань­га! — вос­к­лик­нул Ход­жа Нас­ред­дин. — И че­ло­век же­ла­ет се­бе смер­ти из-за ка­ких-то двух­сот пя­ти­де­ся­ти тань­га! Ну, ну, стой смир­но, — до­ба­вил он, об­ра­ща­ясь к иша­ку и раз­вя­зы­вая пе­ре­мет­ную сум­ку. — Вот те­бе, поч­тен­ный ста­рец, двес­ти пять­де­сят тань­га, от­дай их это­му рос­тов­щи­ку, вы­го­ни его пин­ка­ми из сво­его до­ма и до­жи­вай свои дни в по­кое и бла­го­ден­с­т­вии.

Услышав звон се­реб­ра, все встре­пе­ну­лись, а ста­рик не мог вы­мол­вить сло­ва и толь­ко гла­за­ми, в ко­то­рых свер­ка­ли сле­зы, бла­го­да­рил Ход­жу Нас­ред­ди­на.

— Вот ви­дишь, а ты еще не хо­тел рас­ска­зы­вать о сво­ем го­ре, — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин, от­с­чи­ты­вая пос­лед­нюю мо­не­ту и ду­мая про се­бя: «Ни­че­го, вмес­то вось­ми мас­те­ров я най­му толь­ко семь, с ме­ня и это­го хва­тит!»

Вдруг жен­щи­на, си­дев­шая ря­дом со ста­ри­ком, бро­си­лась в но­ги Ход­же Нас­ред­ди­ну и про­тя­ну­ла к не­му с гром­ким пла­чем сво­его ре­бен­ка.

— Пос­мот­ри! — ска­за­ла она сквозь ры­да­ния. — Он бо­лен, гу­бы его пе­ре­сох­ли и ли­цо пы­ла­ет. И он ум­рет те­перь, мой бед­ный маль­чик, где-ни­будь на до­ро­ге, ибо ме­ня выг­на­ли из мо­его до­ма.

Ходжа Нас­ред­дин взгля­нул на ис­ху­дав­шее, блед­ное ли­чи­ко ре­бен­ка, на его проз­рач­ные ру­ки, по­том об­вел взгля­дом ли­ца си­дя­щих. И ког­да он вгля­дел­ся в эти ли­ца, ис­се­чен­ные мор­щи­на­ми, из­мя­тые стра­да­ни­ем, и уви­дел гла­за, по­тус­к­нев­шие от бес­ко­неч­ных слез, — слов­но го­ря­чий нож вон­зил­ся в его сер­д­це, мгно­вен­ная су­до­ро­га пе­рех­ва­ти­ла гор­ло, кровь жар­кой вол­ной бро­си­лась в ли­цо. Он от­вер­нул­ся.

— Я вдо­ва, — про­дол­жа­ла жен­щи­на. — Мой муж, умер­ший пол­го­да на­зад, был дол­жен рос­тов­щи­ку двес­ти тань­га, и по за­ко­ну долг пе­ре­шел на ме­ня.

— Маль­чик в са­мом де­ле бо­лен, — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин. — И вов­се не сле­ду­ет дер­жать его на сол­н­це­пе­ке, ибо сол­неч­ные лу­чи сгу­ща­ют кровь в жи­лах, как го­во­рит об этом Ави­цен­на, что, ко­неч­но, не по­лез­но маль­чи­ку. Вот те­бе двес­ти тань­га, воз­в­ра­щай­ся ско­рее до­мой, по­ло­жи ему при­моч­ку на лоб; вот те­бе еще пять­де­сят тань­га, что­бы ты мог­ла поз­вать ле­ка­ря и ку­пить ле­кар­с­т­ва.

Про се­бя по­ду­мал: «Мож­но от­лич­но обой­тись и шес­тью мас­те­ра­ми».

Но в но­ги ему рух­нул ог­ром­но­го рос­та бо­ро­да­тый ка­мен­щик, семью ко­то­ро­го зав­т­ра дол­ж­ны бы­ли про­дать в раб­с­т­во за долг рос­тов­щи­ку Джа­фа­ру в че­ты­рес­та тань­га… «Пять мас­те­ров, ко­неч­но, ма­ло­ва­то», — по­ду­мал Ход­жа Нас­ред­дин, раз­вя­зы­вая свою сум­ку. Не ус­пел он ее за­вя­зать, как еще две жен­щи­ны упа­ли на ко­ле­ни пе­ред ним, и рас­ска­зы их бы­ли столь жа­лоб­ны, что Ход­жа Нас­ред­дин, не ко­леб­лясь, на­де­лил их день­га­ми, дос­та­точ­ны­ми для рас­п­ла­ты с рос­тов­щи­ком. Уви­дев, что ос­тав­ших­ся де­нег ед­ва-ед­ва хва­тит на со­дер­жа­ние трех мас­те­ров, он ре­шил, что в та­ком слу­чае не сто­ит и свя­зы­вать­ся с мас­тер­с­ки­ми, и щед­рой ру­кой при­нял­ся раз­да­вать день­ги ос­таль­ным дол­ж­ни­кам рос­тов­щи­ка Джа­фа­ра.

В сум­ке ос­та­лось не боль­ше пя­ти­сот тань­га. И тог­да Ход­жа Нас­ред­дин за­ме­тил в сто­ро­не еще од­но­го че­ло­ве­ка, ко­то­рый не об­ра­тил­ся за по­мощью, хо­тя на ли­це его бы­ло яс­но на­пи­са­но го­ре.

— Эй ты, пос­лу­шай! — поз­вал Ход­жа Нас­ред­дин. — За­чем ты си­дишь здесь? Ведь за то­бой нет дол­га рос­тов­щи­ку?

— Я дол­жен ему, — глу­хо ска­зал че­ло­век. — Зав­т­ра я сам пой­ду в це­пях на не­воль­ни­чий ры­нок.

— По­че­му же ты мол­чал до сих пор?

— О щед­рый, бла­го­де­тель­ный пут­ник, я не знаю, кто ты. Свя­той ли Бо­га­эд­дин, вы­шед­ший из сво­ей гроб­ни­цы, что­бы по­мочь бед­ня­кам, или сам Га­рун-аль-Ра­шид? Я не об­ра­тил­ся к те­бе толь­ко по­то­му, что и без ме­ня ты уже очень силь­но пот­ра­тил­ся, а я дол­жен боль­ше всех — пять­сот тань­га, и я бо­ял­ся, что ес­ли ты дашь мне, то не хва­тит ста­ри­кам и жен­щи­нам.

— Ты спра­вед­лив, бла­го­ро­ден и со­вес­т­лив, — ска­зал рас­т­ро­ган­ный Ход­жа Нас­ред­дин. — Но я то­же спра­вед­лив, бла­го­ро­ден и со­вес­т­лив, и, кля­нусь, ты не пой­дешь зав­т­ра в це­пях на не­воль­ни­чий ры­нок. Дер­жи по­лу!

Он вы­сы­пал из пе­ре­мет­ной сум­ки все день­ги до пос­лед­ней тань­га. Тог­да че­ло­век, при­дер­жи­вая ле­вой ру­кой по­лу ха­ла­та, об­нял пра­вой ру­кой Ход­жу Нас­ред­ди­на и при­пал в сле­зах к его гру­ди.

Ходжа Нас­ред­дин об­вел взгля­дом всех спа­сен­ных лю­дей, уви­дел улыб­ки, ру­мя­нец на ли­цах, блеск в гла­зах.

— А ты в са­мом де­ле здо­ро­во по­ле­тел со сво­его иша­ка, — ска­зал вдруг ог­ром­ный бо­ро­да­тый ка­мен­щик, за­хо­хо­тав, и все ра­зом за­хо­хо­та­ли — муж­чи­ны гру­бы­ми го­ло­са­ми, а жен­щи­ны — тон­ки­ми, и за­улы­ба­лись де­ти, про­тя­ги­вая ру­чон­ки к Ход­же Нас­ред­ди­ну, а сам он сме­ял­ся гром­че всех.

— О! — го­во­рил он, кор­чась от сме­ха, — вы еще не зна­ете, ка­кой это ишак! Это та­кой прок­ля­тый ишак!..

— Нет! — пе­ре­би­ла жен­щи­на с боль­ным ре­бен­ком на ру­ках. — Не го­во­ри так про сво­его иша­ка. Это са­мый ум­ный, са­мый бла­го­род­ный, са­мый дра­го­цен­ный в ми­ре ишак, рав­ных ему ни­ког­да еще не бы­ло и не бу­дет. Я сог­лас­на всю жизнь уха­жи­вать за ним, кор­мить его от­бор­ным зер­ном, ни­ког­да не ут­руж­дать ра­бо­той, чис­тить скреб­ни­цей, рас­че­сы­вать хвост ему греб­нем. Ведь ес­ли бы этот нес­рав­нен­ный и по­доб­ный цве­ту­щей ро­зе ишак, на­пол­нен­ный од­ни­ми лишь доб­ро­де­те­ля­ми, не прыг­нул че­рез ка­на­ву и не выб­ро­сил те­бя из сед­ла, о пут­ник, явив­ший­ся пе­ред на­ми, как сол­н­це во мгле, — ты про­ехал бы ми­мо, не за­ме­тив нас, а мы не пос­ме­ли бы ос­та­но­вить те­бя!

— Она пра­ва, — глу­бо­ко­мыс­лен­но за­ме­тил ста­рик. — Мы во мно­гом обя­за­ны сво­им спа­се­ни­ем это­му иша­ку, ко­то­рый по­ис­ти­не ук­ра­ша­ет со­бою мир и вы­де­ля­ет­ся, как ал­маз, сре­ди всех дру­гих иша­ков.

Все на­ча­ли гром­ко вос­х­ва­лять иша­ка и на­пе­ре­бой со­ва­ли ему ле­пеш­ки, жа­ре­ную ку­ку­ру­зу, су­ше­ные аб­ри­ко­сы и пер­си­ки. Ишак, от­ма­хи­ва­ясь хвос­том от на­зой­ли­вых мух, не­воз­му­ти­мо и важ­но при­ни­мал под­но­ше­ния, од­на­ко за­мор­гал все-та­ки гла­за­ми при ви­де плет­ки, ко­то­рую ис­под­тиш­ка по­ка­зы­вал ему Ход­жа Нас­ред­дин.

Но вре­мя шло сво­им че­ре­дом, уд­ли­ни­лись те­ни, крас­но­ла­пые аис­ты, кри­ча и хло­пая крыль­ями, опус­ка­лись в гнез­да, от­ку­да нав­с­т­ре­чу им тя­ну­лись жад­но рас­к­ры­тые клю­вы птен­цов.

Ходжа Нас­ред­дин на­чал про­щать­ся.

Все кла­ня­лись и бла­го­да­ри­ли его:

— Спа­си­бо те­бе. Ты по­нял на­ше го­ре.

— Еще бы мне не по­нять, — от­ве­тил он, — ес­ли я сам не да­лее как се­год­ня по­те­рял че­ты­ре мас­тер­с­ких, где у ме­ня ра­бо­та­ли во­семь ис­кус­ней­ших мас­те­ров, дом и сад, в ко­то­ром би­ли фон­та­ны и ви­се­ли на де­ревь­ях зо­ло­тые клет­ки с пев­чи­ми пти­ца­ми. Еще бы мне не по­нять!

Старик про­шам­кал сво­им без­зу­бым ртом:

— Мне не­чем от­б­ла­го­да­рить те­бя, пут­ник. Вот един­с­т­вен­ное, что зах­ва­тил я, по­ки­дая дом. Это — ко­ран, свя­щен­ная кни­га; возь­ми ее, и да бу­дет она те­бе пу­те­вод­ным ог­нем в жи­тей­с­ком мо­ре.

Ходжа Нас­ред­дин от­но­сил­ся к свя­щен­ным кни­гам без вся­ко­го поч­те­ния, но, не же­лая оби­деть ста­ри­ка, взял ко­ран, уло­жил в пе­ре­мет­ную сум­ку и вско­чил в сед­ло.

— Имя, имя! — зак­ри­ча­ли все хо­ром. — Ска­жи нам свое имя, что­бы мы зна­ли, ко­го бла­го­да­рить в мо­лит­вах.

— За­чем вам знать мое имя? Ис­тин­ная доб­ро­де­тель не нуж­да­ет­ся в сла­ве, что же ка­са­ет­ся мо­литв, то у ал­ла­ха есть мно­го ан­ге­лов, из­ве­ща­ющих его о бла­го­чес­ти­вых пос­туп­ках… Ес­ли же ан­ге­лы ле­ни­вы и не­ра­ди­вы и спят где-ни­будь на мяг­ких об­ла­ках, вмес­то то­го что­бы вес­ти счет всем бла­го­чес­ти­вым и всем бо­го­хуль­ным де­лам на зем­ле, то мо­лит­вы ва­ши все рав­но не по­мо­гут, ибо ал­лах был бы прос­то глуп, ес­ли бы ве­рил лю­дям на сло­во, не тре­буя под­т­вер­ж­де­ния от до­ве­рен­ных лиц.

Одна из жен­щин вдруг ти­хо ах­ну­ла, за ней — вто­рая, по­том ста­рик, встре­пе­нув­шись, ус­та­вил­ся во все гла­за на Ход­жу Нас­ред­ди­на. Но Ход­жа Нас­ред­дин то­ро­пил­ся и ни­че­го не за­ме­тил.

— Про­щай­те. Да пре­бу­дут мир и бла­го­ден­с­т­вие над ва­ми.

Сопровождаемый бла­гос­ло­ве­ни­ями, он скрыл­ся за по­во­ро­том до­ро­ги.

Оставшиеся мол­ча­ли, в гла­зах у всех све­ти­лась од­на мысль.

Молчание на­ру­шил ста­рик. Он ска­зал про­ник­но­вен­но и тор­жес­т­вен­но:

— Толь­ко один че­ло­век во всем ми­ре мо­жет со­вер­шить та­кой пос­ту­пок, и толь­ко один че­ло­век в ми­ре уме­ет так раз­го­ва­ри­вать, и толь­ко один че­ло­век в ми­ре но­сит в се­бе та­кую ду­шу, свет и теп­ло ко­то­рой обог­ре­ва­ют всех нес­час­т­ных и обез­до­лен­ных, и этот че­ло­век — он, наш…

— Мол­чи! — быс­т­ро пе­ре­бил вто­рой. — Или ты за­был, что за­бо­ры име­ют гла­за, кам­ни име­ют уши, и мно­гие сот­ни со­бак ки­ну­лись бы по его сле­ду.

— Ты прав, — до­ба­вил тре­тий. — Мы дол­ж­ны мол­чать, ибо он хо­дит сей­час по ка­на­ту, и дос­та­точ­но ма­лей­ше­го тол­ч­ка, что­бы по­гу­бить его.

— Пусть мне луч­ше выр­вут язык, чем я про­из­не­су где-ни­будь вслух его имя! — ска­за­ла жен­щи­на с боль­ным ре­бен­ком на ру­ках.

— Я бу­ду мол­чать, — вос­к­лик­ну­ла вто­рая жен­щи­на, — ибо я сог­лас­на ско­рее уме­реть са­ма, чем по­да­рить ему не­ча­ян­но ве­рев­ку!

Так ска­за­ли все, кро­ме бо­ро­да­то­го и мо­гу­че­го ка­мен­щи­ка, ко­то­рый не от­ли­чал­ся ос­т­ро­той ума и, прис­лу­ши­ва­ясь к раз­го­во­рам, ни­как не мог по­нять, по­че­му со­ба­ки дол­ж­ны бе­гать по сле­дам это­го пут­ни­ка, ес­ли он не мяс­ник и не про­да­вец ва­ре­ной тре­бу­хи; ес­ли же этот пут­ник ка­на­то­хо­дец, то по­че­му имя его так зап­рет­но для про­из­не­се­ния вслух, и по­че­му жен­щи­на сог­лас­на ско­рее уме­реть, чем по­да­рить сво­ему спа­си­те­лю ве­рев­ку, столь не­об­хо­ди­мую в его ре­мес­ле? Здесь ка­мен­щик сов­сем уж за­пу­тал­ся, силь­но за­со­пел, шум­но вздох­нул и ре­шил боль­ше не ду­мать, опа­са­ясь сой­ти с ума.

Ходжа Нас­ред­дин уехал тем вре­ме­нем да­ле­ко, а пе­ред его гла­за­ми все сто­яли из­мож­ден­ные ли­ца бед­ня­ков; он вспо­ми­нал боль­но­го ре­бен­ка, ли­хо­ра­доч­ный ру­мя­нец на его ще­ках и за­пек­ши­еся в жа­ру гу­бы, вспо­ми­нал се­ди­ны ста­ри­ка, выб­ро­шен­но­го из род­но­го до­ма, — и ярость под­ни­ма­лась из глу­би­ны его сер­д­ца.

Он не мог уси­деть в сед­ле, спрыг­нул и по­шел ря­дом с иша­ком, от­ш­вы­ри­вая пин­ка­ми по­па­дав­ши­еся под но­ги кам­ни.

— Ну, по­дож­ди, рос­тов­щик, по­дож­ди! — шеп­тал он, и зло­ве­щий огонь раз­го­рал­ся в его чер­ных гла­зах. — Мы встре­тим­ся, и твоя участь бу­дет горь­ка! И ты, эмир, — про­дол­жал он, — тре­пе­щи и блед­ней, эмир, ибо я, Ход­жа Нас­ред­дин, в Бу­ха­ре! О през­рен­ные пи­яв­ки, со­су­щие кровь из мо­его нес­час­т­но­го на­ро­да, о жад­ные ги­ены и во­ню­чие ша­ка­лы, не веч­но вам бла­жен­с­т­во­вать и не веч­но на­ро­ду му­чить­ся! Что же ка­са­ет­ся те­бя, рос­тов­щик Джа­фар, то пусть на ве­ки ве­ков пок­ро­ет­ся мое имя по­зо­ром, ес­ли я не рас­к­ви­та­юсь с то­бой за все го­ре, ко­то­рое при­чи­ня­ешь ты бед­ня­кам!

Глава седьмая

Даже для Ход­жи Нас­ред­ди­на, по­ви­дав­ше­го в жиз­ни мно­гое, этот день — пер­вый день пре­бы­ва­ния на ро­ди­не — был слиш­ком бес­по­ко­ен и бо­гат прик­лю­че­ни­ями. Ход­жа Нас­ред­дин ус­тал и стре­мил­ся ук­рыть­ся ку­да-ни­будь в ти­хое мес­то на от­дых.

— Нет! — вздох­нул он, уви­дев из­да­ли мно­жес­т­во лю­дей, стол­пив­ших­ся вок­руг во­до­ема. — Вид­но, мне се­год­ня не суж­де­но от­дох­нуть! Вон опять что-то слу­чи­лось!

Водоем ле­жал в сто­ро­не от боль­шой до­ро­ги, и Ход­жа Нас­ред­дин мог бы про­ехать ми­мо, но не та­ков был наш Ход­жа Нас­ред­дин, что­бы упус­тить слу­чай вме­шать­ся в спор, скан­дал или дра­ку.

Ишак, в со­вер­шен­с­т­ве изу­чив­ший за дол­гие го­ды ха­рак­тер сво­его гос­по­ди­на, по­вер­нул, не до­жи­да­ясь при­ка­за­ний, к во­до­ему.

— Что слу­чи­лось? Ко­го уби­ли? Ко­го обок­ра­ли? — зак­ри­чал Ход­жа Нас­ред­дин, нап­ра­вив иша­ка в са­мую гу­щу на­ро­да. — А ну-ка рас­сту­пи­тесь! До­ро­гу! До­ро­гу!

Когда он проб­рал­ся сквозь тол­пу и подъ­ехал к са­мо­му краю боль­шо­го, пок­ры­то­го зе­ле­но­ва­той пле­сенью во­до­ема, то уви­дал не­обы­чай­ное. В трех ша­гах от бе­ре­га то­нул че­ло­век. Он то вы­ны­ри­вал, то опять пог­ру­жал­ся, пус­кая со дна боль­шие пу­зы­ри.

На бе­ре­гу су­ети­лось мно­жес­т­во лю­дей; они тя­ну­лись к то­ну­ще­му, ста­ра­ясь ух­ва­тить его за ха­лат, но ру­ки их не дос­та­ва­ли на ка­ких-ни­будь пол-ар­ши­на.

— Да­вай ру­ку! Да­вай! Да­вай! — кри­ча­ли они.

Тонущий слов­но бы не слы­шал. Он не по­да­вал им ру­ки, про­дол­жая рав­но­мер­но пог­ру­жать­ся и сно­ва вы­ны­ри­вать. В со­от­вет­с­т­вии с его стран­с­т­ви­ями на дно и об­рат­но по во­до­ему рас­хо­ди­лись ле­ни­вые вол­ны и с ти­хим плес­ком ли­за­ли бе­рег.

— Стран­но! — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин, наб­лю­дая. — Очень стран­но! Ка­кая мо­жет быть при­чи­на это­му? По­че­му он не про­тя­ги­ва­ет ру­ки? Мо­жет быть, он ис­кус­ный во­до­лаз и ны­ря­ет на спор, но по­че­му тог­да он в ха­ла­те?

Ходжа Нас­ред­дин за­ду­мал­ся. По­ка он ду­мал, то­ну­щий ус­пел вы­ныр­нуть ра­за че­ты­ре, при­чем с каж­дым ра­зом пре­бы­вал на дне все доль­ше и доль­ше.

— Очень стран­но! — пов­то­рил Ход­жа Нас­ред­дин, спе­ши­ва­ясь. — Обож­ди здесь, — об­ра­тил­ся он к иша­ку, — а я по­дой­ду взгля­нуть поб­ли­же.

Тонущий в это вре­мя пог­ру­зил­ся глу­бо­ко и не по­ка­зы­вал­ся так дол­го, что не­ко­то­рые на бе­ре­гу на­ча­ли уже тво­рить за­упо­кой­ные мо­лит­вы. Но вдруг он по­ка­зал­ся опять. «Да­вай ру­ку! Да­вай! Да­вай!» — зак­ри­ча­ли лю­ди, про­тя­ги­вая к не­му ру­ки, но он, пос­мот­рев бе­лы­ми гла­за­ми и не про­тя­нув ру­ки, опять по­шел без­мол­в­но и плав­но ко дну.

— Ах вы, не­до­гад­ли­вые чу­да­ки! — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин. — Раз­ве не ви­ди­те вы по до­ро­го­му ха­ла­ту и по шел­ко­вой чал­ме, что этот че­ло­век — мул­ла или бо­га­тый вель­мо­жа? И не­уже­ли вы до сих пор не изу­чи­ли ха­рак­те­ра мулл и вель­мож и не зна­ете, ка­ким спо­со­бом на­до вы­тас­ки­вать их из во­ды?

— Вы­тас­ки­вай ско­рее, ес­ли ты зна­ешь! — зак­ри­ча­ли в тол­пе. — Спа­сай его, он по­ка­зал­ся. Вы­тас­ки­вай!

— По­дож­ди­те, — от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин. — Я не за­кон­чил еще сво­ей ре­чи. Где, спра­ши­ваю я вас, встре­ча­ли вы мул­лу или вель­мо­жу, ко­то­рый ког­да-ни­будь что-ни­будь ко­му-ни­будь да­вал? За­пом­ни­те, о не­веж­ды: мул­лы и вель­мо­жи ни­ког­да ни­че­го не да­ют, они толь­ко бе­рут. И спа­сать их из во­ды на­до со­от­вет­с­т­вен­но их ха­рак­те­ру. Вот, смот­ри­те!

— Но ты уже опоз­дал, — кри­ча­ли из тол­пы. — Он уже не вы­ныр­нет боль­ше.

— Вы ду­ма­ете, что во­дя­ные ду­хи так лег­ко при­мут к се­бе мул­лу или вель­мо­жу? Вы оши­ба­етесь. Во­дя­ные ду­хи пос­та­ра­ют­ся все­ми си­ла­ми из­ба­вить­ся от не­го.

Ходжа Нас­ред­дин при­сел на кор­точ­ки и стал тер­пе­ли­во ждать, наб­лю­дая за пу­зы­ря­ми, что вос­хо­ди­ли со дна и плы­ли к бе­ре­гу, под­го­ня­емые лег­ким вет­ром.

Наконец что-то тем­ное ста­ло под­ни­мать­ся из глу­би­ны. То­ну­щий по­ка­зал­ся на по­вер­х­нос­ти — в пос­лед­ний раз, ес­ли бы не Ход­жа Нас­ред­дин.

— На! — крик­нул Ход­жа Нас­ред­дин, су­нув ему ру­ку. — На!

Тонущий су­до­рож­но вце­пил­ся в про­тя­ну­тую ру­ку. Ход­жа Нас­ред­дин по­мор­щил­ся от бо­ли.

И по­том на бе­ре­гу дол­го не мог­ли раз­жать паль­цев спа­сен­но­го.

Несколько ми­нут ле­жал он без дви­же­ния, оку­тан­ный во­до­рос­ля­ми и об­леп­лен­ный зло­вон­ной ти­ной, скры­вав­шей чер­ты его ли­ца. По­том изо рта, из но­са, из ушей у не­го хлы­ну­ла во­да.

— Сум­ка! Где моя сум­ка? — прос­то­нал он и не ус­по­ко­ил­ся до тех пор, по­ка не на­щу­пал на бо­ку сум­ку. Тог­да он стрях­нул с се­бя во­до­рос­ли и по­лой ха­ла­та вы­тер ти­ну с ли­ца. И Ход­жа Нас­ред­дин от­шат­нул­ся: нас­толь­ко бе­зоб­раз­но бы­ло это ли­цо с плос­ким пе­ре­шиб­лен­ным но­сом и вы­вер­ну­ты­ми ноз­д­ря­ми, с бель­мом на пра­вом гла­зу. Вдо­ба­вок он был еще и гор­бат.

— Кто мой спа­си­тель? — спро­сил он скри­пу­чим го­ло­сом, об­во­дя стол­пив­ших­ся лю­дей сво­им един­с­т­вен­ным оком.

— Вот он! — за­гу­де­ли все, вы­тал­ки­вая впе­ред Ход­жу Нас­ред­ди­на.

— По­дой­ди сю­да, я воз­наг­ра­жу те­бя. — Спа­сен­ный за­пус­тил ру­ку в свою сум­ку, где еще хлю­па­ла во­да, и дос­тал горсть мок­ро­го се­реб­ра. — Впро­чем, в том, что ты ме­ня вы­та­щил, нет ни­че­го осо­бен­но­го и уди­ви­тель­но­го, я, по­жа­луй, и сам бы вып­лыл, — про­дол­жал он свар­ли­вым го­ло­сом.

Пока он го­во­рил, горсть его — от сла­бос­ти ли, а мо­жет быть, и по дру­гой при­чи­не — пос­те­пен­но раз­жи­ма­лась, и день­ги с ти­хим зво­ном тек­ли сквозь паль­цы об­рат­но в сум­ку. На­ко­нец в ру­ке ос­та­лась од­на мо­не­та — пол­тань­га; он со вздо­хом про­тя­нул мо­не­ту Ход­же Нас­ред­ди­ну:

— Вот те­бе день­ги. Пой­ди на ба­зар и ку­пи мис­ку пло­ва.

— Здесь не хва­тит на мис­ку пло­ва, — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин.

— Ни­че­го, ни­че­го. А ты возь­ми плов без мя­са.

— Те­перь вам по­нят­но, — об­ра­тил­ся Ход­жа Нас­ред­дин к ос­таль­ным, — что я спа­сал его дей­с­т­ви­тель­но в пол­ном со­от­вет­с­т­вии с его ха­рак­те­ром.

Он нап­ра­вил­ся к сво­ему иша­ку.

На пу­ти ос­та­но­вил его че­ло­век — вы­со­кий, то­щий, жи­лис­тый, уг­рю­мо­го и неп­ри­вет­ли­во­го ви­да, с ру­ка­ми, чер­ны­ми от уг­ля и ко­по­ти, с куз­неч­ны­ми кле­ща­ми за по­ясом.

— Что те­бе, куз­нец? — спро­сил Ход­жа Нас­ред­дин.

— Зна­ешь ли ты, — от­ве­тил куз­нец, сме­рив Ход­жу Нас­ред­ди­на с ног до го­ло­вы не­доб­рым взгля­дом, — зна­ешь ли ты, ко­го спас в са­мую пос­лед­нюю ми­ну­ту, пос­ле ко­то­рой его ник­то бы уже не спас? И зна­ешь ли ты, сколь­ко слез проль­ет­ся те­перь из-за тво­его пос­туп­ка и сколь­ко лю­дей по­те­ря­ют свои до­ма, по­ля и ви­ног­рад­ни­ки и пой­дут на не­воль­ни­чий ры­нок, а по­том — в це­пях — по Боль­шой Хи­вин­с­кой до­ро­ге?

Ходжа Нас­ред­дин воз­зрил­ся на не­го с удив­ле­ни­ем:

— Я не по­ни­маю те­бя, куз­нец! Раз­ве дос­той­но че­ло­ве­ка и му­суль­ма­ни­на прой­ти ми­мо то­ну­ще­го, не про­тя­нув ему ру­ку по­мо­щи!

— Что же, по-тво­ему, на­до спа­сать от ги­бе­ли всех ядо­ви­тых змей, всех ги­ен и каж­дую ехид­ну! — вос­к­лик­нул куз­нец и вдруг, со­об­ра­зив что-то, до­ба­вил: — Да здеш­ний ли ты?

— Нет! Я при­ехал из­да­ле­ка.

— Зна­чит, ты не зна­ешь, что спа­сен­ный то­бой че­ло­век — зло­дей и кро­во­пий­ца и каж­дый тре­тий че­ло­век в Бу­ха­ре сто­нет и пла­чет из-за не­го!

Страшная до­гад­ка мель­к­ну­ла в го­ло­ве Ход­жи Нас­ред­ди­на.

— Куз­нец! — ска­зал он дрог­нув­шим го­ло­сом, бо­ясь по­ве­рить в свою до­гад­ку. — Ска­жи мне имя спа­сен­но­го мною!

— Ты спас рос­тов­щи­ка Джа­фа­ра, да бу­дет он прок­лят и в этой и в бу­ду­щей жиз­ни, и да по­ра­зят гной­ные яз­вы все его пле­мя до че­тыр­над­ца­то­го ко­ле­на! — от­ве­тил куз­нец.

— Как! — вскри­чал Ход­жа Нас­ред­дин. — Что ты го­во­ришь, куз­нец! О го­ре мне, о по­зор на мою го­ло­ву! Не­уже­ли я сво­ими ру­ка­ми вы­та­щил из во­ды эту змею! По­ис­ти­не, нет ис­куп­ле­ния та­ко­му гре­ху! О го­ре, о по­зор и нес­час­тье!

Его рас­ка­яние тро­ну­ло куз­не­ца, он нем­но­го смяг­чил­ся:

— Ус­по­кой­ся, пут­ник, те­перь уж ни­че­го не по­де­ла­ешь. И на­до же бы­ло те­бе подъ­ехать как раз в эту ми­ну­ту к во­до­ему. И по­че­му твой ишак не за­уп­ря­мил­ся где-ни­будь и не за­дер­жал­ся в до­ро­ге! За это вре­мя рос­тов­щик как раз ус­пел бы по­то­нуть.

— Этот ишак! — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин. — Ес­ли он и за­дер­жи­ва­ет­ся в до­ро­ге, то для то­го толь­ко, что­бы очис­тить от де­нег мои пе­ре­мет­ные сум­ки: ему, ви­дишь ли, тя­же­ло во­зить их с день­га­ми. А уж ес­ли мне пред­с­то­ит опо­зо­рить се­бя спа­се­ни­ем рос­тов­щи­ка, то мо­жешь не сом­не­вать­ся: этот ишак дос­та­вит на мес­то как раз вов­ре­мя!

— Да! — ска­зал куз­нец. — Но сде­лан­но­го не во­ро­тишь. Не за­го­нять же те­перь рос­тов­щи­ка об­рат­но в пруд!

Ходжа Нас­ред­дин встре­пе­нул­ся.

— Я со­вер­шил не­хо­ро­шее де­ло, но я же ис­п­рав­лю его! Слу­шай, куз­нец! Кля­нусь, что рос­тов­щик Джа­фар бу­дет утоп­лен мною. Кля­нусь бо­ро­дой мо­его от­ца, что он бу­дет утоп­лен мною в этом же са­мом пру­ду! За­пом­ни мою клят­ву, куз­нец! Я ни­ког­да еще не го­во­рил на ве­тер. Рос­тов­щик бу­дет утоп­лен! И ког­да ты об этом ус­лы­шишь на ба­за­ре, знай, что я ис­ку­пил свою ви­ну пе­ред жи­те­ля­ми Бла­го­род­ной Бу­ха­ры!

Глава восьмая

На го­род уже опус­ка­лись су­мер­ки, ког­да Ход­жа Нас­ред­дин доб­рал­ся до ба­зар­ной пло­ща­ди.

Зажигались яр­кие кос­т­ры в чай­ха­нах, и ско­ро вся пло­щадь опо­яса­лась ог­ня­ми. Зав­т­ра пред­с­то­ял боль­шой ба­зар — и один за дру­гим шли мяг­кой пос­тупью вер­б­люжьи ка­ра­ва­ны, ис­че­за­ли в тем­но­те, а воз­дух был все еще по­лон мер­ным, мед­ным и пе­чаль­ным зво­ном бу­бен­цов; и ког­да за­ти­ха­ли в от­да­ле­нии бу­бен­цы од­но­го ка­ра­ва­на, им на сме­ну на­чи­на­ли сто­нать бу­бен­цы дру­го­го, всту­па­юще­го на пло­щадь, и это бы­ло нес­кон­ча­емо, слов­но са­ма тем­но­та над пло­щадью ти­хо зве­не­ла, дро­жа­ла, пе­ре­пол­нив­шись зву­ка­ми, при­не­сен­ны­ми сю­да со всех кон­цов ми­ра. Здесь — не­ви­ди­мые — сто­на­ли бу­бен­цы ин­дий­с­кие и аф­ган­с­кие, ара­вий­с­кие, иран­с­кие и еги­пет­с­кие; Ход­жа Нас­ред­дин все слу­шал и слу­шал и го­тов был слу­шать без кон­ца. Ря­дом в чай­ха­не уда­рил, за­гу­дел бу­бен, ему от­ве­ти­ли стру­ны ду­та­ра. И не­ви­ди­мый пе­вец вы­со­ко под са­мые звез­ды под­нял зве­ня­щий нап­ря­жен­ный го­лос: он пел о сво­ей воз­люб­лен­ной, он жа­ло­вал­ся на нее.

Под эту пес­ню по­шел Ход­жа Нас­ред­дин ис­кать ноч­ле­га.

— У нас на дво­их с иша­ком есть пол­тань­га, — ска­зал он чай­хан­щи­ку.

— Мо­жешь пе­ре­но­че­вать на кош­ме за пол­тань­га, — от­ве­тил чай­хан­щик. — Оде­яла не по­лу­чишь.

— А где мне при­вя­зать иша­ка?

— Вот еще, бу­ду я за­бо­тить­ся о тво­ем иша­ке.

Коновязи око­ло чай­ха­ны не бы­ло. Ход­жа Нас­ред­дин за­ме­тил ка­кую-то же­лез­ную ско­бу, тор­чав­шую из-под по­мос­та. К этой ско­бе он и при­вя­зал иша­ка, не пот­ру­див­шись пос­мот­реть, к че­му же при­де­ла­на ско­ба, по­том во­шел в чай­ха­ну и улег­ся: он очень ус­тал.

Сквозь дре­му он ус­лы­шал вдруг свое имя. Он при­от­к­рыл гла­за.

Неподалеку си­де­ли, соб­рав­шись в кру­жок, и пи­ли чай ка­кие-то лю­ди, при­ехав­шие на ба­зар, — по­гон­щик, пас­тух и два ре­мес­лен­ни­ка. Один из них впол­го­ло­са го­во­рил:

— Рас­ска­зы­ва­ют еще так о Ход­же Нас­ред­ди­не: од­наж­ды в Баг­да­де шел он по ба­за­ру и вдруг ус­лы­шал шум и крик, до­но­сив­ши­еся из хар­чев­ни. Наш Ход­жа Нас­ред­дин, как вам из­вес­т­но, че­ло­век лю­бо­пыт­ный, — он заг­ля­нул в хар­чев­ню. И ви­дит, что тол­с­тый, крас­но­мор­дый хар­чев­ник тря­сет за ши­во­рот ка­ко­го-то ни­ще­го и тре­бу­ет де­нег, а ни­щий не хо­чет пла­тить.

«Что за шум? — спра­ши­ва­ет наш Ход­жа Нас­ред­дин. — Что вы не по­де­ли­ли?»

«Вот этот бро­дя­га, — зак­ри­чал в от­вет хар­чев­ник, — этот през­рен­ный обор­ва­нец и жу­лик за­шел сей­час в мою хар­чев­ню, да от­сох­нут все его внут­рен­нос­ти, вы­нул из-за па­зу­хи ле­пеш­ку и дол­го дер­жал ее над жа­ров­ней, по­ка ле­пеш­ка не про­пи­та­лась нас­к­возь за­па­хом шаш­лы­ка и не ста­ла от это­го вдвое вкус­нее. По­том этот ни­щий сож­рал ле­пеш­ку, а те­перь не хо­чет пла­тить, да вы­па­дут все его зу­бы и об­ле­зет ко­жа!»

«Это прав­да?» — стро­го спро­сил наш Ход­жа Нас­ред­дин у ни­ще­го, ко­то­рый не мог от стра­ха вы­мол­вить сло­ва и толь­ко кив­нул в от­вет го­ло­вой.

«Нехорошо, — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин. — Очень не­хо­ро­шо поль­зо­вать­ся бес­п­лат­но чу­жим доб­ром».

«Ты слы­шишь, обор­ва­нец, что те­бе го­во­рит этот поч­тен­ный и дос­той­ный че­ло­век!» — об­ра­до­вал­ся хар­чев­ник.

«У те­бя есть день­ги?» — об­ра­тил­ся Ход­жа Нас­ред­дин к ни­ще­му. Тот мол­ча дос­тал из кар­ма­на пос­лед­ние ме­дя­ки. Хар­чев­ник уже про­тя­нул свою жир­ную ла­пу за ни­ми.

«Подожди, о поч­тен­ный! — ос­та­но­вил его Ход­жа Нас­ред­дин. — Да­вай-ка сна­ча­ла сю­да твое ухо».

И он дол­го зве­нел за­жа­ты­ми в ку­ла­ке день­га­ми над са­мым ухом хар­чев­ни­ка. А по­том, вер­нув день­ги ни­ще­му, ска­зал:

«Иди с ми­ром, бед­ный че­ло­век!»

«Как! — зак­ри­чал хар­чев­ник. — Но я не по­лу­чил пла­ты!»

«Он зап­ла­тил те­бе пол­нос­тью, и вы в рас­че­те, — от­ве­тил наш Ход­жа Нас­ред­дин. — Он ню­хал, как пах­нет твой шаш­лык, а ты слы­шал, как зве­нят его день­ги».

Все в чай­ха­не так и по­ка­ти­лись со сме­ху. Один пос­пеш­но пре­дуп­ре­дил:

— Ти­ше. А то сра­зу до­га­да­ют­ся, что мы го­во­рим о Ход­же Нас­ред­ди­не.

«Откуда они толь­ко зна­ют? — улы­бал­ся про се­бя Ход­жа Нас­ред­дин. — Это, прав­да, бы­ло не в Баг­да­де, а в Стам­бу­ле, но все рав­но — от­ку­да они зна­ют?»

Начал впол­го­ло­са рас­ска­зы­вать вто­рой — в одеж­де пас­ту­ха и в цвет­ной чал­ме, что вы­да­ва­ло в нем жи­те­ля Ба­дах­ша­на:

— Рас­ска­зы­ва­ют еще и так. Од­наж­ды Ход­жа Нас­ред­дин шел ми­мо ого­ро­да мул­лы. Мул­ла как раз со­би­рал в ме­шок тык­вы и по жад­нос­ти наг­ру­зил ме­шок так, что не мог да­же и под­нять его, не толь­ко нес­ти. Вот сто­ит и ду­ма­ет: «Как же мне дос­та­вить ме­шок до­мой?» Уви­дел про­хо­же­го и об­ра­до­вал­ся:

«Послушай, сын мой. Не возь­мешь­ся ли ты до­нес­ти до мо­его до­ма этот ме­шок?»

А у Ход­жи Нас­ред­ди­на как раз не бы­ло де­нег.

«А сколь­ко ты мне зап­ла­тишь?» — спро­сил он мул­лу.

«О сын мой! На что те­бе день­ги? По­ка ты бу­дешь нес­ти тык­вы, я по до­ро­ге по­ве­даю те­бе три пре­муд­рос­ти, и они сде­ла­ют те­бя счас­т­ли­вым на всю жизнь».

«Интересно, ка­кие пре­муд­рос­ти обе­ща­ет от­к­рыть мне мул­ла?» — ду­ма­ет про се­бя наш Ход­жа Нас­ред­дин.

Его ра­зоб­ра­ло лю­бо­пыт­с­т­во. Он взва­лил на пле­чи ме­шок и по­нес. А до­ро­га кру­то под­ни­ма­лась в го­ру и шла над об­ры­вом. Ког­да Ход­жа Нас­ред­дин ос­та­но­вил­ся от­дох­нуть, мул­ла ска­зал с та­ин­с­т­вен­ным и важ­ным ви­дом:

«Слушай пер­вую пре­муд­рость, и боль­шей не бы­ло в ми­ре ни­ког­да со вре­мен Ада­ма, и ес­ли ты пос­тиг­нешь всю глу­би­ну ее, то это бу­дет рав­но­силь­но поз­на­нию тай­но­го смыс­ла букв — Алиф, Лам, Ра, ко­то­ры­ми Ма­го­мет, про­рок и учи­тель наш, от­к­ры­ва­ет вто­рую су­ру ко­ра­на. Слу­шай вни­ма­тель­но: ес­ли кто-ни­будь те­бе ска­жет, что хо­дить пеш­ком луч­ше, чем ез­дить вер­хом, — ты не верь это­му че­ло­ве­ку. За­пом­ни мои сло­ва и ду­май над ни­ми не­от­с­туп­но днем и ночью — и тог­да ты пос­тиг­нешь зак­лю­ча­ющу­юся в них пре­муд­рость. Но эта пре­муд­рость — нич­то в срав­не­нии со вто­рой пре­муд­рос­тью, ко­то­рую я те­бе по­ве­даю вон у то­го де­ре­ва. Ви­дишь — во-он впе­ре­ди!»

«Ладно! — ду­ма­ет про се­бя Ход­жа Нас­ред­дин. — По­го­ди, мул­ла!»

Обливаясь по­том, он до­та­щил ме­шок до де­ре­ва.

Мулла под­нял па­лец:

«Открой свои уши и вни­май, ибо вто­рая пре­муд­рость вклю­ча­ет в се­бя весь ко­ран и по­ло­ви­ну ша­ри­ата и еще од­ну чет­верть кни­ги та­ри­ка­та[4]. И пос­тиг­ший эту пре­муд­рость ни­ког­да не собь­ет­ся с пу­ти доб­ро­де­те­ли и ни­ког­да не ос­ту­пит­ся на до­ро­ге ис­ти­ны. Пос­та­рай­ся же, о сын мой, по­нять эту пре­муд­рость и ра­дуй­ся, что по­лу­чил ее бес­п­лат­но. Вто­рая пре­муд­рость гла­сит: ес­ли те­бе кто-ни­будь ска­жет, что бед­но­му лег­че жить, чем бо­га­то­му, ты не верь это­му че­ло­ве­ку. Но да­же и эта вто­рая пре­муд­рость — нич­то ря­дом с треть­ей, си­яние ко­то­рой мож­но срав­нить толь­ко с ос­ле­пи­тель­ным блес­ком сол­н­ца и глу­би­ну ко­то­рой мож­но срав­нить толь­ко с глу­би­ной оке­ана. Третью пре­муд­рость я по­ве­даю те­бе у во­рот мо­его до­ма. Идем ско­рее, ибо я уже от­дох­нул».

«Подожди, мул­ла! — от­ве­ча­ет наш Ход­жа Нас­ред­дин. — Я на­пе­ред знаю твою третью пре­муд­рость. Ты хо­чешь у во­рот сво­его до­ма ска­зать мне, что ум­ный че­ло­век всег­да мо­жет зас­та­вить глуп­ца бес­п­лат­но та­щить ме­шок с тык­ва­ми».

Пораженный мул­ла от­шат­нул­ся. Ход­жа Нас­ред­дин сло­во в сло­во уга­дал его третью пре­муд­рость.

«Но пос­лу­шай те­перь, мул­ла, мою од­ну-един­с­т­вен­ную пре­муд­рость, ко­то­рая сто­ит всех тво­их, — про­дол­жал Ход­жа Нас­ред­дин. — И моя пре­муд­рость, кля­нусь Ма­го­ме­том, столь ос­ле­пи­тель­на и столь глу­бо­ка, что вклю­ча­ет в се­бя весь ис­лам с ко­ра­ном, ша­ри­атом, кни­гой та­ри­ка­та и все­ми дру­ги­ми кни­га­ми, и всю буд­дий­с­кую ве­ру, и всю иудей­с­кую ве­ру, и все хрис­ти­ан­с­кие заб­луж­де­ния. Нет, ни­ког­да не бы­ло и не бу­дет впредь пре­муд­рос­ти бо­лее дос­то­вер­ной, чем та, ко­то­рую я по­ве­даю те­бе сей­час, о мул­ла! Но при­го­товь­ся, что­бы не по­ра­зи­ла те­бя слиш­ком эта пре­муд­рость, ибо от нее лег­ко по­те­рять рас­су­док — нас­толь­ко она по­ра­зи­тель­на, ос­ле­пи­тель­на и не­объ­ят­на. Под­го­товь же свой рас­су­док, мул­ла, и слу­шай: ес­ли кто-ни­будь ска­жет те­бе, что эти вот са­мые тык­вы не раз­би­лись — плюнь в ли­цо то­му че­ло­ве­ку, на­зо­ви его лже­цом и про­го­ни из до­ма!»

С эти­ми сло­ва­ми Ход­жа Нас­ред­дин под­нял ме­шок и бро­сил вниз с кру­то­го об­ры­ва.

Тыквы сы­па­лись из меш­ка, пры­га­ли и звуч­но рас­ка­лы­ва­лись, на­ле­тая на кам­ни.

«О го­ре мне! О ве­ли­кий убы­ток и ра­зо­ре­ние!» — зак­ри­чал мул­ла.

И на­чал он кри­чать, при­чи­тать, ца­ра­пать ли­цо, и всем сво­им ви­дом впол­не по­хо­дил на бе­зум­но­го.

«Вот ви­дишь! — по­учи­тель­но мол­вил Ход­жа Нас­ред­дин. — Ведь я пре­дуп­реж­дал, что от мо­ей пре­муд­рос­ти рас­су­док твой мо­жет лег­ко по­му­тить­ся!»

Слушавшие за­ли­лись ве­се­лым сме­хом.

Ходжа Нас­ред­дин, ле­жа в уг­лу на пыль­ной бло­хас­той кош­ме, ду­мал:

«Они и это уз­на­ли! Но от­ку­да? Ведь нас бы­ло толь­ко двое над об­ры­вом, и я ни­ко­му не рас­ска­зы­вал. Ве­ро­ят­но, рас­ска­зал сам мул­ла, до­га­дав­шись впос­лед­с­т­вии, кто та­щил его тык­вы».

Начал тре­тий рас­сказ­чик:

— Од­наж­ды Ход­жа Нас­ред­дин воз­в­ра­щал­ся из го­ро­да в ту­рец­кую де­рев­ню, где тог­да жил; по­чув­с­т­во­вав се­бя утом­лен­ным, он лег от­дох­нуть на бе­рег реч­ки — и не­за­мет­но ус­нул, ове­ва­емый бла­го­ухан­ным ды­ха­ни­ем ве­сен­не­го ве­тер­ка. И прис­ни­лось ему, что он умер. «Если я мертв, — ре­шил про се­бя наш Ход­жа Нас­ред­дин, — то я не дол­жен ше­ве­лить­ся и не дол­жен от­к­ры­вать гла­за». Так и ле­жал он дол­гое вре­мя без дви­же­ния на мяг­кой тра­ве и на­шел, что быть мер­т­вым не так уж пло­хо: ле­жи се­бе да ле­жи бе­зо вся­ких за­бот и хло­пот, что не­от­с­туп­но прес­ле­ду­ют нас в на­шем зем­ном, брен­ном су­щес­т­во­ва­нии.

Мимо шли ка­кие-то пут­ни­ки, уви­де­ли Ход­жу Нас­ред­ди­на.

«Смотрите! — ска­зал один. — Это му­суль­ма­нин».

«Он мертв», — до­ба­вил вто­рой.

«Надо от­нес­ти его в бли­жай­шую де­рев­ню, что­бы его там об­мы­ли и по­хо­ро­ни­ли дос­той­но», — пред­ло­жил тре­тий, наз­вав как раз ту са­мую де­рев­ню, ку­да нап­рав­лял­ся Ход­жа Нас­ред­дин.

Путники сру­би­ли нес­коль­ко мо­ло­дых де­ревь­ев, ус­т­ро­или но­сил­ки и взва­ли­ли на них Ход­жу Нас­ред­ди­на.

Они дол­го нес­ли его, а он ле­жал без дви­же­ния, не от­к­ры­вая глаз, как и по­до­ба­ет мер­т­ве­цу, ду­ша ко­то­ро­го сту­чит­ся уже в две­ри рая.

Вдруг но­сил­ки ос­та­но­ви­лись. Пут­ни­ки на­ча­ли спо­рить — где брод. Один звал нап­ра­во, вто­рой на­ле­во, тре­тий пред­ла­гал ид­ти че­рез реч­ку нап­ря­мик.

Ходжа Нас­ред­дин при­от­к­рыл чуть-чуть один глаз и уви­дел, что пут­ни­ки сто­ят пе­ред са­мым глу­бо­ким, быс­т­рым и опас­ным мес­том ре­ки, где уже не раз то­ну­ли не­ос­то­рож­ные. «О се­бе са­мом я не бес­по­ко­юсь, — по­ду­мал Ход­жа Нас­ред­дин. — Я все рав­но мертв, и мне без­раз­лич­но те­перь, где ле­жать — в мо­ги­ле или на реч­ном дне. Но этих пут­ни­ков сле­ду­ет пре­дуп­ре­дить, ина­че они из-за сво­его вни­ма­ния ко мне мо­гут ли­шить­ся жиз­ни, что бы­ло бы с мо­ей сто­ро­ны чис­тей­шей неб­ла­го­дар­нос­тью».

Он при­под­нял­ся на но­сил­ках и, ука­зы­вая ру­кой в сто­ро­ну бро­да, про­из­нес сла­бым го­ло­сом:

«О пут­ни­ки, ког­да я был жив, то всег­да пе­ре­хо­дил эту реч­ку вон у тех то­по­лей».

И он опять зак­рыл гла­за. Пут­ни­ки, поб­ла­го­да­рив Ход­жу Нас­ред­ди­на за ука­за­ние, по­та­щи­ли но­сил­ки даль­ше, чи­тая гром­ко мо­лит­вы о спа­се­нии его ду­ши.

Пока слу­шав­шие да и сам рас­сказ­чик хо­хо­та­ли, под­тал­ки­вая друг дру­га лок­тя­ми, Ход­жа Нас­ред­дин с не­удо­воль­с­т­ви­ем бор­мо­тал:

— Все пе­рев­ра­ли. Во-пер­вых, мне не прис­ни­лось, что я умер. Не та­кой уж я ду­рак, что­бы не от­ли­чить са­мо­го се­бя жи­во­го от са­мо­го се­бя мер­т­во­го. Я да­же хо­ро­шо пом­ню, что ме­ня все вре­мя ку­са­ла бло­ха и мне от­ча­ян­но хо­те­лось по­че­сать­ся, — раз­ве это не до­ка­зы­ва­ет с пол­ной оче­вид­нос­тью, что я был дей­с­т­ви­тель­но жив, ибо в про­тив­ном слу­чае я, ко­неч­но, не мог бы чув­с­т­во­вать уку­сов бло­хи. Прос­то я ус­тал, и мне не хо­те­лось ид­ти, а эти пут­ни­ки бы­ли ре­бя­та здо­ро­вые: что им сто­ило сде­лать не­боль­шой крюк и от­нес­ти ме­ня в де­рев­ню? Но ког­да они ре­ши­ли пе­ре­хо­дить ре­ку там, где глу­би­на бы­ла в три че­ло­ве­чес­ких рос­та, я их ос­та­но­вил, за­бо­тясь, впро­чем, не столь­ко о сво­ей семье, ибо у ме­ня ее нет, сколь­ко об их семь­ях. И сей­час же я ис­п­ро­бо­вал горь­ко­го пло­да неб­ла­го­дар­нос­ти: вмес­то то­го что­бы ска­зать мне спа­си­бо за сво­ев­ре­мен­ное пре­дуп­реж­де­ние, они выт­рях­ну­ли ме­ня из но­си­лок, бро­си­лись на ме­ня с ку­ла­ка­ми — и, на­вер­ня­ка, силь­но бы из­би­ли ме­ня, ес­ли бы не рез­вость мо­их ног!.. Удив­ля­юсь, до че­го мо­гут лю­ди ис­ка­зить и пе­рев­рать дей­с­т­ви­тель­но слу­чив­ше­еся.

Между тем чет­вер­тый на­чал свой рас­сказ.

— И го­во­рят еще о Ход­же Нас­ред­ди­не та­кое. Он, Ход­жа Нас­ред­дин, жил око­ло по­лу­го­да в од­ной де­рев­не и весь­ма прос­ла­вил­ся меж­ду жи­те­ля­ми на­ход­чи­вос­тью в от­ве­тах и ос­т­ро­тою сво­его ума…

Ходжа Нас­ред­дин нас­то­ро­жил­ся. Где слы­шал он этот го­лос — нег­ром­кий, но внят­ный, с ед­ва за­мет­ной хри­пот­цой? И сов­сем не­дав­но… Мо­жет быть, да­же се­год­ня… Но как ни ста­рал­ся — вспом­нить не мог.

Рассказчик про­дол­жал:

— Гу­бер­на­тор той об­лас­ти нап­ра­вил од­наж­ды в де­рев­ню, где жил Ход­жа Нас­ред­дин, од­но­го из сво­их сло­нов на пос­той и про­кор­м­ле­ние от жи­те­лей. Слон был не­опи­су­емо про­жор­лив. Он съедал за од­ни сут­ки пять­де­сят мер яч­ме­ня, пять­де­сят мер джу­га­ры, пять­де­сят мер ку­ку­ру­зы и сто сно­пов све­же­го кле­ве­ра. Че­рез две не­де­ли жи­те­ли де­рев­ни скор­ми­ли сло­ну все свои за­па­сы, ра­зо­ри­лись и впа­ли в уны­ние. И ре­ши­ли, на­ко­нец, пос­лать Ход­жу Нас­ред­ди­на к са­мо­му гу­бер­на­то­ру с прось­бой, что­бы сло­на уб­ра­ли из де­рев­ни…

И вот они пош­ли к Ход­же Нас­ред­ди­ну, ста­ли его про­сить, он сог­ла­сил­ся, осед­лал сво­его иша­ка, ко­то­рый, как это из­вес­т­но все­му ми­ру, сво­им уп­рям­с­т­вом, злон­ра­ви­ем и ле­нос­тью по­до­бен ша­ка­лу, па­уку, га­дю­ке и ля­гуш­ке, сли­тым во­еди­но, — и, осед­лав его, от­п­ра­вил­ся к гу­бер­на­то­ру, при­чем не за­был уго­во­рить­ся за­ра­нее с жи­те­ля­ми о пла­те за свое де­ло, и пла­ту наз­на­чил столь боль­шую, что мно­гие бы­ли вы­нуж­де­ны про­дать свои до­ма и ос­та­лись ни­щи­ми по ми­лос­ти Ход­жи Нас­ред­ди­на.

— Кгм! — до­нес­лось из уг­ла. Это Ход­жа Нас­ред­дин, во­ро­чав­ший­ся и под­п­ры­ги­вав­ший на кош­ме, с тру­дом удер­жи­вал кло­ко­чу­щую в гру­ди ярость.

Рассказчик про­дол­жал:

— И он, Ход­жа Нас­ред­дин, при­шел во дво­рец и дол­го сто­ял в тол­пе слуг и при­жи­ва­лов, ожи­дая, ког­да си­ятель­ный гу­бер­на­тор, блис­та­ющий ве­ли­ко­ле­пи­ем и мощью, по­доб­но сол­н­цу, соб­ла­го­во­лит об­ра­тить к не­му свой прес­вет­лый взор, из­ли­ва­ющий на од­них — счас­тье, а на дру­гих — ги­бель. И ког­да гу­бер­на­тор, свер­ка­ющий сре­ди ок­ру­жав­ших его, как се­реб­рис­тая лу­на сре­ди звезд или строй­ный бла­го­ухан­ный ки­па­рис сре­ди низ­ко­рос­ло­го кус­тар­ни­ка, соб­ла­го­во­лил ос­час­т­ли­вить Ход­жу Нас­ред­ди­на и об­ра­тил к не­му свой лик, на ко­то­ром бла­го­род­с­т­во и муд­рость со­че­та­лись, как ру­бин и ал­маз в од­ном пер­с­т­не, ког­да, го­во­рю я, гу­бер­на­тор об­ра­тил к не­му свой лик, то от стра­ха и удив­ле­ния пе­ред та­ким ве­ли­ко­ле­пи­ем ко­ле­ни Ход­жи Нас­ред­ди­на зат­ряс­лись, как ша­ка­лий хвост, и кровь ста­ла мед­лен­нее хо­дить в жи­лах, он весь пок­рыл­ся по­том и сде­лал­ся бле­ден как мел.

— Кгм! — до­нес­лось из уг­ла, но рас­сказ­чик не об­ра­тил на это вни­ма­ния и про­дол­жал:

«Что ты хо­чешь?» — спро­сил гу­бер­на­тор бла­го­род­ным и звуч­ным го­ло­сом, на­по­ми­на­ющим ры­ка­ние льва.

Ходжа Нас­ред­дин от стра­ха ед­ва вла­дел язы­ком, го­лос его зву­чал виз­г­ли­во, как лай зло­вон­ной ги­ены.

«О вла­ды­ка! — от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин. — О свет на­шей об­лас­ти, и сол­н­це ее, и лу­на ее, и по­да­тель счас­тья и ра­дос­ти все­му жи­ву­ще­му в на­шей об­лас­ти, выс­лу­шай сво­его през­рен­но­го ра­ба, не­дос­той­но­го да­же вы­ти­рать сво­ей бо­ро­дой по­рог тво­его двор­ца. Ты, о си­ятель­ный, ми­лос­ти­во со­из­во­лил по­мес­тить у нас в де­рев­не од­но­го из тво­их сло­нов на пос­той и про­кор­м­ле­ние от жи­те­лей. Так вот мы нем­но­го не­до­воль­ны».

Губернатор гроз­но сдви­нул бро­ви и стал по­до­бен гро­мо­но­ся­щей ту­че, а Ход­жа Нас­ред­дин скло­нил­ся пе­ред ним до зем­ли, как трос­т­ник пе­ред бу­рей.

«Чем же вы не­до­воль­ны? — спро­сил гу­бер­на­тор. — Да го­во­ри ско­рее! Или язык твой при­сох к тво­ей гряз­ной и под­лой гор­та­ни?!»

«А… ва… ва… — за­ле­пе­тал трус­ли­вый Ход­жа Нас­ред­дин. — Мы не­до­воль­ны, прес­вет­лый по­ве­ли­тель, тем, что слон один-оди­не­ше­нек и очень ску­ча­ет. Бед­ное жи­вот­ное сов­сем ис­то­ми­лось, и все жи­те­ли, гля­дя на его тос­ку, ис­то­ми­лись и из­ве­лись. Вот ме­ня и пос­ла­ли к те­бе, о бла­го­род­ней­ший из бла­го­род­ных, ук­ра­ша­ющий со­бою зем­лю, про­сить, что­бы со­из­во­лил ты ока­зать нам еще од­ну ми­лость и прис­лал бы к сло­ну сло­ни­ху на пос­той и про­кор­м­ле­ние от жи­те­лей».

Губернатор ос­тал­ся прем­но­го до­во­лен та­кой прось­бой и при­ка­зал ее сей­час же ис­пол­нить, при­чем в знак сво­ей ми­лос­ти к Ход­же Нас­ред­ди­ну поз­во­лил ему по­це­ло­вать свой са­пог, что Ход­жа Нас­ред­дин не­мед­лен­но вы­пол­нил с усер­ди­ем столь ве­ли­ким, что са­пог гу­бер­на­то­ра по­ры­жел, а гу­бы Ход­жи Нас­ред­ди­на по­чер­не­ли…

Но в этот миг рас­сказ­чик был прер­ван гро­мо­вым го­ло­сом са­мо­го Ход­жи Нас­ред­ди­на.

— Ты лжешь! — вскри­чал Ход­жа Нас­ред­дин. — Ты лжешь, о бес­стыд­ный, сам по­хо­жий на по­месь ша­ка­ла, па­ука, га­дю­ки и ля­гуш­ки! Это твои гу­бы, гряз­ный, ше­лу­ди­вый пес, и язык твой, и все внут­рен­нос­ти чер­ны от ли­занья са­пог влас­те­ли­нов! Но Ход­жа Нас­ред­дин ни­ког­да и ниг­де еще не скло­нял­ся пе­ред влас­те­ли­на­ми! Ты кле­ве­щешь на Ход­жу Нас­ред­ди­на! Не слу­шай­те его, о му­суль­ма­не, го­ни­те его как лже­ца и очер­ни­те­ля бе­лиз­ны, и пусть през­ре­ние бу­дет его уде­лом. О му­суль­ма­не, от­в­ра­ти­те от не­го гла­за и сер­д­ца ва­ши!

Он ки­нул­ся впе­ред, что­бы соб­с­т­вен­но­руч­но рас­п­ра­вить­ся с кле­вет­ни­ком, и вдруг ос­та­но­вил­ся, уз­нав ря­бое, плос­кое ли­цо и жел­тые, бес­по­кой­ные гла­за. Это был тот са­мый слу­га, ко­то­рый спо­рил с ним в пе­ре­ул­ке из-за дли­ны пе­рил на заг­роб­ном мос­ту.

— Ага! — вскри­чал Ход­жа Нас­ред­дин. — Я уз­нал те­бя, о пре­дан­ный и бла­го­чес­ти­вый слу­га сво­его гос­по­ди­на! И те­перь я знаю, что у те­бя есть еще один хо­зя­ин, имя ко­то­ро­го дер­жишь ты втай­не! А ска­жи-ка, сколь­ко пла­тит те­бе эмир за по­но­ше­ние в чай­ха­нах Ход­жи Нас­ред­ди­на? Сколь­ко пла­тят те­бе за до­но­сы, сколь­ко пла­тят с го­ло­вы каж­до­го пре­дан­но­го то­бой, и каз­нен­но­го, и бро­шен­но­го в под­зем­ную тюрь­му, и за­ко­ван­но­го в це­пи, и про­дан­но­го в раб­с­т­во? Я уз­нал те­бя, эмир­с­кий шпи­он и до­нос­чик!

Шпион, до сих пор сто­яв­ший не­под­виж­но, гля­дя со стра­хом на Ход­жу Нас­ред­ди­на, вдруг уда­рил в ла­до­ши и зак­ри­чал тон­ким го­ло­сом:

— Стра­жа, сю­да!

Ходжа Нас­ред­дин ус­лы­шал, как бе­жит в тем­но­те стра­жа, гре­мят копья, зве­нят щи­ты. Не те­ряя вре­ме­ни, он прыг­нул в сто­ро­ну, сбив на зем­лю ря­бо­го шпи­она, прег­раж­дав­ше­го путь.

Но здесь он ус­лы­шал то­пот страж­ни­ков, бе­жав­ших с дру­го­го кон­ца пло­ща­ди.

Куда бы ни бро­сал­ся он — пов­сю­ду на­ты­кал­ся на стра­жу. И бы­ла ми­ну­та, ког­да он ду­мал, что уже не выр­вет­ся.

— Го­ре мне! Я по­пал­ся! — гром­ким го­ло­сом зак­ри­чал он. — Про­щай, мой вер­ный ишак!

Но здесь про­изош­ло не­ожи­дан­ное и уди­ви­тель­ное со­бы­тие, па­мять о ко­то­ром до сих пор жи­ва в Бу­ха­ре и ни­ког­да не ум­рет, ибо ве­ли­ко бы­ло смя­те­ние и ве­ли­ки раз­ру­ше­ния.

Ишак, ус­лы­шав го­рес­т­ные воз­г­ла­сы сво­его хо­зя­ина, нап­ра­вил­ся к не­му, но сле­дом по­та­щил­ся из-под по­мос­та ог­ром­ный ба­ра­бан. Ход­жа Нас­ред­дин, не ра­зоб­рав в тем­но­те, при­вя­зал иша­ка к же­лез­ной ско­бе ба­ра­ба­на, ко­то­рым чай­хан­щик со­зы­вал по боль­шим праз­д­ни­кам гос­тей в свою чай­ха­ну. Ба­ра­бан за­це­пил­ся за ка­мень и грох­нул; ишак ог­ля­нул­ся, а ба­ра­бан грох­нул еще — и тог­да ишак, во­об­ра­зив, что это злые ду­хи, рас­п­ра­вив­шись с Ход­жой Нас­ред­ди­ном, под­би­ра­ют­ся те­перь и к его се­рой шку­ре, в ужа­се за­ре­вел, под­нял хвост и ки­нул­ся бе­жать че­рез пло­щадь.

— Прок­лятье! Мой ба­ра­бан! — за­во­пил чай­хан­щик, ки­да­ясь в по­го­ню.

Тщетно! Ишак мчал­ся как ве­тер, как бу­ря, но чем быс­т­рее он мчал­ся, тем ярос­т­нее, ужас­нее и ог­лу­ши­тель­нее гро­хо­тал сза­ди ба­ра­бан, под­п­ры­ги­вая на кам­нях и коч­ках. Лю­ди в чай­ха­нах вспо­ло­ши­лись, на­ча­ли тре­вож­но пе­рек­ли­кать­ся, спра­ши­вать — по­че­му так гу­дит в не­по­ло­жен­ный час ба­ра­бан, что слу­чи­лось?

А в это вре­мя на пло­щадь как раз всту­па­ли пос­лед­ние пять­де­сят вер­б­лю­дов, гру­жен­ные по­су­дой и лис­то­вой медью. Уви­дев не­су­ще­еся на них в тем­но­те что-то страш­ное, ре­ву­щее, круг­лое, пры­га­ющее и гро­хо­чу­щее, вер­б­лю­ды обе­зу­ме­ли от ужа­са и бро­си­лись врас­сып­ную, ро­няя по­су­ду и гре­мя­щую медь.

Через ми­ну­ту вся пло­щадь и все при­ле­га­ющие ули­цы бы­ли ох­ва­че­ны ве­ли­ким ужа­сом и не­бы­ва­лым смя­те­ни­ем: гро­хот, звон, гром, ржа­ние, рев, лай, вой, треск и дре­без­жа­ние — все это сли­ва­лось в ка­кой-то ад­с­кий гул, и ник­то не мог ни­че­го по­нять; мно­гие сот­ни вер­б­лю­дов, ло­ша­дей, иша­ков, сор­вав­ших­ся с при­вя­зи, но­си­лись во мра­ке, гре­мя по раз­б­ро­сан­ным всю­ду мед­ным лис­там, а по­гон­щи­ки во­пи­ли и ме­та­лись, раз­ма­хи­вая фа­ке­ла­ми. От страш­но­го шу­ма лю­ди про­сы­па­лись, вска­ки­ва­ли и по­лу­го­лые бе­жа­ли, са­ми не зная ку­да, на­тал­ки­ва­ясь друг на дру­га, ог­ла­шая тем­но­ту кри­ка­ми от­ча­яния и скор­би, так как ду­ма­ли, что нас­тал ко­нец све­та. За­ора­ли и зах­ло­па­ли крыль­ями пе­ту­хи. Смя­те­ние рос­ло, ох­ва­ты­вая весь ог­ром­ный го­род до са­мых ок­ра­ин, — и вот уда­ри­ли пуш­ки на го­род­с­кой сте­не, ибо го­род­с­кая стра­жа ре­ши­ла, что в Бу­ха­ру вор­вал­ся неп­ри­ятель, и уда­ри­ли пуш­ки во двор­це, ибо двор­цо­вая стра­жа ре­ши­ла, что на­чал­ся бунт; со всех бес­чис­лен­ных ми­на­ре­тов по­нес­лись над­рыв­ные, тре­вож­ные го­ло­са му­эд­зи­нов, — все пе­ре­ме­ша­лось, и ник­то не знал, ку­да бе­жать и что де­лать! А в са­мой кро­меш­ной гу­ще, лов­ко увер­ты­ва­ясь от обе­зу­мев­ших ло­ша­дей и вер­б­лю­дов, бе­гал Ход­жа Нас­ред­дин, прес­ле­дуя по гро­хо­ту ба­ра­ба­на сво­его иша­ка, но так и не мог пой­мать, по­ка не обор­ва­лась ве­рев­ка и ба­ра­бан не от­ле­тел в сто­ро­ну, под но­ги вер­б­лю­дам, ко­то­рые ри­ну­лись от не­го, сок­ру­шая с трес­ком на­ве­сы, са­раи, чай­ха­ны и лав­ки.

g9

Долго бы приш­лось Ход­же Нас­ред­ди­ну ло­вить иша­ка, ес­ли бы они не стол­к­ну­лись слу­чай­но нос к но­су. Ишак был весь в мы­ле и дро­жал.

— Пой­дем, пой­дем ско­рее, здесь что-то че­рес­чур шум­но для нас, — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин, утас­ки­вая за со­бой иша­ка. — Уди­ви­тель­но, что мо­жет нат­во­рить в боль­шом го­ро­де один ма­лень­кий ишак, ес­ли к не­му при­вя­зать ба­ра­бан! По­лю­буй­ся, что ты на­де­лал! Прав­да, ты спас ме­ня от страж­ни­ков, но я все-та­ки жа­лею бед­ных жи­те­лей Бу­ха­ры: им хва­тит те­перь раз­би­рать­ся до ут­ра. Где же най­ти нам ти­хий, уеди­нен­ный уго­лок?

Ходжа Нас­ред­дин ре­шил пе­ре­но­че­вать на клад­би­ще, спра­вед­ли­во рас­су­див, что ка­кое бы ни под­ня­лось смя­те­ние, усоп­шие все рав­но не бу­дут бе­гать, во­пить, кри­чать и раз­ма­хи­вать фа­ке­ла­ми.

Так Ход­жа Нас­ред­дин, воз­му­ти­тель спо­кой­с­т­вия и се­ятель раз­до­ров, за­кон­чил, впол­не дос­той­но сво­его ти­ту­ла, пер­вый день пре­бы­ва­ния в род­ном го­ро­де. При­вя­зав к од­но­му из над­г­ро­бий иша­ка, он удоб­но ус­т­ро­ил­ся на мо­ги­ле и ско­ро ус­нул. А в го­ро­де еще дол­го про­дол­жа­лось смя­те­ние — шум, гул, кри­ки, звон и пу­шеч­ная паль­ба.

Глава девятая

Но как толь­ко заб­рез­жил рас­свет, по­тус­к­не­ли звез­ды и выс­ту­пи­ли из тем­но­ты не­яс­ные очер­та­ния пред­ме­тов — на пло­щадь выш­ли мно­гие сот­ни ме­тель­щи­ков, му­сор­щи­ков, плот­ни­ков и гли­но­бит­чи­ков; они друж­но взя­лись за ра­бо­ту: под­ня­ли оп­ро­ки­ну­тые на­ве­сы, по­чи­ни­ли мос­ты, за­де­ла­ли про­ло­мы в за­бо­рах, соб­ра­ли все щеп­ки и че­реп­ки, — и пер­вые лу­чи сол­н­ца уже не зас­та­ли в Бу­ха­ре ни­ка­ких сле­дов ноч­но­го смя­те­ния.

И на­чал­ся ба­зар.

Когда Ход­жа Нас­ред­дин, хо­ро­шо выс­пав­ший­ся в те­ни мо­гиль­но­го па­мят­ни­ка, при­ехал на пло­щадь, она уже вся гу­де­ла, вол­но­ва­лась и дви­га­лась, за­топ­лен­ная из кон­ца в ко­нец раз­ноп­ле­мен­ной, раз­но­языч­ной, мно­гоц­вет­ной тол­пой. «До­ро­гу! До­ро­гу!» — кри­чал Ход­жа Нас­ред­дин, но да­же сам с тру­дом раз­ли­чал свой го­лос в ты­ся­чах дру­гих го­ло­сов, ибо кри­ча­ли все: куп­цы, по­гон­щи­ки, во­до­но­сы, ци­рюль­ни­ки, бро­дя­чие дер­ви­ши, ни­щие, ба­зар­ные зу­бо­де­ры, пот­ря­сав­шие ржа­вы­ми и страш­ны­ми ору­ди­ями сво­его ре­мес­ла. Раз­ноц­вет­ные ха­ла­ты, чал­мы, по­по­ны, ков­ры, ки­тай­с­кая речь, араб­с­кая, ин­дус­ская, мон­голь­с­кая и еще мно­жес­т­во вся­ких на­ре­чий — все это сли­лось во­еди­но, ка­ча­лось, дви­га­лось, гу­де­ло, и под­ни­ма­лась пыль, и за­му­ти­лось не­бо, а на пло­щадь бес­ко­неч­ны­ми по­то­ка­ми при­бы­ва­ли но­вые сот­ни лю­дей, рас­к­ла­ды­ва­ли то­ва­ры и при­со­еди­ня­ли свои го­ло­са к об­ще­му ре­ву. Гон­ча­ры вы­би­ва­ли па­лоч­ка­ми звон­кую дробь на сво­их гор­ш­ках и хва­та­ли про­хо­жих за по­лы ха­ла­тов, уго­ва­ри­вая пос­лу­шать и, пле­нив­шись чис­то­тою зво­на, ку­пить; в че­кан­ном ря­ду нес­тер­пи­мо для глаз си­яла медь, воз­дух сто­нал от го­во­ра ма­лень­ких мо­ло­точ­ков, ко­то­ры­ми мас­те­ра вы­би­ва­ли узо­ры на под­но­сах и кув­ши­нах, рас­х­ва­ли­вая гром­ки­ми го­ло­са­ми свое ис­кус­ство и по­но­ся ис­кус­ство со­се­дей. Юве­ли­ры пла­ви­ли в ма­лень­ких гор­нах се­реб­ро, тя­ну­ли зо­ло­то, шли­фо­ва­ли на ко­жа­ных кру­гах дра­го­цен­ные ин­дий­с­кие са­моц­ве­ты, лег­кий ве­тер по­рой до­но­сил сю­да гус­тую вол­ну бла­го­уха­ний из со­сед­не­го ря­да, где тор­го­ва­ли ду­ха­ми, ро­зо­вым мас­лом, ам­б­рой, мус­ку­сом и раз­лич­ны­ми пря­нос­тя­ми; в сто­ро­ну ухо­дил нес­кон­ча­емый ков­ро­вый ряд — пес­т­рый, узор­ный, цве­тис­тый, ра­зук­ра­шен­ный пер­сид­с­ки­ми, да­мас­ски­ми, те­кин­с­ки­ми ков­ра­ми, каш­гар­с­ки­ми па­ла­са­ми, цвет­ны­ми по­по­на­ми, до­ро­ги­ми и де­ше­вы­ми, для прос­тых ко­ней и для бла­го­род­ных.

Потом Ход­жа Нас­ред­дин ми­но­вал шел­ко­вый ряд, се­дель­ный, ору­жей­ный и кра­силь­ный ря­ды, не­воль­ни­чий ры­нок, шер­с­то­бит­ный двор — и все это бы­ло толь­ко на­ча­лом ба­за­ра, а даль­ше тя­ну­лись еще сот­ни раз­лич­ных ря­дов; и чем глуб­же в тол­пу про­би­вал­ся на сво­ем иша­ке Ход­жа Нас­ред­дин, тем ог­лу­ши­тель­нее во­пи­ли, кри­ча­ли, спо­ри­ли, тор­го­ва­ли вок­руг; да, это был все тот же ба­зар, зна­ме­ни­тый и нес­рав­нен­ный бу­хар­с­кий ба­зар, рав­но­го ко­то­ро­му не име­ли в то вре­мя ни Да­маск, ни са­мый Баг­дад!

Но вот ря­ды кон­чи­лись, и гла­зам Ход­жи Нас­ред­ди­на от­к­рыл­ся эмир­с­кий дво­рец, об­не­сен­ный вы­со­кой сте­ной с бой­ни­ца­ми и зуб­ча­тым вер­хом. Че­ты­ре баш­ни по уг­лам бы­ли ис­кус­но об­ли­цо­ва­ны раз­ноц­вет­ной мо­за­икой, над ко­то­рой дол­гие го­ды тру­ди­лись араб­с­кие и иран­с­кие мас­те­ра.

Перед во­ро­та­ми двор­ца рас­ки­нул­ся пес­т­рый та­бор. В те­ни изод­ран­ных на­ве­сов ле­жа­ли и си­де­ли на ка­мы­шо­вых ци­нов­ках лю­ди, ис­том­лен­ные ду­хо­той, — оди­но­кие и со сво­ими семь­ями; жен­щи­ны ука­чи­ва­ли мла­ден­цев, ва­ри­ли пи­щу в кот­лах, што­па­ли рва­ные ха­ла­ты и оде­яла; всю­ду бе­га­ли по­лу­го­лые ре­бя­тиш­ки, кри­ча­ли, дра­лись и па­да­ли, весь­ма не­поч­ти­тель­но об­ра­щая ко двор­цу ту часть те­ла, ко­то­рая неп­ри­лич­на для со­зер­ца­ния. Муж­чи­ны спа­ли, или за­ни­ма­лись раз­лич­ны­ми до­маш­ни­ми де­ла­ми, или бе­се­до­ва­ли меж­ду со­бой, усев­шись вок­руг чай­ни­ков. «Эге! Да эти лю­ди жи­вут здесь не пер­вый день!» — по­ду­мал Ход­жа Нас­ред­дин.

Его вни­ма­ние прив­лек­ли двое: пле­ши­вый и бо­ро­да­тый. Они, по­вер­нув­шись спи­на­ми друг к дру­гу, ле­жа­ли пря­мо на го­лой зем­ле, каж­дый под сво­им на­ве­сом, а меж­ду ни­ми бы­ла при­вя­за­на к то­по­ле­во­му ко­лыш­ку бе­лая ко­за, до то­го то­щая, что ее реб­ра гро­зи­ли прор­вать об­лез­шую шку­ру. Она с жа­лоб­ным бле­яни­ем гло­да­ла ко­лы­шек, объ­еден­ный уже до по­ло­ви­ны.

Ходжа Нас­ред­дин был очень лю­бо­пы­тен и не мог удер­жать­ся от воп­ро­са:

— Мир вам, жи­те­ли Бла­го­род­ной Бу­ха­ры! Ска­жи­те мне, дав­но ли вы пе­реш­ли в цы­ган­с­кое сос­ло­вие?

— Не смей­ся над на­ми, о пут­ник! — от­ве­тил бо­ро­да­тый. — Мы не цы­га­не, мы та­кие же доб­рые му­суль­ма­не, как ты сам.

— По­че­му же вы не си­ди­те до­ма, ес­ли вы доб­рые му­суль­ма­не? Че­го вы жде­те здесь пе­ред двор­цом?

— Мы ждем спра­вед­ли­во­го и мно­го­ми­лос­ти­во­го су­да эми­ра, на­ше­го вла­ды­ки, по­ве­ли­те­ля и гос­по­ди­на, зат­ме­ва­юще­го сво­им блес­ком са­мое сол­н­це.

— Так! — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин, не скры­вая нас­меш­ки. — И дав­но вы жде­те спра­вед­ли­во­го и мно­го­ми­лос­ти­во­го су­да эми­ра, ва­ше­го вла­ды­ки, по­ве­ли­те­ля и гос­по­ди­на, зат­ме­ва­юще­го сво­им блес­ком са­мое сол­н­це?

— Мы ждем уже шес­тую не­де­лю, о пут­ник! — вме­шал­ся пле­ши­вый. — Вот этот бо­ро­да­тый су­тя­га, да по­ка­ра­ет его ал­лах, да под­с­те­лет шай­тан свой хвост на его ло­же! — этот бо­ро­да­тый су­тя­га — мой стар­ший брат. Наш отец умер и ос­та­вил нам скром­ное нас­лед­с­т­во, мы раз­де­ли­ли все, кро­ме ко­зы. Пусть эмир рас­су­дит, ко­му из нас она дол­ж­на при­над­ле­жать.

— Но где же ос­таль­ное иму­щес­т­во, дос­тав­ше­еся вам в нас­лед­с­т­во?

— Мы все об­ра­ти­ли в день­ги; ведь со­чи­ни­те­лям жа­лоб на­до пла­тить, и пис­цам, при­ни­ма­ющим жа­ло­бы, то­же на­до пла­тить, и страж­ни­кам на­до пла­тить, и еще мно­гим.

Плешивый вдруг сор­вал­ся с мес­та, бро­сил­ся нав­с­т­ре­чу гряз­но­му бо­со­му дер­ви­шу в ос­т­ро­ко­неч­ной шап­ке и с чер­ной вы­дол­б­лен­ной тык­вой на бо­ку:

— По­мо­лись, свя­той че­ло­век! По­мо­лись, что­бы суд окон­чил­ся в мою поль­зу!

Дервиш взял день­ги, на­чал мо­лить­ся. И каж­дый раз, ког­да он про­из­но­сил зак­лю­чи­тель­ные сло­ва мо­лит­вы, пле­ши­вый бро­сал в его тык­ву но­вую мо­не­ту и зас­тав­лял пов­то­рять все сыз­но­ва.

Бородатый с бес­по­кой­с­т­вом под­нял­ся, об­ша­рил гла­за­ми тол­пу. Пос­ле не­дол­гих по­ис­ков он за­ме­тил вто­ро­го дер­ви­ша, еще бо­лее гряз­но­го и обор­ван­но­го и, сле­до­ва­тель­но, еще бо­лее свя­то­го. Этот дер­виш пот­ре­бо­вал не­по­мер­ные день­ги, бо­ро­да­тый на­чал тор­го­вать­ся, но дер­виш, по­ко­пав­шись под сво­ей шап­кой, дос­тал от­ту­да це­лую горсть круп­ных вшей, и бо­ро­да­тый, удос­то­ве­рив­шись в его свя­тос­ти, сог­ла­сил­ся. Пог­ля­ды­вая с тор­жес­т­вом на сво­его млад­ше­го бра­та, он от­с­чи­тал день­ги. Дер­виш, опус­тив­шись на ко­ле­ни, на­чал гром­ко мо­лить­ся, пе­рек­ры­вая сво­им ба­сом тон­кий го­лос пер­во­го дер­ви­ша. Тог­да пле­ши­вый, обес­по­ко­ив­шись, до­ба­вил де­нег сво­ему дер­ви­шу, а бо­ро­да­тый — сво­ему, и оба дер­ви­ша, ста­ра­ясь прев­зой­ти друг дру­га, зак­ри­ча­ли и за­во­пи­ли так гром­ко, что ал­лах, на­вер­ное, при­ка­зал ан­ге­лам зак­рыть ок­на в сво­их чер­то­гах, опа­са­ясь ог­лох­нуть. Ко­за, об­г­ла­ды­вая то­по­ле­вый ко­лы­шек, бле­яла жа­лоб­но и про­тяж­но.

Плешивый бро­сил ей пол­с­но­па кле­ве­ра, но бо­ро­да­тый зак­ри­чал:

— Убе­ри свой гряз­ный, во­ню­чий кле­вер от мо­ей ко­зы!

Он от­ш­выр­нул кле­вер да­ле­ко в сто­ро­ну и пос­та­вил пе­ред ко­зой гор­шок с от­ру­бя­ми.

— Нет! — злоб­но за­во­пил пле­ши­вый брат. — Моя ко­за не бу­дет есть твои от­ру­би!

Горшок по­ле­тел вслед за кле­ве­ром, раз­бил­ся, от­ру­би пе­ре­ме­ша­лись с до­рож­ной пылью, а братья в ярос­т­ной схват­ке ка­та­лись уже по зем­ле, осы­пая друг дру­га уда­ра­ми и прок­ля­ти­ями.

— Два ду­ра­ка де­рут­ся, два жу­ли­ка мо­лят­ся, а ко­за тем вре­ме­нем по­дох­ла с го­ло­да, — ска­зал, по­ка­чав го­ло­вой, Ход­жа Нас­ред­дин. — Эй вы, доб­ро­де­тель­ные и лю­бя­щие братья, взгля­ни­те сю­да! Ал­лах по-сво­ему рас­су­дил ваш спор и заб­рал ко­зу се­бе!

Братья, опом­нив­шись, от­пус­ти­ли друг дру­га и дол­го сто­яли с ок­ро­вав­лен­ны­ми ли­ца­ми, раз­г­ля­ды­вая из­дох­шую ко­зу. На­ко­нец пле­ши­вый ска­зал:

— На­до снять шку­ру.

— Я сни­му шку­ру! — быс­т­ро отоз­вал­ся бо­ро­да­тый.

— По­че­му же ты? — спро­сил вто­рой; плешь его по­баг­ро­ве­ла от ярос­ти.

— Ко­за моя, зна­чит, и шку­ра моя!

— Нет, моя!

Ходжа Нас­ред­дин не ус­пел вста­вить сло­ва, как братья опять ка­та­лись по зем­ле, и ни­че­го нель­зя бы­ло ра­зоб­рать в этом хри­пя­щем клуб­ке, толь­ко на мгно­ве­ние вы­су­нул­ся гряз­ный ку­лак с за­жа­тым в нем пуч­ком чер­ных во­лос, из че­го Ход­жа Нас­ред­дин зак­лю­чил, что стар­ший брат ли­шил­ся зна­чи­тель­ной час­ти сво­ей бо­ро­ды.

g10

Безнадежно мах­нув ру­кой, Ход­жа Нас­ред­дин по­ехал даль­ше.

Навстречу ему по­пал­ся куз­нец с кле­ща­ми за по­ясом — тот са­мый, с ко­то­рым Ход­жа Нас­ред­дин раз­го­ва­ри­вал вче­ра у во­до­ема.

— Здрав­с­т­вуй, куз­нец! — ра­дос­т­но зак­ри­чал Ход­жа Нас­ред­дин. — Вот мы и встре­ти­лись, хо­тя я и не ус­пел еще вы­пол­нить сво­ей клят­вы. Что ты здесь де­ла­ешь, куз­нец, раз­ве и ты при­шел на эмир­с­кий суд?

— Толь­ко бу­дет ли поль­за от это­го су­да? — уг­рю­мо от­ве­тил куз­нец. — Я при­шел с жа­ло­бой от куз­неч­но­го ря­да. Нам да­ли пят­над­цать страж­ни­ков, что­бы мы кор­ми­ли их три ме­ся­ца, но про­шел уже це­лый год, а мы все кор­мим и кор­мим и тер­пим боль­шие убыт­ки.

— А я при­шел от кра­силь­но­го ря­да, — вме­шал­ся ка­кой-то че­ло­век со сле­да­ми крас­ки на ру­ках, с ли­цом, по­зе­ле­нев­шим от ядо­ви­тых па­ров, ко­то­рые вды­хал он ежед­нев­но от вос­хо­да до за­ка­та. — Я при­нес та­кую же точ­но жа­ло­бу. К нам пос­та­ви­ли на про­кор­м­ле­ние двад­цать пять страж­ни­ков, тор­гов­ля на­ша раз­ру­ши­лась, до­хо­ды на­ши приш­ли в упа­док. Мо­жет быть, эмир сми­лу­ет­ся и ос­во­бо­дит нас от это­го нес­тер­пи­мо­го яр­ма.

— И за что толь­ко вы опол­чи­лись на бед­ных страж­ни­ков! — вос­к­лик­нул Ход­жа Нас­ред­дин. — Пра­во же, они не са­мые худ­шие и про­жор­ли­вые сре­ди жи­те­лей Бу­ха­ры. Вы без­ро­пот­но кор­ми­те са­мо­го эми­ра, всех его ви­зи­рей и са­нов­ни­ков, кор­ми­те две ты­ся­чи мулл и шесть ты­сяч дер­ви­шей, — по­че­му же нес­час­т­ные страж­ни­ки дол­ж­ны го­ло­дать? И раз­ве не зна­ете вы по­го­вор­ки: там, где на­шел се­бе про­пи­та­ние один ша­кал, сей­час же за­во­дит­ся еще де­ся­ток? Я не по­ни­маю ва­ше­го не­до­воль­с­т­ва, о куз­нец и кра­силь­щик!

— Ти­ше! — ска­зал куз­нец, ог­ля­ды­ва­ясь.

Красильщик смот­рел на Ход­жу Нас­ред­ди­на с уп­ре­ком:

— Ты опас­ный че­ло­век, пут­ник, и сло­ва твои не доб­ро­де­тель­ны. Но эмир наш мудр и мно­го­ми­лос­тив…

Он не до­го­во­рил, по­то­му что за­вы­ли тру­бы, уда­ри­ли ба­ра­ба­ны, весь пес­т­рый та­бор вско­лых­нул­ся, при­шел в дви­же­ние — и тя­же­ло от­к­ры­лись око­ван­ные медью во­ро­та двор­ца.

— Эмир! Эмир! — по­нес­лись кри­ки, и на­род со всех кон­цов хлы­нул ко двор­цу, что­бы взгля­нуть на сво­его по­ве­ли­те­ля.

Ходжа Нас­ред­дин за­нял са­мое удоб­ное мес­то в пер­вых ря­дах.

Сначала из во­рот вы­бе­жа­ли гла­ша­таи:

— До­ро­гу эми­ру! До­ро­гу свет­лей­ше­му эми­ру! До­ро­гу по­ве­ли­те­лю пра­во­вер­ных!

g11

Следом за ни­ми выс­ко­чи­ла стра­жа, ко­ло­тя пал­ка­ми нап­ра­во и на­ле­во, по го­ло­вам и спи­нам лю­бо­пыт­ных, прид­ви­нув­ших­ся слиш­ком близ­ко; в тол­пе об­ра­зо­вал­ся ши­ро­кий про­ход, и выш­ли тог­да му­зы­кан­ты с ба­ра­ба­на­ми, флей­та­ми, буб­на­ми и кар­на­ями; за ни­ми сле­до­ва­ла сви­та — в шел­ках и зо­ло­те, с кри­вы­ми саб­ля­ми в бар­хат­ных нож­нах, усы­пан­ных дра­го­цен­ны­ми кам­ня­ми; по­том про­ве­ли двух сло­нов с вы­со­ки­ми сул­та­на­ми на го­ло­вах; на­ко­нец, вы­нес­ли пыш­но ра­зук­ра­шен­ные но­сил­ки, в ко­то­рых под тя­же­лым пар­чо­вым бал­да­хи­ном воз­ле­жал сам ве­ли­кий эмир.

g12

Толпа за­ро­ко­та­ла, за­гу­де­ла нав­с­т­ре­чу ему; слов­но бы ве­тер про­шел по всей пло­ща­ди, и на­род рас­п­рос­тер­ся ниц, как это­го тре­бо­вал эмир­с­кий указ, по­ве­ле­вав­ший вер­но­под­дан­ным смот­реть на сво­его вла­ды­ку, с по­до­бос­т­рас­ти­ем и обя­за­тель­но сни­зу вверх. Пе­ред но­сил­ка­ми бе­жа­ли слу­ги, рас­сти­лая ков­ры на пу­ти, спра­ва от но­си­лок шел двор­цо­вый му­хо­бой с опа­ха­лом из кон­с­ких хвос­тов на пле­че, а сле­ва сте­пен­но и важ­но ша­гал эмир­с­кий каль­ян­щик с ту­рец­ким зо­ло­тым каль­яном в ру­ках. Шес­т­вие за­мы­ка­ла стра­жа в мед­ных шле­мах, со щи­та­ми, копь­ями, са­мос­т­ре­ла­ми и саб­ля­ми на­го­ло; в са­мом хвос­те вез­ли две ма­лень­кие пуш­ки. Все это ос­ве­ща­лось яр­ким по­лу­ден­ным сол­н­цем, — оно заж­г­ло дра­го­цен­ные кам­ни, го­ре­ло на зо­ло­тых и се­реб­ря­ных ук­ра­ше­ни­ях, жар­ким блес­ком от­ра­жа­лось в мед­ных щи­тах и шле­мах, си­яло на бе­лой ста­ли об­на­жен­ных клин­ков… Но в ог­ром­ной, рас­п­рос­тер­той ниц тол­пе не бы­ло ни дра­го­цен­ных кам­ней, ни зо­ло­та, ни се­реб­ра, ни да­же ме­ди, — ни­че­го, что мог­ло бы, ра­дуя сер­д­ца, го­реть и си­ять под сол­н­цем, — толь­ко лох­мотья, ни­ще­та, го­лод; и ког­да пыш­ная эмир­с­кая про­цес­сия дви­га­лась че­рез мо­ре гряз­но­го, тем­но­го, за­би­то­го и обор­ван­но­го на­ро­да, по­хо­же бы­ло, что тя­нут сквозь жал­кое ру­би­ще тон­кую и един­с­т­вен­ную зо­ло­тую нить.

Высокий, ус­т­лан­ный ков­ра­ми по­мост, от­ку­да над­ле­жа­ло эми­ру из­лить на пре­дан­ный ему на­род свою ми­лость, был уже оцеп­лен со всех сто­рон страж­ни­ка­ми, а вни­зу на лоб­ном мес­те хло­по­та­ли па­ла­чи, го­то­вясь к ис­пол­не­нию эмир­с­кой во­ли: ис­пы­ты­ва­ли гиб­кость пруть­ев и кре­пость па­лок, вы­ма­чи­ва­ли в та­зах мно­гох­вос­тые сы­ро­мят­ные пле­ти, ста­ви­ли ви­се­ли­цы, то­чи­ли то­по­ры и ук­реп­ля­ли в зем­ле за­ос­т­рен­ные колья. Рас­по­ря­жал­ся на­чаль­ник двор­цо­вой стра­жи Ар­с­лан­бек, прос­ла­вив­ший­ся сви­ре­пос­тью да­ле­ко за пре­де­ла­ми Бу­ха­ры; он был кра­сен ли­цом, гру­зен те­лом и че­рен во­ло­сом, бо­ро­да пок­ры­ва­ла всю его грудь и опус­ка­лась на жи­вот, го­лос его был по­до­бен вер­б­люжь­ему ре­ву.

g13

Он щед­ро раз­да­вал зу­бо­ты­чи­ны, пин­ки, но вдруг весь изог­нул­ся и зад­ро­жал в по­до­бос­т­рас­тии.

Носилки, плав­но ко­лы­ха­ясь, под­ня­лись на по­мост, и эмир, от­ки­нув бал­да­хин, явил на­ро­ду свое ли­цо.

Глава десятая

Он был не очень уж кра­сив с ви­ду, прес­вет­лый эмир; ли­цо его, ко­то­рое прид­вор­ные по­эты всег­да срав­ни­ва­ли в сво­их сти­хах с пол­ной се­реб­рис­той лу­ной, го­раз­до бо­лее на­по­ми­на­ло пе­рез­ре­лую, вя­лую ды­ню. Ког­да эмир, под­дер­жи­ва­емый ви­зи­ря­ми, встал с но­си­лок, что­бы пе­ре­сесть на зо­ло­че­ный трон, Ход­жа Нас­ред­дин убе­дил­ся, что и стан его, воп­ре­ки еди­но­душ­но­му ут­вер­ж­де­нию прид­вор­ных по­этов, да­ле­ко не по­до­бен строй­но­му ки­па­ри­су; ту­ло­ви­ще эми­ра бы­ло туч­ным и груз­ным, ру­ки — ко­рот­ки­ми, а но­ги — столь кри­вы­ми, что да­же ха­лат не мог скрыть их урод­с­т­ва.

Визири за­ня­ли свои мес­та с пра­вой сто­ро­ны, мул­лы и са­нов­ни­ки — с ле­вой, пис­цы со сво­ими кни­га­ми и чер­ниль­ни­ца­ми раз­мес­ти­лись вни­зу, прид­вор­ные по­эты выс­т­ро­ились по­лук­ру­гом по­за­ди тро­на, гля­дя в за­ты­лок эми­ру пре­дан­ны­ми гла­за­ми. Двор­цо­вый му­хо­бой взмах­нул опа­ха­лом. Каль­ян­щик су­нул в рот сво­ему гос­по­ди­ну зо­ло­той чу­бук. Тол­па вок­руг по­мос­та за­та­ила ды­ха­ние. Ход­жа Нас­ред­дин, при­под­няв­шись в сед­ле и вы­тя­нув шею, весь об­ра­тил­ся в слух.

Эмир сон­но кив­нул го­ло­вой. Страж­ни­ки рас­сту­пи­лись, про­пус­кая пле­ши­во­го и бо­ро­да­то­го, дож­дав­ших­ся, на­ко­нец, сво­ей оче­ре­ди. Братья под­пол­з­ли на ко­ле­нях к по­мос­ту, кос­ну­лись гу­ба­ми ков­ра, сви­сав­ше­го до зем­ли.

— Встань­те! — при­ка­зал ве­ли­кий ви­зирь Бах­ти­яр. Братья вста­ли, не ос­ме­ли­ва­ясь от­рях­нуть пыль со сво­их ха­ла­тов. Их язы­ки зап­ле­та­лись от стра­ха, речь бы­ла не­по­нят­на и сбив­чи­ва. Но Бах­ти­яр был мно­го­опыт­ный ви­зирь и по­нял все с по­лус­ло­ва.

— Где ва­ша ко­за? — не­тер­пе­ли­во прер­вал он брать­ев.

Плешивый от­ве­тил ему:

— Она умер­ла, о вы­со­ко­рож­ден­ный ви­зирь! Ал­лах взял на­шу ко­зу к се­бе. Но ко­му же из нас дол­ж­на те­перь при­над­ле­жать ее шку­ра?

Бахтияр по­вер­нул­ся к эми­ру:

— Ка­ко­во бу­дет твое ре­ше­ние, о муд­рей­ший из по­ве­ли­те­лей?

Эмир про­тяж­но зев­нул и с ви­дом пол­но­го без­раз­ли­чия зак­рыл гла­за. Бах­ти­яр поч­ти­тель­но скло­нил го­ло­ву, отя­го­щен­ную бе­лой чал­мой:

— Я про­чел ре­ше­ние на тво­ем ли­це, о вла­ды­ка!.. Слу­шай­те, — об­ра­тил­ся он к брать­ям; они опус­ти­лись на ко­ле­ни, го­то­вясь поб­ла­го­да­рить эми­ра за муд­рость, спра­вед­ли­вость и ми­ло­сер­дие. Бах­ти­яр объ­явил при­го­вор; пис­цы зас­к­ри­пе­ли перь­ями, за­пи­сы­вая его сло­ва в тол­с­тые кни­ги.

— По­ве­ли­тель пра­во­вер­ных и сол­н­це все­лен­ной, наш ве­ли­кий эмир, да пре­бу­дет над ним бла­гос­ло­ве­ние ал­ла­ха, рас­су­дить со­из­во­лил, что ес­ли ко­зу взял к се­бе ал­лах, то шку­ра ее по спра­вед­ли­вос­ти дол­ж­на при­над­ле­жать на­мес­т­ни­ку ал­ла­ха на зем­ле, то есть ве­ли­ко­му эми­ру, для че­го над­ле­жит снять с ко­зы шку­ру, вы­су­шить и об­ра­бо­тать ее и при­нес­ти во дво­рец и сдать в каз­ну.

Братья в рас­те­рян­нос­ти пе­рег­ля­ну­лись, по тол­пе про­бе­жал лег­кий ше­пот. Бах­ти­яр про­дол­жал раз­дель­но и гром­ко:

— Кро­ме то­го, над­ле­жит взыс­кать с тя­жу­щих­ся су­деб­ную пош­ли­ну в раз­ме­ре двух­сот тань­га, и двор­цо­вую пош­ли­ну в раз­ме­ре по­лу­то­рас­та тань­га, и на­лог на со­дер­жа­ние пис­цов в раз­ме­ре пя­ти­де­ся­ти тань­га, и по­жер­т­во­ва­ние на ук­ра­ше­ние ме­че­тей, — и все это над­ле­жит взыс­кать с них не­мед­лен­но день­га­ми, или одеж­дой, или про­чим иму­щес­т­вом.

И еще не ус­пел он за­кон­чить, как страж­ни­ки по зна­ку Ар­с­лан­бе­ка ки­ну­лись к брать­ям, от­та­щи­ли в сто­ро­ну, раз­вя­за­ли их по­яса и вы­вер­ну­ли кар­ма­ны, сор­ва­ли ха­ла­ты, ста­щи­ли са­по­ги и вы­тол­ка­ли в шею, бо­сых и по­лу­го­лых, ед­ва прик­ры­ва­ющих жал­кой одеж­дой свой срам.

Все это про­изош­ло в пол­ми­ну­ты. Сра­зу же пос­ле объ­яв­ле­ния при­го­во­ра весь хор прид­вор­ных по­этов при­шел в дви­же­ние и на­чал сла­вос­ло­вие на раз­ные го­ло­са:

— О муд­рый эмир, о муд­рей­ший из муд­рых, о умуд­рен­ный муд­рос­тью муд­рых, о над муд­ры­ми муд­рый эмир!..

Так они вос­к­ли­ца­ли дол­го, вы­тя­ги­вая шеи по нап­рав­ле­нию к тро­ну; каж­дый ста­рал­ся, что­бы эмир от­ли­чил его го­лос из всех дру­гих го­ло­сов. А прос­тые лю­ди, тол­пив­ши­еся вок­руг по­мос­та, мол­ча­ли, с жа­лос­тью гля­дя на брать­ев.

— Ну вот, — за­ме­тил бла­го­чес­ти­вым то­ном Ход­жа Нас­ред­дин, об­ра­ща­ясь к нес­час­т­ным, ко­то­рые гром­ко ры­да­ли в объ­яти­ях друг дру­га. — Вы все-та­ки не зря про­си­де­ли шесть не­дель на пло­ща­ди. На­ко­нец-то вы дож­да­лись спра­вед­ли­во­го и все­ми­лос­ти­во­го ре­ше­ния, ибо из­вес­т­но всем, что в ми­ре нет ни­ко­го муд­рее и ми­ло­сер­д­нее на­ше­го эми­ра, а ес­ли кто-ни­будь сом­не­ва­ет­ся в этом, — и он об­вел гла­за­ми сво­их со­се­дей в тол­пе, — то не­дол­го крик­нуть страж­ни­ков, и они пре­да­дут не­чес­тив­ца в ру­ки па­ла­чей, и уж тем ни­че­го не сто­ит разъ­яс­нить че­ло­ве­ку всю ги­бель­ность его заб­луж­де­ний. Сту­пай­те с ми­ром до­мой, о братья; ес­ли впредь у вас слу­чит­ся спор из-за ку­ри­цы — при­хо­ди­те сно­ва на эмир­с­кий суд, но пред­ва­ри­тель­но не за­будь­те про­дать свои до­ма, ви­ног­рад­ни­ки и по­ля, ибо ина­че вы не смо­же­те уп­ла­тить всех пош­лин.

— О, луч­ше бы нам уме­реть вмес­те с на­шей ко­зой! — вос­к­лик­ну­ли братья, ро­няя круп­ные сле­зы.

— Вы ду­ма­ете, там, на не­бе, ма­ло сво­их ду­ра­ков? — от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин. — Дос­той­ные до­ве­рия лю­ди го­во­ри­ли мне, что нын­че и ад и рай на­би­ты ду­ра­ка­ми до от­ка­за — боль­ше ту­да не пус­ка­ют. Я пред­с­ка­зы­ваю вам бес­смер­тие, братья, и ухо­ди­те ско­рей от­сю­да, по­то­му что страж­ни­ки на­ча­ли уже пог­ля­ды­вать в на­шу сто­ро­ну, а я не мо­гу рас­счи­ты­вать на бес­смер­тие, по­доб­но вам.

Братья уш­ли, гром­ко ры­дая, ца­ра­пая ли­ца и по­сы­пая го­ло­вы жел­той до­рож­ной пылью.

Перед эмир­с­ким су­дом пред­с­тал куз­нец. Он из­ло­жил глу­хим и уг­рю­мым го­ло­сом свою жа­ло­бу. Ве­ли­кий ви­зирь Бах­ти­яр по­вер­нул­ся к эми­ру:

— Ка­ко­во бу­дет твое ре­ше­ние, о по­ве­ли­тель?

Эмир спал, при­от­к­рыв рот и пох­ра­пы­вая. Но Бах­ти­яр нис­коль­ко не сму­тил­ся:

— О вла­ды­ка! Я чи­таю ре­ше­ние на тво­ем ли­це!

И тор­жес­т­вен­но воз­г­ла­сил:

— Во имя ал­ла­ха ми­лос­ти­во­го и ми­ло­сер­д­но­го: по­ве­ли­тель пра­во­вер­ных и наш вла­ды­ка эмир, в не­ус­тан­ной за­бо­те о сво­их под­дан­ных, ока­зал им ве­ли­кую ми­лость и бла­го­во­ле­ние, пос­та­вив на про­кор­м­ле­ние к ним вер­ных страж­ни­ков его, эмир­с­кой, служ­бы, и тем са­мым да­ро­вал жи­те­лям Бла­го­род­ной Бу­ха­ры по­чет­ную воз­мож­ность воз­б­ла­го­да­рить сво­его эми­ра, и бла­го­да­рить его каж­дод­нев­но и еже­час­но, ка­ко­вой чес­ти не удос­то­ено от сво­их пра­ви­те­лей на­се­ле­ние иных, соп­ре­дель­ных с на­шим, го­су­дарств. Од­на­ко куз­неч­ный ряд не от­ли­чил­ся бла­го­чес­ти­ем сре­ди про­чих. Нап­ро­тив то­го: куз­нец Юсуп, по­за­быв о за­мо­гиль­ных стра­да­ни­ях и во­ло­ся­ном мос­ту для греш­ни­ков, дер­з­ко от­верз свои ус­та для вы­ра­же­ния неб­ла­го­дар­нос­ти, ка­ко­вую и ос­ме­лил­ся при­нес­ти к сто­пам на­ше­го по­ве­ли­те­ля и гос­по­ди­на, прес­вет­ло­го эми­ра, зат­ме­ва­юще­го сво­им блес­ком са­мое сол­н­це. Вой­дя в рас­суж­де­ние это­го, наш прес­вет­лый эмир рас­су­дить со­из­во­лил: да­ро­вать куз­не­цу Юсу­пу двес­ти пле­тей, да­бы вну­шить ему сло­ва по­ка­яния, без че­го тщет­но приш­лось бы ему ожи­дать, что­бы пе­ред ним от­к­ры­лись рай­с­кие вра­та. Все­му же куз­неч­но­му ря­ду прес­вет­лый эмир вновь ока­зы­ва­ет снис­хож­де­ние и ми­лость и по­ве­ле­ва­ет пос­та­вить еще двад­цать страж­ни­ков на про­кор­м­ле­ние, да­бы не ли­шать куз­не­цов ра­дос­т­ной воз­мож­нос­ти каж­дод­нев­но и еже­час­но вос­х­ва­лять его муд­рость и ми­ло­сер­дие. Та­ко­во ре­ше­ние эми­ра, да прод­лит ал­лах его дни на бла­го всем вер­но­под­дан­ным!

Весь хор прид­вор­ных льсте­цов сно­ва при­шел в дви­же­ние и за­гу­дел на раз­ные го­ло­са, прос­лав­ляя эми­ра. Стра­жа тем вре­ме­нем схва­ти­ла куз­не­ца Юсу­па и по­та­щи­ла к лоб­но­му мес­ту, где па­ла­чи с мер­з­ки­ми кро­во­жад­ны­ми улыб­ка­ми уже взве­ши­ва­ли в ру­ках тя­же­лые пле­ти.

Кузнец лег нич­ком на ци­нов­ку; свис­т­ну­ла, опус­ти­лась плеть, спи­на куз­не­ца ок­ра­си­лась кровью.

Палачи би­ли его жес­то­ко, взлох­ма­ти­ли всю ко­жу на спи­не и про­сек­ли до са­мых кос­тей мя­со, но так и не смог­ли ус­лы­шать от куз­не­ца не толь­ко воп­ля, но хо­тя бы сто­на. Ког­да он встал, то все за­ме­ти­ли на гу­бах его чер­ную пе­ну: он грыз зем­лю во вре­мя пор­ки, что­бы не кри­чать.

— Этот куз­нец не из та­ких, что лег­ко за­бы­ва­ют, — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин. — Он бу­дет те­перь до кон­ца сво­их дней пом­нить эмир­с­кую ми­лость. Че­го же ты сто­ишь, кра­силь­щик, — иди, сей­час твоя оче­редь.

Красильщик плю­нул и, не ог­ля­ды­ва­ясь, по­шел прочь из тол­пы.

Великий ви­зирь быс­т­ро за­кон­чил еще нес­коль­ко дел, при­чем из каж­до­го де­ла не­укос­ни­тель­но из­в­ле­кал поль­зу для эмир­с­кой каз­ны, ка­ко­вым уме­ни­ем и был он зна­ме­нит сре­ди про­чих са­нов­ни­ков.

Палачи ра­бо­та­ли на лоб­ном мес­те без пе­ре­дыш­ки. От­ту­да нес­лись воп­ли и кри­ки. Ве­ли­кий ви­зирь по­сы­лал к па­ла­чам все но­вых и но­вых греш­ни­ков, и они уже об­ра­зо­ва­ли длин­ную оче­редь — ста­ри­ки, жен­щи­ны и да­же де­ся­ти­лет­ний маль­чик, изоб­ли­чен­ный и дер­з­ком и воль­но­дум­ном ув­лаж­не­нии зем­ли пе­ред эмир­с­ким двор­цом. Он дро­жал и пла­кал, раз­ма­зы­вая сле­зы по ли­цу. Ход­жа Нас­ред­дин смот­рел на не­го с жа­лос­тью и не­го­до­ва­ни­ем в сер­д­це.

— По­ис­ти­не, он опас­ный прес­туп­ник, этот маль­чик! — гром­ко рас­суж­дал Ход­жа Нас­ред­дин. — И нель­зя дос­та­точ­но вос­х­ва­лить пре­дус­мот­ри­тель­ность эми­ра, обе­ре­га­юще­го свой трон от по­доб­ных вра­гов, ко­то­рые чем бо­лее опас­ны, что прик­ры­ва­ют мо­ло­дос­тью лет по­доз­ри­тель­ное нап­рав­ле­ние сво­их мыс­лей. Не да­лее как се­год­ня я ви­дел еще од­но­го прес­туп­ни­ка, худ­ше­го и ужас­ней­ше­го в срав­не­нии с этим. Тот прес­туп­ник — ну, что бы вы мог­ли по­ду­мать? — он со­вер­шил еще боль­шее под са­мой сте­ной двор­ца! Лю­бое на­ка­за­ние бы­ло бы слиш­ком лег­ким за по­доб­ную дер­зость, раз­ве вот по­са­дить его на кол. Я толь­ко бо­юсь, что кол про­шел бы че­рез это­го прес­туп­ни­ка нас­к­возь, как вер­тел че­рез цып­лен­ка, ибо ему, прес­туп­ни­ку, ис­пол­ни­лось все­го-нав­се­го че­ты­ре го­да. Но это, ко­неч­но, как я уже го­во­рил, не мо­жет слу­жить оп­рав­да­ни­ем.

Так он го­во­рил, ста­ра­ясь по­хо­дить на мул­лу, про­из­но­ся­ще­го про­по­ведь; и го­лос его, и сло­ва бы­ли бла­го­на­ме­рен­ны, но лю­ди, име­ющие уши, — слы­ша­ли, по­ни­ма­ли и пря­та­ли в бо­ро­ды за­та­ен­ные, не­доб­рые ус­меш­ки.

Глава одиннадцатая

Вдруг Ход­жа Нас­ред­дин за­ме­тил, что тол­па по­ре­де­ла. Мно­гие то­роп­ли­во рас­хо­ди­лись, да­же раз­бе­га­лись. «Уж не под­би­ра­ют­ся ли ко мне страж­ни­ки?» — по­ду­мал он с бес­по­кой­с­т­вом.

Он сра­зу все по­нял, ког­да уви­дел приб­ли­жа­юще­го­ся рос­тов­щи­ка. За ним, под ох­ра­ной страж­ни­ков, шли дрях­лый се­до­бо­ро­дый ста­рик в ха­ла­те, пе­ре­пач­кан­ном гли­ной, и за­ку­тан­ная в пок­ры­ва­ло жен­щи­на, вер­нее — де­вуш­ка, сов­сем еще мо­ло­дая, как это ус­та­но­вил Ход­жа Нас­ред­дин, вгля­дев­шись опыт­ным гла­зом в ее по­ход­ку.

— А где же За­кир, Джу­ра, Му­хам­мед и Са­дык? — спро­сил скри­пу­чим го­ло­сом рос­тов­щик, об­во­дя лю­дей сво­им един­с­т­вен­ным оком; вто­рое же бы­ло тус­к­ло и не­под­виж­но, за­тя­ну­тое бель­мом. — Они толь­ко что бы­ли здесь, я за­ме­тил еще из­да­ли. Ско­ро нас­ту­пит срок их дол­гам, нап­рас­но они бе­га­ют и скры­ва­ют­ся. В нуж­ный день я все рав­но их най­ду.

Прихрамывая, он по­та­щил свой горб даль­ше.

— Смот­ри­те, смот­ри­те, этот па­ук по­вел на эмир­с­кий суд гор­шеч­ни­ка Ни­яза и его доч­ку!

— Он не дал гор­шеч­ни­ку да­же од­но­го дня от­с­роч­ки!

— Будь он прок­лят, этот рос­тов­щик. Че­рез две не­де­ли срок уп­ла­ты мо­его дол­га!

— А мой срок че­рез не­де­лю.

— Смот­ри­те, все раз­бе­га­ют­ся пе­ред ним и пря­чут­ся, как буд­то он раз­но­сит про­ка­зу или хо­ле­ру!

— Он ху­же про­ка­жен­но­го, этот рос­тов­щик!

Душу Ход­жи Нас­ред­ди­на тер­за­ло горь­кое рас­ка­яние. Он пов­то­рял свою клят­ву: «Я утоп­лю его в том же са­мом пру­ду!»

Арсланбек про­пус­тил рос­тов­щи­ка вне оче­ре­ди. За рос­тов­щи­ком к по­мос­ту по­дош­ли гор­шеч­ник и его дочь, ста­ли на ко­ле­ни, по­це­ло­ва­ли бах­ро­му ков­ра.

— Мир те­бе, поч­тен­ный Джа­фар! — при­вет­ли­во ска­зал ве­ли­кий ви­зирь. — Ка­кое де­ло при­ве­ло те­бя сю­да? Из­ло­жи свое де­ло ве­ли­ко­му эми­ру, при­па­дая к его сто­пам.

— О ве­ли­кий вла­ды­ка, гос­по­дин мой! — на­чал Джа­фар, об­ра­ща­ясь к эми­ру, ко­то­рый кив­нул сквозь дре­му и опять зах­ра­пел и зас­вис­тел но­сом. — Я при­шел про­сить у те­бя спра­вед­ли­вос­ти. Вот этот че­ло­век, по име­ни Ни­яз и по за­ня­ти­ям гор­шеч­ник, дол­жен мне сто тань­га и еще трис­та тань­га про­цен­тов на этот долг. Се­год­ня ут­ром нас­ту­пил срок уп­ла­ты, но гор­шеч­ник ни­че­го не уп­ла­тил мне. Рас­су­ди нас, о муд­рый эмир, сол­н­це все­лен­ной!

Писцы за­пи­са­ли в кни­ге жа­ло­бу рос­тов­щи­ка, пос­ле че­го ве­ли­кий ви­зирь об­ра­тил­ся к гор­шеч­ни­ку:

— Гор­шеч­ник, те­бя спра­ши­ва­ет ве­ли­кий эмир. Приз­на­ешь ли ты этот долг? Мо­жет быть, ты ос­па­ри­ва­ешь день и час?

— Нет, — сла­бым го­ло­сом от­ве­тил гор­шеч­ник, и его се­дая го­ло­ва по­ник­ла. — Нет, муд­рей­ший и спра­вед­ли­вей­ший ви­зирь, я ни­че­го не ос­па­ри­ваю — ни дол­га, ни дня, ни ча­са. Я толь­ко про­шу от­с­роч­ки на один ме­сяц и при­бе­гаю к ве­ли­ко­ду­шию и ми­лос­ти на­ше­го эми­ра.

— Поз­воль, о вла­ды­ка, объ­явить ре­ше­ние, ко­то­рое я про­чел на тво­ем ли­це, — ска­зал Бах­ти­яр. — Во имя ал­ла­ха ми­лос­ти­во­го и ми­ло­сер­д­но­го: по за­ко­ну, ес­ли кто-ни­будь не уп­ла­тит в срок сво­его дол­га, то пос­ту­па­ет со всей семь­ей в раб­с­т­во к то­му, ко­му дол­жен, и пре­бы­ва­ет в раб­с­т­ве до тех пор, по­ка не уп­ла­тит дол­га с про­цен­та­ми за все вре­мя, вклю­чая сю­да так­же и вре­мя, про­ве­ден­ное в раб­с­т­ве.

Голова гор­шеч­ни­ка опус­ка­лась все ни­же и вдруг зат­ряс­лась, мно­гие в тол­пе от­вер­ну­лись, по­дав­ляя тя­же­лые вздо­хи. Пле­чи де­вуш­ки дрог­ну­ли: она пла­ка­ла под сво­им пок­ры­ва­лом. Ход­жа Нас­ред­дин в со­тый раз пов­то­рил про се­бя: «Он бу­дет утоп­лен, этот без­жа­лос­т­ный ис­тя­за­тель бед­ня­ков!»

— Но ми­лость на­ше­го по­ве­ли­те­ля эми­ра и ве­ли­ко­ду­шие его без­г­ра­нич­ны! — про­дол­жал меж­ду тем Бах­ти­яр, воз­вы­сив го­лос. Тол­па за­тих­ла. Ста­рый гор­шеч­ник под­нял го­ло­ву, ли­цо его прос­вет­ли­лось на­деж­дой.

— Хо­тя срок уп­ла­ты дол­га уже ми­но­вал, но эмир да­ру­ет гор­шеч­ни­ку Ни­язу от­с­роч­ку — один час. Ес­ли же по ис­те­че­нии это­го ча­са гор­шеч­ник Ни­яз пре­неб­ре­жет ус­та­нов­ле­ни­ями ве­ры и не уп­ла­тит все­го дол­га с про­цен­та­ми, сле­ду­ет пос­ту­пить по за­ко­ну, как уже бы­ло ска­за­но. Иди, гор­шеч­ник, и да пре­бу­дет над то­бою впредь ми­лость эми­ра.

Бахтияр умолк, и тог­да при­шел в дви­же­ние и за­гу­дел хор льсте­цов, тол­пив­ших­ся по­за­ди тро­на:

— О спра­вед­ли­вый, зат­ме­ва­ющий сво­ей спра­вед­ли­вос­тью са­мую спра­вед­ли­вость, о ми­ло­сер­д­ный и муд­рый, о ве­ли­ко­душ­ный эмир, о ук­ра­ше­ние зем­ли и сла­ва не­ба, наш прес­вет­лый эмир!

На этот раз льсте­цы прев­зош­ли са­мих се­бя и сла­вос­ло­ви­ли столь гром­ко, что да­же раз­бу­ди­ли эми­ра, ко­то­рый, не­до­воль­но по­мор­щив­шись, при­ка­зал им за­мол­чать. Они умол­к­ли, и весь на­род на пло­ща­ди мол­чал, и вдруг в этой ти­ши­не раз­дал­ся мо­гу­чий, тер­за­ющий уши рев.

Это ре­вел ишак Ход­жи Нас­ред­ди­на. То ли нас­ку­чи­ло ему сто­ять на од­ном мес­те, то ли за­ме­тил он где-ни­будь длин­но­ухо­го соб­ра­та и ре­шил с ним поз­до­ро­вать­ся, но он ре­вел, при­под­няв хвост, вы­тя­нув мор­ду с жел­ты­ми ос­ка­лен­ны­ми зу­ба­ми, ре­вел ог­лу­ши­тель­но, не­удер­жи­мо, и ес­ли ос­та­нав­ли­вал­ся на мгно­ве­ние, то за­тем толь­ко, что­бы, пе­ре­дох­нув, от­к­рыть свою пасть еще ши­ре и за­ре­веть, зас­к­ри­петь еще гром­че.

g14

Эмир зат­к­нул уши. Страж­ни­ки бро­си­лись в тол­пу. Но Ход­жа Нас­ред­дин был уже да­ле­ко. Он та­щил упи­рав­ше­го­ся иша­ка и во все­ус­лы­ша­ние ру­гал его:

— Че­му ты об­ра­до­вал­ся, прок­ля­тый ишак! Не­уже­ли ты не мо­жешь по­ти­ше вос­х­ва­лять ми­ло­сер­дие и муд­рость эми­ра! Или, мо­жет быть, ты на­де­ешь­ся по­лу­чить за свое усер­дие дол­ж­ность глав­но­го прид­вор­но­го льсте­ца?

Толпа гром­ким хо­хо­том встре­ча­ла его сло­ва, рас­сту­па­лась пе­ред ним и опять смы­ка­лась пе­ред страж­ни­ка­ми, ко­то­рым так и не уда­лось дог­нать Ход­жу Нас­ред­ди­на, по­ло­жить его за дер­з­кое воз­му­ще­ние спо­кой­с­т­вия под пле­ти и отоб­рать в эмир­с­кую каз­ну иша­ка.

Глава двенадцатая

— Ну вот, суд за­кон­чил­ся, и те­перь моя власть над ва­ми без­г­ра­нич­на, — го­во­рил рос­тов­щик Джа­фар гор­шеч­ни­ку Ни­язу и его доч­ке Гюль­д­жан, ког­да пос­ле объ­яв­ле­ния при­го­во­ра они втро­ем по­ки­ну­ли мес­то су­ди­ли­ща. — Кра­са­ви­ца, с тех пор как я слу­чай­но уви­дел те­бя, я ли­шил­ся сна и по­коя. По­ка­жи мне свое ли­цо. Се­год­ня, ров­но че­рез час, ты вой­дешь в мой дом. И ес­ли ты бу­дешь бла­гос­к­лон­на ко мне — я дам тво­ему от­цу лег­кую ра­бо­ту и хо­ро­шую пи­щу; ес­ли же ты бу­дешь уп­ря­мить­ся, тог­да, кля­нусь све­том очей мо­их, я бу­ду кор­мить его сы­ры­ми бо­ба­ми, зас­тав­лю тас­кать кам­ни и про­дам хи­вин­цам, жес­то­кость ко­то­рых в об­ра­ще­нии с не­воль­ни­ка­ми об­ще­из­вес­т­на. Не уп­рямь­ся же и по­ка­жи мне свое ли­цо, о прек­рас­ная Гюль­д­жан!

Сладострастными, крюч­ко­ва­ты­ми паль­ца­ми он при­под­нял ее пок­ры­ва­ло. Гнев­ным дви­же­ни­ем она от­б­ро­си­ла его ру­ку. Ли­цо Гюль­д­жан ос­та­ва­лось от­к­ры­тым толь­ко од­но мгно­ве­ние, но и это­го бы­ло дос­та­точ­но, что­бы Ход­жа Нас­ред­дин, про­ез­жав­ший ми­мо на сво­ем иша­ке, ус­пел под­с­мот­реть. И кра­со­та де­вуш­ки бы­ла столь уди­ви­тель­ной и не­обы­чай­ной, что Ход­жа Нас­ред­дин ед­ва не ли­шил­ся чувств: мир по­мерк пе­ред его гла­за­ми, сер­д­це пе­рес­та­ло бить­ся — он поб­лед­нел, по­кач­нул­ся в сед­ле и, пот­ря­сен­ный, зак­рыл ла­донью гла­за. Лю­бовь сра­зи­ла его мгно­вен­но, по­доб­но мол­нии.

Прошло не­ма­ло вре­ме­ни, преж­де чем он опом­нил­ся.

— И эта хро­мая, гор­ба­тая, кри­вая обезь­яна ос­ме­ли­ва­ет­ся по­ся­гать на та­кую еще не бы­ва­лую в ми­ре кра­со­ту! — вос­к­лик­нул он. — За­чем, за­чем я вы­та­щил его вче­ра из во­ды; и вот мое де­ло уже об­ра­ти­лось про­тив ме­ня! Но пос­мот­рим, пос­мот­рим еще, гряз­ный рос­тов­щик! Ты еще не хо­зя­ин над гор­шеч­ни­ком и его до­черью, они име­ют еще це­лый час от­с­роч­ки, а Ход­жа Нас­ред­дин за один час мо­жет сде­лать столь­ко, сколь­ко дру­гой че­ло­век не сде­ла­ет за це­лый год!

Между тем рос­тов­щик, дос­тав из сво­ей сум­ки сол­неч­ные де­ре­вян­ные ча­сы, от­ме­тил вре­мя:

— Жди ме­ня здесь, гор­шеч­ник, под этим де­ре­вом. Я вер­нусь че­рез час, и не пы­тай­ся скрыть­ся, ибо я все рав­но ра­зы­щу те­бя да­же на дне мор­с­ком и пос­туп­лю с то­бой, как с бе­жав­шим не­воль­ни­ком. А ты, прек­рас­ная Гюль­д­жан, по­ду­май над мо­ими сло­ва­ми: от тво­ей бла­го­дар­нос­ти за­ви­сит те­перь судь­ба тво­его от­ца.

И с тор­жес­т­ву­ющей ус­меш­кой на сво­ей гнус­ной ро­же он от­п­ра­вил­ся в юве­лир­ный ряд за ук­ра­ше­ни­ями для но­вой на­лож­ни­цы.

g15

Горшечник, сог­бен­ный го­рем, и доч­ка его ос­та­лись в те­ни при­до­рож­но­го де­ре­ва. По­до­шел Ход­жа Нас­ред­дин:

— Гор­шеч­ник, я слы­шал при­го­вор. Те­бя пос­тиг­ла бе­да, но, мо­жет быть, я су­мею по­мочь те­бе?

— Нет, доб­рый че­ло­век, — от­ве­тил гор­шеч­ник с от­ча­яни­ем в го­ло­се. — Я ви­жу по тво­им зап­ла­там, что ты не об­ла­да­ешь бо­гат­с­т­вом. Мне ведь нуж­но дос­тать це­лых че­ты­рес­та тань­га! У ме­ня нет та­ких бо­га­тых зна­ко­мых, все мои друзья бед­ны, ра­зо­ре­ны по­бо­ра­ми и на­ло­га­ми.

— У ме­ня то­же нет бо­га­тых дру­зей в Бу­ха­ре, но я все-та­ки поп­ро­бую дос­тать день­ги, — пе­ре­бил Ход­жа Нас­ред­дин.

— Дос­тать за один час че­ты­рес­та тань­га! — Ста­рик с горь­кой ус­меш­кой по­ка­чал се­дой го­ло­вой. — Ты, на­вер­ное, сме­ешь­ся на­до мной, про­хо­жий! В по­доб­ном де­ле мог бы дос­тичь ус­пе­ха раз­ве толь­ко Ход­жа Нас­ред­дин.

— О про­хо­жий, спа­си нас, спа­си! — вос­к­лик­ну­ла Гюль­д­жан, об­ни­мая от­ца. Ход­жа Нас­ред­дин взгля­нул на нее и уви­дел, что кис­ти рук ее со­вер­шен­ны; она от­ве­ти­ла ему дол­гим взгля­дом, он уло­вил сквозь чад­ру влаж­ный блеск ее глаз, пол­ных моль­бы и на­деж­ды. Кровь его вски­пе­ла, про­бе­жа­ла ог­нем по жи­лам, лю­бовь его уси­ли­лась мно­гок­рат­но. Он ска­зал гор­шеч­ни­ку:

— Си­ди здесь, ста­рик, и жди ме­ня, и пусть я бу­ду са­мым през­рен­ным и пос­лед­ним из лю­дей, ес­ли не дос­та­ну до при­хо­да рос­тов­щи­ка че­ты­рех­сот тань­га!

Вскочив на иша­ка, он ис­чез в ба­зар­ной тол­пе…

Глава тринадцатая

На пло­ща­ди бы­ло го­раз­до ти­ше и прос­тор­нее, чем ут­ром, в ча­сы тор­го­вой го­ряч­ки, ког­да все бе­жа­ли, кри­ча­ли, спе­ши­ли, бо­ясь про­зе­вать свою уда­чу. Бли­зил­ся пол­день, и на­род, спа­са­ясь от зноя, рас­хо­дил­ся по чай­ха­нам, что­бы спо­кой­но под­с­чи­тать при­бы­ли и убыт­ки. Сол­н­це за­ли­ва­ло пло­щадь жар­ким све­том, те­ни бы­ли ко­рот­ки­ми, рез­ки­ми, слов­но вы­се­чен­ны­ми в жес­т­кой зем­ле. В за­те­нен­ных мес­тах всю­ду при­юти­лись ни­щие, а око­ло них пры­га­ли с ве­се­лым чи­ри­кань­ем во­робьи, под­би­рая крош­ки.

— По­дай, доб­рый че­ло­век, во имя ал­ла­ха! — гну­са­ви­ли ни­щие, по­ка­зы­вая Ход­же Нас­ред­ди­ну свои урод­с­т­ва и яз­вы.

Он от­ве­чал сер­ди­то:

— Убе­ри­те свои ру­ки. Я ни­чуть не бо­га­че вас и сам ищу, кто бы дал мне че­ты­рес­та тань­га.

Нищие, при­ни­мая эти сло­ва за нас­меш­ку, осы­па­ли Ход­жу Нас­ред­ди­на ру­ганью. Он не от­ве­чал, пог­ру­зив­шись в раз­думье.

Он выб­рал в ря­ду чай­хан са­мую боль­шую и люд­ную, где не бы­ло ни до­ро­гих ков­ров, ни шел­ко­вых по­ду­шек, во­шел и вта­щил за со­бой по сту­пень­кам лес­т­ни­цы иша­ка, вмес­то то­го что­бы пос­та­вить у ко­но­вя­зи.

Ходжу Нас­ред­ди­на встре­ти­ли удив­лен­ным мол­ча­ни­ем, но он ни­чуть не сму­тил­ся, дос­тал из пе­ре­мет­ной сум­ки ко­ран, что по­да­рил ему вче­ра на про­ща­ние ста­рик, и, рас­к­рыв, по­ло­жил пе­ред иша­ком.

Все это он про­де­лал не­то­роп­ли­во и спо­кой­но, без улыб­ки на ли­це, как буд­то так и по­ла­га­лось.

Люди в чай­ха­не на­ча­ли пе­рег­ля­ды­вать­ся.

Ишак стук­нул ко­пы­том в де­ре­вян­ный гул­кий нас­тил.

— Уже? — спро­сил Ход­жа Нас­ред­дин и пе­ре­вер­нул стра­ни­цу. — Ты де­ла­ешь за­мет­ные ус­пе­хи.

Тогда встал со сво­его мес­та пу­за­тый доб­ро­душ­ный чай­хан­щик и по­до­шел к Ход­же Нас­ред­ди­ну:

— Пос­лу­шай, доб­рый че­ло­век, раз­ве здесь мес­то для тво­его иша­ка? И за­чем ты по­ло­жил пе­ред ним свя­щен­ную кни­гу?

— Я учу это­го иша­ка бо­гос­ло­вию, — не­воз­му­ти­мо от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин. — Мы уже за­кан­чи­ва­ем ко­ран и ско­ро пе­рей­дем к ша­ри­ату.

По чай­ха­не по­шел гул и ше­пот, мно­гие вста­ли, что­бы луч­ше ви­деть.

Глаза чай­хан­щи­ка ок­руг­ли­лись, рот при­от­к­рыл­ся. Еще ни­ког­да в жиз­ни ему не при­хо­ди­лось ви­деть та­ко­го чу­да. В это вре­мя ишак сно­ва стук­нул ко­пы­том.

— Хо­ро­шо, — пох­ва­лил Ход­жа Нас­ред­дин, пе­ре­во­ра­чи­вая стра­ни­цу. — Очень хо­ро­шо! Еще нем­но­го уси­лий, и ты смо­жешь за­нять дол­ж­ность глав­но­го бо­гос­ло­ва в мед­ре­се Мир-Араб. Вот толь­ко стра­ни­цы он не уме­ет пе­ре­лис­ты­вать сам, при­хо­дит­ся ему по­мо­гать… Ал­лах снаб­дил его ос­т­рым умом и за­ме­ча­тель­ной па­мятью, но по­за­был снаб­дить его паль­ца­ми, — до­ба­вил Ход­жа Нас­ред­дин, об­ра­тив­шись к чай­хан­щи­ку.

Люди в чай­ха­не, поб­ро­сав свои чай­ни­ки, по­дош­ли бли­же; не прош­ло и ми­ну­ты, как вок­руг Ход­жи Нас­ред­ди­на соб­ра­лась тол­па.

— Этот ишак — не прос­той ишак! — объ­явил Нас­ред­дин. — Он при­над­ле­жит са­мо­му эми­ру. Од­наж­ды эмир поз­вал ме­ня и спро­сил: «Мо­жешь ли ты обу­чить мо­его лю­би­мо­го иша­ка бо­гос­ло­вию, что­бы он знал столь­ко же, сколь­ко я сам?» Мне по­ка­за­ли иша­ка, я про­ве­рил его спо­соб­нос­ти и от­ве­тил: «О прес­вет­лый эмир! Этот за­ме­ча­тель­ный ишак не ус­ту­па­ет ос­т­ро­той сво­его ума ни од­но­му из тво­их ми­нис­т­ров, ни да­же те­бе са­мо­му, я бе­русь обу­чить его бо­гос­ло­вию, и он бу­дет знать столь­ко же, сколь­ко зна­ешь ты, и да­же боль­ше, но для это­го пот­ре­бу­ет­ся двад­цать лет». Эмир ве­лел вы­дать мне из каз­ны пять ты­сяч тань­га зо­ло­том и ска­зал: «Бе­ри это­го иша­ка и учи его, но, кля­нусь ал­ла­хом, ес­ли че­рез двад­цать лет он не бу­дет знать бо­гос­ло­вия и чи­тать на­изусть ко­ран, я от­руб­лю те­бе го­ло­ву!»

— Ну, зна­чит, ты за­ра­нее мо­жешь прос­тить­ся со сво­ей го­ло­вой! — вос­к­лик­нул чай­хан­щик. — Да где же это ви­да­но, что­бы иша­ки учи­лись бо­гос­ло­вию и на­изусть чи­та­ли ко­ран!

— Та­ких иша­ков не­ма­ло и сей­час в Бу­ха­ре, — от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин. — Ска­жу еще, что по­лу­чить пять ты­сяч тань­га зо­ло­том и хо­ро­ше­го иша­ка в хо­зяй­с­т­во — это че­ло­ве­ку не каж­дый день уда­ет­ся. А го­ло­ву мою не оп­ла­ки­вай, по­то­му что за двад­цать лет кто-ни­будь из нас уж обя­за­тель­но ум­рет — или я, или эмир, или этот ишак. А тог­да по­ди раз­би­рай­ся, кто из нас тро­их луч­ше знал бо­гос­ло­вие!

Чайхана ед­ва не об­ру­ши­лась от взры­ва гро­мо­во­го хо­хо­та, а сам чай­хан­щик по­ва­лил­ся в кор­чах на кош­му и сме­ял­ся так, что все ли­цо его бы­ло мок­рым от слез. Он был очень ве­се­лый и смеш­ли­вый че­ло­век, этот чай­хан­щик!

— Вы слы­ша­ли! — кри­чал он, хри­пя и за­ды­ха­ясь. — Тог­да пусть раз­би­ра­ют­ся, кто из них луч­ше знал бо­гос­ло­вие! — И, на­вер­ное, он лоп­нул бы от сме­ха, ес­ли бы вдруг не осе­ни­ла его до­гад­ка.

— По­дож­ди­те! По­дож­ди­те! — он за­ма­хал ру­ка­ми, при­зы­вая всех к вни­ма­нию. — Кто ты и от­ку­да, о че­ло­век, обу­ча­ющий бо­гос­ло­вию сво­его иша­ка? Да ты уж не сам ли Ход­жа Нас­ред­дин?

— А что же уди­ви­тель­но­го в этом? Ты уга­дал, чай­хан­щик! Я — Ход­жа Нас­ред­дин. Здрав­с­т­вуй­те, жи­те­ли Бла­го­род­ной Бу­ха­ры!

Было все­об­щее оце­пе­не­ние, и дли­лось оно дол­го, вдруг чей-то ли­ку­ющий го­лос прор­вал ти­ши­ну:

— Ход­жа Нас­ред­дин!

— Ход­жа Нас­ред­дин! — под­х­ва­тил вто­рой, за ним — тре­тий, чет­вер­тый; и пош­ло по чай­ха­не, по дру­гим чай­ха­нам, по все­му ба­за­ру, — вез­де гу­де­ло, пов­то­ря­лось и от­да­ва­лось:

— Ход­жа Нас­ред­дин! Ход­жа Нас­ред­дин!

Люди бе­жа­ли со всех кон­цов к чай­ха­не — уз­бе­ки, тад­жи­ки, иран­цы, тур­к­ме­ны, ара­бы, тур­ки, гру­зи­ны, ар­мя­не, та­та­ры — и, до­бе­жав, гром­ки­ми кри­ка­ми при­вет­с­т­во­ва­ли сво­его лю­бим­ца, зна­ме­ни­то­го хит­ре­ца и ве­сель­ча­ка Ход­жу Нас­ред­ди­на.

Толпа все уве­ли­чи­ва­лась.

Перед иша­ком от­ку­да-то по­яви­лась тор­ба с ов­сом, сноп кле­ве­ра, вед­ро чис­той хо­лод­ной во­ды.

— При­вет те­бе, Ход­жа Нас­ред­дин! — нес­лись кри­ки. — Где ты стран­с­т­во­вал? Ска­жи нам что-ни­будь, Ход­жа Нас­ред­дин!

Он по­до­шел к са­мо­му краю по­мос­та, низ­ко пок­ло­нил­ся на­ро­ду:

— При­вет­с­т­вую вас, жи­те­ли Бу­ха­ры! Де­сять лет я был в раз­лу­ке с ва­ми, и те­перь мое сер­д­це ра­ду­ет­ся встре­че. Вы про­си­те ме­ня ска­зать что-ни­будь, — я луч­ше спою!

Он схва­тил боль­шой гли­ня­ный гор­шок, вып­лес­нул во­ду и, уда­ряя в не­го ку­ла­ком, как в бу­бен, гром­ко за­пел:

Звени, гор­шок, и пой, гор­шок,

Достойно вос­х­ва­ли ку­ми­ра!

Поведай ми­ру, о гор­шок,

О слав­ных ми­лос­тях эми­ра!

Горшок зве­нит, гу­дит — и вот —

Он гнев­ным го­ло­сом по­ет!

Он хрип­лым го­ло­сом по­ет,

Народ со всех кон­цов зо­вет!

Послушайте его рас­сказ:

«Горшечник ста­рый жил — Ни­яз,

Он гли­ну мял, гор­ш­ки ле­пил,

И он, ко­неч­но, бе­ден был,

И де­нег — ма­лень­кий гор­шок —

За дол­гий век ско­пить не мог.

Зато гор­бун Джа­фар не спит,

Горшки ог­ром­ные хра­нит;

Зато эмир­с­кая каз­на

Доверху зо­ло­том пол­на, —

И стра­жа во двор­це не спит,

Горшки ог­ром­ные хра­нит.

Но вот бе­да приш­ла, как вор,

К Ни­язу ста­ро­му во двор.

Его схва­ти­ли и ве­дут

На пло­щадь, на эмир­с­кий суд.

А сза­ди, с ви­дом па­ла­ча,

Идет Джа­фар, свой горб вла­ча!»

«Доколь неп­рав­ду нам тер­петь?

Горшок, ска­жи, гор­шок, от­веть!

Правдив твой гли­ня­ный язык,

Скажи, в чем ви­но­ват ста­рик?»

Горшок по­ет, гор­шок зве­нит,

Горшок прав­ди­во го­во­рит:

«Старик ви­но­вен по­то­му,

Что в сеть приш­лось по­пасть ему.

И па­ути­на па­ука

Закабалила ста­ри­ка!»

Пришел на суд в сле­зах ста­рик,

К но­гам эми­ра он при­ник.

Он го­во­рит: «Весь зна­ет мир,

Как добр и бла­гос­тен эмир,

Так пусть же ми­лос­ти его

Коснутся сер­д­ца мо­его!»

Эмир ска­зал: «Не плачь, Ни­яз,

Даю те­бе от­с­роч­ки… час!

Недаром зна­ет це­лый мир,

Как добр и бла­гос­тен эмир!»

Доколь неп­рав­ду нам тер­петь?

Горшок, ска­жи, гор­шок, от­веть!

Горшок по­ет, гор­шок зве­нит,

Горшок прав­ди­во го­во­рит:

«Безумному по­до­бен тот,

Кто от эми­ра прав­ды ждет.

Эмирским ми­лос­тям це­на

Всегда од­на, всег­да од­на!

Эмир — он что? С дерь­мом ме­шок,

И вмес­то го­ло­вы — гор­шок!»

Горшок, ска­жи, гор­шок, от­веть!

Доколь эми­ра нам тер­петь?

Когда ж из­му­чен­ный на­род

Покой и счас­тье об­ре­тет?

Горшок по­ет, гор­шок зве­нит,

Горшок прав­ди­во го­во­рит:

«Крепка, силь­на эми­ра власть,

Но и ему при­дет­ся пасть.

Исчезнут дни тво­ей тос­ки.

Идут го­да. И в дол­ж­ный срок

Он раз­ле­тит­ся на кус­ки,

Как этот гли­ня­ный гор­шок!»

Ходжа Нас­ред­дин под­нял гор­шок вы­со­ко над го­ло­вой и, швыр­нув, уда­рил силь­но об зем­лю; гор­шок звон­ко лоп­нул, раз­ле­тел­ся на сот­ни мел­ких ос­кол­ков. Нап­ря­га­ясь и пе­рек­ры­вая го­ло­сом шум тол­пы, Ход­жа Нас­ред­дин зак­ри­чал:

— Так да­вай­те вмес­те спа­сать гор­шеч­ни­ка Ни­яза от рос­тов­щи­ка и от эмир­с­ких ми­лос­тей. Вы зна­ете Ход­жу Нас­ред­ди­на, за ним дол­ги не про­па­да­ют! Кто одол­жит мне на ко­рот­кий срок че­ты­рес­та тань­га?

Вперед выс­ту­пил бо­сой во­до­нос:

— Ход­жа Нас­ред­дин, от­ку­да у нас день­ги? Ведь мы пла­тим боль­шие на­ло­ги. Но вот у ме­ня есть по­яс, сов­сем поч­ти но­вый; за не­го мож­но что-ни­будь вы­ру­чить.

Он бро­сил на по­мост к но­гам Ход­жи Нас­ред­ди­на свой по­яс; гул и дви­же­ние в тол­пе уси­ли­лись, к но­гам Ход­жи Нас­ред­ди­на по­ле­те­ли тю­бе­тей­ки, туф­ли, по­яса, плат­ки и да­же ха­ла­ты. Каж­дый счи­тал чес­тью для се­бя ус­лу­жить Ход­же Нас­ред­ди­ну. Тол­с­тый чай­хан­щик при­нес два са­мых кра­си­вых чай­ни­ка, мед­ный под­нос и пос­мот­рел на ос­таль­ных с гор­дос­тью, ибо по­жер­т­во­вал щед­ро. Ку­ча ве­щей все рос­ла и рос­ла. Ход­жа Нас­ред­дин кри­чал, над­ры­ва­ясь:

— До­воль­но, до­воль­но, о щед­рые жи­те­ли Бу­ха­ры! До­воль­но, слы­ши­те ли вы. Се­дель­ник, возь­ми об­рат­но свое сед­ло, — до­воль­но, го­во­рю я! Вы что — ре­ши­ли прев­ра­тить Ход­жу Нас­ред­ди­на в старь­ев­щи­ка? Я на­чи­наю про­да­жу! Вот по­яс во­до­но­са, кто ку­пит его, тот ни­ког­да не бу­дет ис­пы­ты­вать жаж­ды. Под­хо­ди­те, про­даю де­ше­во! Вот ста­рые зап­ла­тан­ные туф­ли, они уже, на­вер­ное, по­бы­ва­ли ра­за два в Мек­ке; тот, кто на­де­нет их, как бы со­вер­шит па­лом­ни­чес­т­во! Есть но­жи, тю­бе­тей­ки, ха­ла­ты, туф­ли! Бе­ри­те, я про­даю де­ше­во и не тор­гу­юсь, ибо вре­мя сей­час для ме­ня до­ро­же все­го!

Но ве­ли­кий Бах­ти­яр, в не­усып­ной за­бо­те о вер­но­под­дан­ных, пос­та­рал­ся на­вес­ти в Бу­ха­ре та­кие по­ряд­ки, что ни один грош не мог за­дер­жать­ся в кар­ма­нах жи­те­лей и пе­ре­хо­дил не­мед­лен­но в эмир­с­кую каз­ну, — да­бы жи­те­лям лег­че бы­ло хо­дить с не­отя­го­щен­ны­ми кар­ма­на­ми. Тщет­но кри­чал Ход­жа Нас­ред­дин, вос­х­ва­ляя свой то­вар, — по­ку­па­те­лей не бы­ло.

Глава четырнадцатая

В это вре­мя не­по­да­ле­ку про­хо­дил рос­тов­щик Джа­фар, его сум­ку от­тя­ги­ва­ли зо­ло­тые и се­реб­ря­ные ук­ра­ше­ния, куп­лен­ные в юве­лир­ном ря­ду для Гюль­д­жан.

Хотя час от­с­роч­ки был уже на ис­хо­де и рос­тов­щик спе­шил, ох­ва­чен­ный слас­то­лю­би­вым не­тер­пе­ни­ем, но ал­ч­ность пре­воз­мог­ла в нем все дру­гие чув­с­т­ва, ког­да он ус­лы­шал го­лос Ход­жи Нас­ред­ди­на, объ­яв­ляв­ше­го де­ше­вую рас­п­ро­да­жу.

Ростовщик приб­ли­зил­ся, его за­ме­ти­ли, и тол­па на­ча­ла быс­т­ро ре­деть, ибо каж­дый тре­тий че­ло­век из соб­рав­ших­ся был дол­жен ему.

Ростовщик уз­нал Ход­жу Нас­ред­ди­на:

— Это, ка­жет­ся, ты здесь тор­гу­ешь, че­ло­век, вы­та­щив­ший ме­ня вче­ра из во­ды? Но от­ку­да у те­бя столь­ко то­ва­ра?

— Ты ведь сам дал мне вче­ра пол­тань­га, о поч­тен­ный Джа­фар, — от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин. — Я пус­тил в обо­рот эти день­ги, и уда­ча со­пут­с­т­во­ва­ла мне в тор­гов­ле.

— Ты су­мел на­тор­го­вать та­кую ку­чу то­ва­ра за од­но ут­ро? — вос­к­лик­нул рос­тов­щик с удив­ле­ни­ем. — Мои день­ги пош­ли на поль­зу те­бе. Сколь­ко же ты хо­чешь за всю эту ку­чу?

— Шес­ть­сот тань­га.

— Ты со­шел с ума! И те­бе не стыд­но за­ла­мы­вать та­кую це­ну со сво­его бла­го­де­те­ля! Раз­ве не мне обя­зан ты сво­им бла­го­по­лу­чи­ем? Двес­ти тань­га — вот моя це­на.

— Пять­сот, — от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин. — Из ува­же­ния к те­бе, поч­тен­ный Джа­фар, — пять­сот тань­га!

— Неб­ла­го­дар­ный! Раз­ве не мне, пов­то­ряю, обя­зан ты сво­им бла­го­по­лу­чи­ем?

— А раз­ве не мне обя­зан ты, рос­тов­щик, сво­ей жиз­нью? — от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин, по­те­ряв тер­пе­ние. — Прав­да, ты дал мне за спа­се­ние сво­ей жиз­ни все­го пол­тань­га, но она, твоя жизнь, и не сто­ит боль­ше­го, я не в оби­де! Ес­ли ты хо­чешь ку­пить, то го­во­ри нас­то­ящую це­ну!

— Трис­та!

Ходжа Нас­ред­дин мол­чал.

Ростовщик дол­го ко­пал­ся, оце­ни­вая опыт­ным гла­зом то­вар, и, ког­да убе­дил­ся, что за все эти ха­ла­ты, туф­ли и тю­бе­тей­ки мож­но вы­ру­чить са­мое мень­шее семь­сот тань­га, — ре­шил на­ки­нуть:

— Трис­та пять­де­сят.

— Че­ты­рес­та.

— Трис­та семь­де­сят пять.

— Че­ты­рес­та.

Ходжа Нас­ред­дин был не­по­ко­ле­бим. Рос­тов­щик ухо­дил и опять воз­в­ра­щал­ся, на­ки­ды­вая по од­ной тань­га, на­ко­нец сог­ла­сил­ся. Они уда­ри­ли по ру­кам. Рос­тов­щик с при­чи­та­ни­ями на­чал от­с­чи­ты­вать день­ги.

— Кля­нусь ал­ла­хом, я пе­реп­ла­тил вдвое за этот то­вар. Но та­кой уж у ме­ня ха­рак­тер, что я всег­да тер­п­лю боль­шие убыт­ки по соб­с­т­вен­ной доб­ро­те.

— Фаль­ши­вая, — пе­ре­бил Ход­жа Нас­ред­дин, воз­в­ра­щая мо­не­ту. — И здесь не че­ты­рес­та тань­га. Здесь трис­та во­семь­де­сят, у те­бя пло­хое зре­ние, поч­тен­ный Джа­фар.

Ростовщику приш­лось до­ба­вить двад­цать тань­га и за­ме­нить фаль­ши­вую мо­не­ту. По­том он за чет­верть тань­га на­нял но­силь­щи­ка и, наг­ру­зив его, при­ка­зал сле­до­вать за со­бой. Бед­ный но­силь­щик сог­нул­ся в три по­ги­бе­ли и ед­ва не па­дал под тя­жес­тью но­ши.

— Нам по до­ро­ге, — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин. Ему не тер­пе­лось уви­деть пос­ко­рее Гюль­д­жан, и он все вре­мя при­бав­лял ша­гу. Рос­тов­щик со сво­ей хро­мой но­гой от­с­та­вал и шел по­за­ди.

— Ку­да ты так спе­шишь? — спро­сил рос­тов­щик, вы­ти­рая пот ру­ка­вом ха­ла­та.

— Ту­да же, ку­да и ты, — от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин, в его чер­ных гла­зах блес­ну­ли лу­ка­вые ис­к­ры. — Мы с то­бой, поч­тен­ный Джа­фар, идем в од­но и то же мес­то и по од­но­му и то­му же де­лу.

— Но ты не зна­ешь мо­его де­ла, — ска­зал рос­тов­щик. — Ес­ли бы ты знал, ты бы мне по­за­ви­до­вал.

Ходже Нас­ред­ди­ну был ясен скры­тый смысл этих слов, и он от­ве­тил с ве­се­лым сме­хом:

— Но ес­ли бы ты, рос­тов­щик, знал мое де­ло, ты по­за­ви­до­вал бы мне в де­сять раз боль­ше.

Ростовщик на­су­пил­ся: он уло­вил дер­зость в от­ве­те Ход­жи Нас­ред­ди­на.

— Ты не­воз­дер­жан на язык; по­доб­ный те­бе дол­жен тре­пе­тать, раз­го­ва­ри­вая с по­доб­ным мне. Не мно­го най­дет­ся лю­дей в Бу­ха­ре, ко­то­рым бы я за­ви­до­вал. Я бо­гат, и же­ла­ни­ям мо­им нет прег­ра­ды. Я по­же­лал са­мую прек­рас­ную де­вуш­ку в Бу­ха­ре, и се­год­ня она бу­дет мо­ей.

В это вре­мя нав­с­т­ре­чу им по­пал­ся про­да­вец ви­шен с плос­кой кор­зи­ной на го­ло­ве. Ход­жа Нас­ред­дин ми­мо­хо­дом взял из кор­зи­ны од­ну виш­ню на длин­ном че­рен­ке и по­ка­зал ее рос­тов­щи­ку:

— Выс­лу­шай ме­ня, поч­тен­ный Джа­фар. Рас­ска­зы­ва­ют, од­наж­ды ша­кал уви­дел вы­со­ко на де­ре­ве виш­ню. И он ска­зал се­бе: «Во что бы то ни ста­ло, но я съем эту виш­ню». И он по­лез на де­ре­во, лез ту­да два ча­са и весь обод­рал­ся о сучья. И ког­да он уже при­го­то­вил­ся по­ла­ко­мить­ся и ши­ро­ко ра­зи­нул свою пасть — от­ку­да-то на­ле­тел вдруг со­кол, схва­тил виш­ню и унес. И по­том ша­кал спус­кал­ся на зем­лю с де­ре­ва опять два ча­са, обод­рал­ся еще боль­ше и, об­ли­ва­ясь горь­ки­ми сле­за­ми, го­во­рил: «За­чем я толь­ко по­лез за этой виш­ней, ибо дав­но всем из­вес­т­но, что виш­ни рас­тут на де­ревь­ях не для ша­ка­лов».

— Ты глуп, — вы­со­ко­мер­но ска­зал рос­тов­щик. — В тво­ей сказ­ке я не ви­жу смыс­ла.

— Глу­бо­кий смысл поз­на­ет­ся не сра­зу, — от­ве­тил ему Ход­жа Нас­ред­дин.

Вишня ви­се­ла у не­го за ухом, че­ре­нок ее был за­су­нут под тю­бе­тей­ку.

Дорога по­вер­ну­ла. За по­во­ро­том си­де­ли на кам­нях гор­шеч­ник и его дочь.

Горшечник встал; гла­за его, в ко­то­рых все еще све­ти­лась на­деж­да, по­гас­ли. Он ре­шил, что чу­же­зем­цу не уда­лось дос­тать де­нег. Гюль­д­жан от­вер­ну­лась с ко­рот­ким сто­ном.

— Отец, мы по­гиб­ли! — ска­за­ла она, и в ее го­ло­се бы­ло столь­ко стра­да­ния, что да­же ка­мень уро­нил бы сле­зу, но сер­д­це рос­тов­щи­ка бы­ло жес­т­че лю­бо­го кам­ня. Ни­че­го, кро­ме злоб­но­го тор­жес­т­ва и слас­то­лю­бия, не вы­ра­жа­лось на его ли­це, ког­да он ска­зал:

— Гор­шеч­ник, вре­мя ис­тек­ло. От­ны­не ты мой не­воль­ник, а дочь твоя — ра­бы­ня и на­лож­ни­ца.

Ему за­хо­те­лось уяз­вить и уни­зить Ход­жу Нас­ред­ди­на, он влас­т­но, по-хо­зяй­с­ки от­к­рыл ли­цо де­вуш­ки:

— Пос­мот­ри, раз­ве она не прек­рас­на? Се­год­ня я бу­ду спать с нею. Ска­жи те­перь, кто ко­му дол­жен за­ви­до­вать?

— Она, дей­с­т­ви­тель­но, прек­рас­на! — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин. — Но есть ли у те­бя рас­пис­ка гор­шеч­ни­ка?

— Ко­неч­но. Раз­ве мож­но вес­ти де­неж­ные де­ла без рас­пи­сок: ведь все лю­ди — мо­шен­ни­ки и во­ры. Вот рас­пис­ка, здесь обоз­на­чен и долг, и срок уп­ла­ты, гор­шеч­ник от­пе­ча­тал вни­зу свой па­лец.

Он про­тя­нул рас­пис­ку Ход­же Нас­ред­ди­ну.

— Рас­пис­ка пра­виль­ная, — под­т­вер­дил Ход­жа Нас­ред­дин. — По­лу­чи же свои день­ги по этой рас­пис­ке. Ос­та­но­ви­тесь на од­ну ми­ну­ту, поч­тен­ные! Будь­те сви­де­те­ля­ми, — до­ба­вил он, об­ра­ща­ясь к лю­дям, про­хо­див­шим ми­мо по до­ро­ге.

Он ра­зор­вал рас­пис­ку по­по­лам, еще че­ты­ре ра­за по­по­лам и пус­тил об­рыв­ки по вет­ру. По­том он раз­вя­зал свой по­яс и вер­нул рос­тов­щи­ку все день­ги, толь­ко что по­лу­чен­ные от не­го же.

Горшечник и его дочь ока­ме­не­ли от не­ожи­дан­нос­ти и счас­тья, а рос­тов­щик — от зло­бы. Сви­де­те­ли пе­ре­ми­ги­ва­лись, ра­ду­ясь пос­рам­ле­нию не­на­вис­т­но­го рос­тов­щи­ка.

Ходжа Нас­ред­дин взял виш­ню, опус­тил ее в рот и, под­миг­нув рос­тов­щи­ку, гром­ко прич­мок­нул гу­ба­ми.

По урод­ли­во­му те­лу рос­тов­щи­ка прош­ла мед­лен­ная су­до­ро­га, ру­ки скрю­чи­лись, един­с­т­вен­ное око злоб­но вра­ща­лось, горб зад­ро­жал.

Горшечник и Гюль­д­жан про­си­ли Ход­жу Нас­ред­ди­на:

— О про­хо­жий, ска­жи нам свое имя, что­бы мы зна­ли, за ко­го воз­но­сить нам мо­лит­вы!

— Да! — вто­рил рос­тов­щик, брыз­га­ясь слю­ной. — Ска­жи свое имя, что­бы я знал, ко­го прок­ли­нать!

Лицо Ход­жи Нас­ред­ди­на све­ти­лось, он от­ве­тил звон­ким и твер­дым го­ло­сом:

— В Баг­да­де и в Те­ге­ра­не, в Стам­бу­ле и в Бу­ха­ре — всю­ду зо­вут ме­ня од­ним име­нем — Ход­жа Нас­ред­дин!

Ростовщик от­шат­нул­ся, по­бе­лел:

— Ход­жа Нас­ред­дин!

И в ужа­се ки­нул­ся прочь, под­тал­ки­вая в спи­ну сво­его но­силь­щи­ка.

Все же ос­таль­ные кри­ча­ли при­вет­с­т­вен­но:

— Ход­жа Нас­ред­дин! Ход­жа Нас­ред­дин!

Глаза Гюль­д­жан си­яли под чад­рой; гор­шеч­ник все еще не мог опом­нить­ся и по­ве­рить в свое спа­се­ние, — он что-то бор­мо­тал, раз­во­дя в рас­те­рян­нос­ти ру­ка­ми.

Глава пятнадцатая

Эмирский суд про­дол­жал­ся. Па­ла­чи сме­ни­лись нес­коль­ко раз. Оче­редь ожи­да­ющих пор­ки все уве­ли­чи­ва­лась. Двое осуж­ден­ных кор­чи­лись на коль­ях, один ле­жал обез­г­лав­лен­ный на тем­ной от кро­ви зем­ле. Но сто­ны и кри­ки не дос­ти­га­ли слу­ха дрем­лю­ще­го эми­ра, заг­лу­ша­емые хо­ром прид­вор­ных льсте­цов, ох­рип­ших от усер­дия. В сво­их пох­ва­лах они не за­бы­ва­ли ве­ли­ко­го ви­зи­ря и дру­гих ми­нис­т­ров, и Ар­с­лан­бе­ка, и му­хо­боя, и каль­ян­щи­ка, спра­вед­ли­во по­ла­гая, что угож­дать на­до на вся­кий слу­чай всем: од­ним — что­бы по­лу­чить для се­бя поль­зу, дру­гим — что­бы не при­чи­ни­ли вре­да.

Арсланбек дав­но с бес­по­кой­с­т­вом прис­лу­ши­вал­ся к стран­но­му гу­лу, до­но­сив­ше­му­ся из­да­ле­ка.

Он по­доз­вал двух са­мых ис­кус­ных и опыт­ных шпи­онов:

— Иди­те и ра­зуз­най­те, по­че­му вол­ну­ет­ся на­род. Воз­в­ра­щай­тесь не­мед­ля.

Шпионы уш­ли, один — пе­ре­оде­тый в ни­щен­с­кие лох­мотья, вто­рой — в одеж­де стран­с­т­ву­юще­го дер­ви­ша.

Но рань­ше чем вер­ну­лись шпи­оны, при­бе­жал, спо­ты­ка­ясь и пу­та­ясь в по­лах сво­его ха­ла­та, блед­ный рос­тов­щик.

— Что слу­чи­лось, поч­тен­ный Джа­фар? — спро­сил Ар­с­лан­бек, ме­ня­ясь в ли­це.

— Бе­да! — от­ве­тил тря­су­щи­ми­ся гу­ба­ми рос­тов­щик. — О дос­то­поч­тен­ный Ар­с­лан­бек, слу­чи­лась боль­шая бе­да. В на­шем го­ро­де по­явил­ся Ход­жа Нас­ред­дин. Я толь­ко что ви­дел его и го­во­рил с ним.

Глаза Ар­с­лан­бе­ка вы­ка­ти­лись из ор­бит и за­мер­ли. Про­ги­бая сво­ей груз­нос­тью сту­пе­ни лес­т­ни­цы, он вбе­жал на по­мост, приг­нул­ся к уху дрем­лю­ще­го эми­ра.

Эмир вдруг под­п­рыг­нул на тро­не так вы­со­ко, слов­но его ткну­ли ши­лом по­ни­же спи­ны.

— Ты лжешь! — зак­ри­чал он, и ли­цо его ис­ка­зи­лось стра­хом и ярос­тью. — Это­го не мо­жет быть! Ка­лиф баг­дад­с­кий не­дав­но пи­сал мне, что от­ру­бил ему го­ло­ву! Сул­тан ту­рец­кий пи­сал, что по­са­дил его на кол! Шах иран­с­кий соб­с­т­вен­но­руч­но пи­сал мне, что по­ве­сил его. Хан хи­вин­с­кий еще в прош­лом го­ду во все­ус­лы­ша­ние объ­явил, что сод­рал с не­го ко­жу! Не мог же он в са­мом де­ле уй­ти нев­ре­ди­мым из рук че­ты­рех го­су­да­рей, этот прок­ля­тый Ход­жа Нас­ред­дин!

Визири и са­нов­ни­ки поб­лед­не­ли, ус­лы­шав имя Ход­жи Нас­ред­ди­на. Му­хо­бой, вздрог­нув, уро­нил свое опа­ха­ло, каль­ян­щик по­пер­х­нул­ся ды­мом и за­каш­лял­ся, льсти­вые язы­ки по­этов при­сох­ли к зу­бам от стра­ха.

— Он здесь! — пов­то­рил Ар­с­лан­бек.

— Ты врешь! — вскри­чал эмир и цар­с­т­вен­ной дланью вле­пил Ар­с­лан­бе­ку уве­сис­тую по­ще­чи­ну. — Ты врешь! А ес­ли он дей­с­т­ви­тель­но здесь, то как он мог про­ник­нуть в Бу­ха­ру, и ку­да го­дит­ся вся твоя стра­жа! Это он, зна­чит, ус­т­ро­ил на ба­за­ре та­кой пе­ре­по­лох се­год­ня ночью! Он хо­тел взбун­то­вать на­род про­тив ме­ня, а ты спал и ни­че­го не слы­шал!

g16

И эмир вле­пил Ар­с­лан­бе­ку вто­рую по­ще­чи­ну.

Арсланбек низ­ко пок­ло­нил­ся, чмок­нул на ле­ту эмир­с­кую ру­ку:

— О по­ве­ли­тель, он здесь, в Бу­ха­ре. Раз­ве ты не слы­шишь?

Далекий гул уси­ли­вал­ся и на­рас­тал, по­доб­но над­ви­га­юще­му­ся зем­лет­ря­се­нию, и вот тол­па вок­руг су­ди­ли­ща, зах­ва­чен­ная об­щим вол­не­ни­ем, то­же на­ча­ла гу­деть, сна­ча­ла не­яс­но и глу­хо, а по­том все гром­че, силь­нее, и эмир по­чув­с­т­во­вал зыб­кое ко­ле­ба­ние по­мос­та и сво­его раз­зо­ло­чен­но­го тро­на. В эту ми­ну­ту из об­ще­го слит­но­го гу­ла, пе­ре­хо­див­ше­го уже в мощ­ный рев, вдруг всплы­ло, и пов­то­ри­лось, и от­да­лось мно­гок­рат­но во всех кон­цах:

— Ход­жа Нас­ред­дин!

— Ход­жа Нас­ред­дин!

Стража бро­си­лась с ды­мя­щи­ми­ся фи­ти­ля­ми к пуш­кам. Ли­цо эми­ра пе­ре­ко­си­лось от вол­не­ния.

— Кон­чай­те! — зак­ри­чал он. — Во дво­рец!

Подобрав по­лы пар­чо­во­го ха­ла­та, он ки­нул­ся во дво­рец; за ним, спо­ты­ка­ясь, бе­жа­ли слу­ги с пус­ты­ми но­сил­ка­ми на пле­чах. И, объ­ятые смя­те­ни­ем, мча­лись, тол­ка­ясь и об­го­няя друг дру­га, те­ряя туф­ли и не ос­та­нав­ли­ва­ясь, что­бы по­доб­рать их, ви­зи­ри, па­ла­чи, му­зы­кан­ты, страж­ни­ки, му­хо­бой и каль­ян­щик. Толь­ко сло­ны про­шес­т­во­ва­ли с преж­ней важ­нос­тью и не­то­роп­ли­вос­тью, ибо они хо­тя и чис­ли­лись в эмир­с­кой сви­те, но не име­ли ни­ка­ких при­чин бо­ять­ся на­ро­да.

Тяжелые, око­ван­ные медью во­ро­та двор­ца зак­ры­лись, про­пус­тив эми­ра и его сви­ту.

А ба­зар­ная пло­щадь, за­топ­лен­ная на­ро­дом, гу­де­ла, шу­ме­ла и вол­но­ва­лась, пов­то­ряя все сно­ва и сно­ва имя Ход­жи Нас­ред­ди­на.

Часть вторая

    Вот лю­бо­пыт­ные про­ис­шес­т­вия; часть их слу­чи­лась в мо­ем при­сут­с­т­вии, а часть рас­ска­за­ли мне лю­ди, ко­то­рым я до­ве­ряю.

    Усама ибн-Мун­кыз «Кни­га на­зи­да­ния».

Глава шестнадцатая

С не­за­па­мят­ных вре­мен бу­хар­с­кие гон­ча­ры се­ли­лись у вос­точ­ных во­рот вок­руг боль­шо­го гли­ня­но­го буг­ра, — и не смог­ли бы выб­рать луч­ше­го мес­та: гли­на бы­ла здесь ря­дом, а во­дой в изо­би­лии снаб­жал их арык, про­те­кав­ший вдоль го­род­с­кой сте­ны. Де­ды, пра­де­ды и прап­ра­де­ды гон­ча­ров сры­ли бу­гор уже до по­ло­ви­ны: из гли­ны стро­или они свои до­ма, из гли­ны ле­пи­ли гор­ш­ки и в гли­ну ло­жи­лись, соп­ро­вож­да­емые го­рес­т­ны­ми воп­ля­ми род­с­т­вен­ни­ков; и по­том, че­рез мно­го лет, не раз, на­вер­ное, слу­ча­лось, что ка­кой-ни­будь гон­чар, вы­ле­пив гор­шок или кув­шин, и вы­су­шив на сол­н­це, и об­ра­бо­тав ог­нем, ди­вил­ся не­бы­ва­ло­му по си­ле и чис­то­те зво­ну гор­ш­ка и не по­доз­ре­вал, что это да­ле­кий пре­док, за­бо­тясь о бла­го­сос­то­янии по­том­ка и о сбы­те его то­ва­ра, об­ла­го­ро­дил гли­ну час­ти­цей сво­его пра­ха и зас­та­вил ее зве­неть по­доб­но чис­то­му се­реб­ру.

Здесь же сто­ял и дом гор­шеч­ни­ка Ни­яза — над са­мым ары­ком, в те­ни мо­гу­чих древ­них ка­ра­га­чей, ше­лес­те­ла под вет­ром лис­т­ва, жур­ча­ла во­да, и с ут­ра до ве­че­ра слы­ша­лись в ма­лень­ком са­ди­ке пес­ни прек­рас­ной Гюль­д­жан.

Ходжа Нас­ред­дин от­ка­зал­ся по­се­лить­ся в до­ме Ни­яза:

— Ме­ня мо­гут схва­тить в тво­ем до­ме, Ни­яз. Я бу­ду но­че­вать не­по­да­ле­ку, я на­шел тут од­но бе­зо­пас­ное мес­то. А днем я бу­ду при­хо­дить сю­да и по­мо­гать те­бе в ра­бо­те.

Так он и де­лал: каж­дое ут­ро еще до сол­н­ца он при­хо­дил к Ни­язу и са­дил­ся вмес­те со ста­ри­ком за гон­чар­ный ста­нок. В ми­ре не бы­ло ре­мес­ла, ко­то­ро­го бы не знал Ход­жа Нас­ред­дин; гон­чар­ное ре­мес­ло знал он от­лич­но, гор­ш­ки по­лу­ча­лись у не­го звон­кие, глад­кие и об­ла­да­ли спо­соб­нос­тью сох­ра­нять во­ду ле­дя­ной да­же в са­мую силь­ную жа­ру. Рань­ше ста­рик, ко­то­ро­му в пос­лед­ние го­ды все ча­ще и ча­ще из­ме­ня­ли гла­за, ед­ва ус­пе­вал сде­лать за день пять или шесть гор­ш­ков, а те­перь вдоль за­бо­ра всег­да су­ши­лись на сол­н­це­пе­ке длин­ные ря­ды — трид­цать, со­рок, а час­то пять­де­сят гор­ш­ков и кув­ши­нов. В ба­зар­ные дни ста­рик воз­в­ра­щал­ся с пол­ным ко­шель­ком, в су­мер­ки из его до­ма по всей ули­це раз­но­сил­ся за­пах мяс­но­го пло­ва.

Соседи ра­до­ва­лись за ста­ри­ка и го­во­ри­ли:

— На­ко­нец-то Ни­язу по­вез­ло и он рас­стал­ся с бед­нос­тью, дай бог, что­бы нав­сег­да!

— Го­во­рят, он на­нял в по­мощь се­бе ра­бот­ни­ка. И го­во­рят еще, что этот ра­бот­ник не­обы­чай­но ис­ку­сен в гон­чар­ном де­ле. И од­наж­ды я на­роч­но за­вер­нул к Ни­язу, что­бы пос­мот­реть на его по­мощ­ни­ка. Но ед­ва я зак­рыл за со­бой ка­лит­ку, как этот по­мощ­ник встал, ушел и не по­ка­зы­вал­ся боль­ше.

— Ста­рик пря­чет сво­его по­мощ­ни­ка. Он бо­ит­ся, на­вер­ное, как бы кто-ни­будь из нас не пе­ре­ма­нил к се­бе та­ко­го ис­кус­но­го мас­те­ра. Вот чу­дак! Раз­ве мы, гон­ча­ры, сов­сем уж ли­ше­ны со­вес­ти и ос­ме­лим­ся по­сяг­нуть на бла­го­по­лу­чие ста­ри­ка, на­шед­ше­го на­ко­нец свое счас­тье!

На том со­се­ди и по­ре­ши­ли, и ни­ко­му, ко­неч­но, не приш­ло в го­ло­ву, что по­мощ­ни­ком у ста­ро­го Ни­яза ра­бо­та­ет сам Ход­жа Нас­ред­дин. Все бы­ли твер­до уве­ре­ны, что Ход­жи Нас­ред­ди­на дав­но уже нет в Бу­ха­ре, он сам рас­пус­тил этот слух, да­бы об­ма­нуть шпи­онов и умень­шить их усер­дие в по­ис­ках. И он дос­тиг сво­ей це­ли: че­рез де­сять дней до­пол­ни­тель­ные зас­та­вы бы­ли сня­ты от всех го­род­с­ких во­рот и ноч­ные до­зо­ры уже не бес­по­ко­или боль­ше жи­те­лей Бу­ха­ры блес­ком фа­ке­лов и зво­ном ору­жия.

Однажды ста­рый Ни­яз дол­го крях­тел и жал­ся, гля­дя на Ход­жу Нас­ред­ди­на, на­ко­нец ска­зал:

— Ты спас ме­ня от раб­с­т­ва, Ход­жа Нас­ред­дин, а дочь мою — от бес­чес­тия. Ты ра­бо­та­ешь вмес­те со мной и де­ла­ешь вде­ся­те­ро боль­ше, чем я. Вот трис­та пять­де­сят тань­га чис­то­го до­хо­да, что вы­ру­чил я от тор­гов­ли гор­ш­ка­ми с тех пор, как ты на­чал по­мо­гать мне. Возь­ми эти день­ги, они по пра­ву при­над­ле­жат те­бе.

Ходжа Нас­ред­дин ос­та­но­вил свой ста­нок и воз­зрил­ся на ста­ри­ка с удив­ле­ни­ем:

— Ты, на­вер­ное, за­бо­лел, поч­тен­ный Ни­яз! Ты го­во­ришь ка­кие-то не­по­нят­ные ве­щи. Ты здесь хо­зя­ин, а я — твой ра­бот­ник, и ес­ли ты дашь мне од­ну де­ся­тую часть до­хо­дов, трид­цать пять тань­га, то я бу­ду прем­но­го до­во­лен.

Он взял по­тер­тый ко­ше­лек Ни­яза, от­с­чи­тал трид­цать пять тань­га и по­ло­жил в кар­ман, ос­таль­ное вер­нул ста­ри­ку. Но ста­рик за­уп­ря­мил­ся и не хо­тел брать:

— Так нель­зя, Ход­жа Нас­ред­дин! Эти день­ги при­над­ле­жат те­бе! Ес­ли уж ты не хо­чешь взять все, возь­ми тог­да хоть по­ло­ви­ну.

Ходжа Нас­ред­дин рас­сер­дил­ся:

— Спрячь свой ко­ше­лек, поч­тен­ный Ни­яз, и не на­ру­шай, по­жа­луй­с­та, зем­ных по­ряд­ков. Что это по­лу­чит­ся на зем­ле, ес­ли все хо­зя­ева нач­нут де­лить до­хо­ды по­ров­ну со сво­ими ра­бот­ни­ка­ми? Тог­да на зем­ле не бу­дет ни хо­зя­ев, ни ра­бот­ни­ков, ни бо­га­тых, ни бед­ных, ни страж­ни­ков, ни эми­ров. По­ду­май сам: раз­ве ал­лах по­тер­пит та­кое на­ру­ше­ние по­ряд­ка? Возь­ми же свой ко­ше­лек и спрячь его по­даль­ше, ина­че ты сво­ими бе­зум­ны­ми пос­туп­ка­ми мо­жешь нав­лечь на лю­дей гнев ал­ла­ха и по­гу­бить тем са­мым весь че­ло­ве­чес­кий род на зем­ле!

С эти­ми сло­ва­ми Ход­жа Нас­ред­дин опять зак­ру­тил но­гой плос­кий гон­чар­ный круг.

g17

— От­лич­ный бу­дет гор­шок! — го­во­рил он, приш­ле­пы­вая по мок­рой гли­не ла­до­ня­ми. — Звон­кий, как го­ло­ва на­ше­го эми­ра! При­дет­ся от­нес­ти этот гор­шок во дво­рец: пусть он хра­нит­ся там на слу­чай, ес­ли эми­ру сни­мут го­ло­ву.

— Смот­ри, Ход­жа Нас­ред­дин, те­бе са­мо­му сни­мут ког­да-ни­будь го­ло­ву за та­кие сло­ва.

— Эге! Ты ду­ма­ешь, это очень лег­ко — снять Ход­же Нас­ред­ди­ну го­ло­ву?

Я — Ход­жа Нас­ред­дин, сам се­бе гос­по­дин,

И ска­жу — не сов­ру — ни­ког­да не ум­ру!

Пусть бу­хар­с­кий эмир го­во­рит на весь мир,

Что смуть­ян я и вор, пусть го­то­вит то­пор,

Но я — Ход­жа Нас­ред­дин, сам се­бе гос­по­дин,

И ска­жу — не сов­ру — ни­ког­да не ум­ру!

Буду жить, бу­ду петь, и на сол­н­це гля­деть,

И кри­чать на весь мир — пусть по­дох­нет эмир!

И сул­тан с дав­них пор мне го­то­вит то­пор,

Шах иран­с­кий — ве­рев­ку, хан хи­вин­с­кий — кос­тер.

Но я — Ход­жа Нас­ред­дин, сам се­бе гос­по­дин,

И ска­жу — не сов­ру — ни­ког­да не ум­ру!

Нищий, бо­сый и го­лый, я — бро­дя­га ве­се­лый,

Буду жить, бу­ду петь и на сол­н­це гля­деть,

Сын на­ро­да лю­би­мый и судь­бою хра­ни­мый,

Я сме­юсь над сул­та­ном, над эми­ром и ха­ном!

Я — Ход­жа Нас­ред­дин — сам се­бе гос­по­дин,

И ска­жу — не сов­ру — ни­ког­да не ум­ру!

За спи­ной Ни­яза в зе­ле­ни ви­ног­рад­ни­ка по­ка­за­лось сме­юще­еся ли­цо Гюль­д­жан. Ход­жа Нас­ред­дин прер­вал пес­ню и на­чал об­ме­ни­вать­ся с Гюль­д­жан ве­се­лы­ми, та­ин­с­т­вен­ны­ми зна­ка­ми.

— Ку­да ты смот­ришь? Что ты уви­дел там? — спро­сил Ни­яз.

— Я ви­жу рай­с­кую пти­цу, прек­рас­нее ко­то­рой нет в ми­ре!

Старик крях­тя обер­нул­ся, но Гюль­д­жан уже скры­лась в зе­ле­ни, и толь­ко ее се­реб­рис­тый смех до­но­сил­ся из­да­ле­ка. Ста­рик дол­го щу­рил под­с­ле­по­ва­тые гла­за и прик­ры­вал их ла­донью от яр­ко­го сол­н­ца, но так ни­че­го и не уви­дел, кро­ме во­робья, пры­га­юще­го по жер­доч­кам.

— Опом­нись, Ход­жа Нас­ред­дин! Где уви­дел ты рай­с­кую пти­цу? Ведь это — прос­той во­ро­бей!

Ходжа Нас­ред­дин сме­ял­ся, а Ни­яз толь­ко по­ка­чи­вал го­ло­вой, не до­га­ды­ва­ясь о при­чи­нах та­кой ве­се­лос­ти.

Вечером пос­ле ужи­на ста­рик, про­во­див Ход­жу Нас­ред­ди­на, взоб­рал­ся на кры­шу и улег­ся там спать, ове­ва­емый теп­лым лас­ко­вым ве­тер­ком. Вско­ре он зах­ра­пел и зас­вис­тел но­сом, и тог­да за ни­зень­ким за­бо­ром раз­дал­ся лег­кий ка­шель: это вер­нул­ся Ход­жа Нас­ред­дин. «Спит», — от­ве­ти­ла ему ше­по­том Гюль­д­жан. Он од­ним прыж­ком мах­нул че­рез за­бор.

Они се­ли у во­до­ема, в те­ни то­по­лей, что ти­хо дре­ма­ли, за­ку­тав­шись в свои длин­ные зе­ле­ные ха­ла­ты. Вы­со­ко в чис­том не­бе сто­яла лу­на, все по­го­лу­бе­ло от ее све­та; чуть слыш­но зве­нел арык, то вспы­хи­вая ис­к­ра­ми и блес­т­ка­ми, то сно­ва те­ря­ясь в те­ни.

Гюльджан сто­яла пе­ред Ход­жой Нас­ред­ди­ном, ос­ве­ща­емая пол­ной лу­ной, са­ма по­доб­ная пол­ной лу­не, строй­ная и гиб­кая, опо­ясан­ная из­быт­ком сво­их во­лос. Он го­во­рил ей ти­хим го­ло­сом:

— Я люб­лю те­бя, ца­ри­ца ду­ши мо­ей, ты моя пер­вая и един­с­т­вен­ная лю­бовь. Я — твой раб, и ес­ли ты за­хо­чешь, сде­лаю все по тво­ему же­ла­нию! Вся моя жизнь бы­ла лишь ожи­да­ни­ем встре­чи с то­бой; и вот — я уви­дел те­бя, и боль­ше уже ни­ког­да не за­бу­ду, и жить без те­бя не смо­гу!

— Ты, на­вер­но, го­во­ришь это не в пер­вый раз, — ска­за­ла она рев­ни­во.

— Я! — вос­к­лик­нул он с не­го­до­ва­ни­ем в го­ло­се. — Как ты мог­ла по­ду­мать!

И го­лос его зву­чал так ис­к­рен­не, что она по­ве­ри­ла, смяг­чи­лась и се­ла ря­дом с ним на зем­ля­ную скамью. Он при­ник гу­ба­ми к ее гу­бам и не от­ры­вал­ся так дол­го, что она за­дох­ну­лась.

— Слу­шай, — ска­за­ла она по­том. — Де­вуш­кам за по­це­луи по­ла­га­ет­ся да­рить что-ни­будь, а ты це­лу­ешь ме­ня каж­дую ночь вот уже боль­ше не­де­ли и хоть бы од­ну бу­лав­ку по­да­рил мне!

— У ме­ня прос­то не бы­ло де­нег, — от­ве­тил он. — Но се­год­ня я по­лу­чил пла­ту от тво­его от­ца, и зав­т­ра, Гюль­д­жан, я при­не­су те­бе бо­га­тый по­да­рок. Что те­бе хо­чет­ся — бу­сы, или пла­ток, или, мо­жет быть, коль­цо с аме­тис­то­вым кам­нем?

— Мне все рав­но, — про­шеп­та­ла она. — Мне все рав­но, до­ро­гой Ход­жа Нас­ред­дин, лишь бы по­лу­чить этот по­да­рок из тво­их рук.

Звенела го­лу­бая во­да в ары­ке, тре­пе­та­ли чис­тым и яс­ным све­том звез­ды в проз­рач­ном не­бе; Ход­жа Нас­ред­дин прид­ви­нул­ся бли­же к де­вуш­ке, про­тя­нул ру­ку к ее гру­ди — и ла­донь его на­пол­ни­лась. Он за­мер, но вдруг из глаз его брыз­ну­ли ис­к­ры; ще­ку его обож­г­ла уве­сис­тая по­ще­чи­на. Он от­шат­нул­ся, за­го­ра­жи­ва­ясь на вся­кий слу­чай лок­тем. Гюль­д­жан вста­ла; ее ды­ха­ние отя­же­ле­ло от гне­ва.

— Я, ка­жет­ся, слы­шал звук по­ще­чи­ны, — крот­ко ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин. — И за­чем обя­за­тель­но драть­ся, ес­ли мож­но ска­зать сло­ва­ми?

— Сло­ва­ми! — пе­ре­би­ла Гюль­д­жан. — Ма­ло то­го, что я, по­за­быв вся­кий стыд, от­к­ры­ла пе­ред то­бой ли­цо, но ты еще тя­нешь свои длин­ные ру­ки ку­да не сле­ду­ет.

— А кто это оп­ре­де­лил, ку­да сле­ду­ет тя­нуть ру­ки и ку­да не сле­ду­ет? — воз­ра­зил Ход­жа Нас­ред­дин в край­нем сму­ще­нии и за­ме­ша­тель­с­т­ве. — Ес­ли бы ты чи­та­ла кни­ги муд­рей­ше­го ибн-Ту­фей­ля…

— Сла­ва бо­гу, — за­паль­чи­во пе­ре­би­ла она, — сла­ва бо­гу, что я не чи­та­ла этих рас­пут­ных книг и блю­ду свою честь, как по­до­ба­ет по­ря­доч­ной де­вуш­ке!

Она по­вер­ну­лась и уш­ла; зас­к­ри­пе­ла ле­сен­ка под ее лег­кой пос­тупью, и ско­ро в ще­лях стен, ого­ра­жи­ва­ющих бал­кон, зас­ве­тил­ся огонь.

«Я оби­дел ее, — раз­мыш­лял Ход­жа Нас­ред­дин. — Как же это я спло­хо­вал? Ну ни­че­го: за­то я те­перь знаю ее ха­рак­тер. Ес­ли она да­ла по­ще­чи­ну мне, зна­чит, она даст по­ще­чи­ну и вся­ко­му дру­го­му и бу­дет на­деж­ной же­ной. Я сог­ла­сен по­лу­чить от нее до же­нить­бы еще де­сять раз по де­сять по­ще­чин, лишь бы пос­ле же­нить­бы она бы­ла так же щед­ра на эти по­ще­чи­ны для дру­гих!»

Он по­до­шел на цы­поч­ках к бал­ко­ну, поз­вал ти­хим го­ло­сом:

— Гюль­д­жан!

Она не от­ве­ти­ла.

— Гюль­д­жан!

Душистая тем­но­та без­мол­в­с­т­во­ва­ла. Ход­жа Нас­ред­дин опе­ча­лил­ся. Сдер­жи­вая го­лос, что­бы не раз­бу­дить ста­ри­ка, он за­пел:

Ты рес­ни­ца­ми ук­ра­ла мое сер­д­це.

Ты осуж­да­ешь ме­ня, а са­ма во­ру­ешь рес­ни­ца­ми.

И ты еще тре­бу­ешь пла­ты за то, что ук­ра­ла мое сер­д­це!

О ди­во! О чу­до! Да где же это ви­да­но?

Когда и кто пла­тил во­рам?

Подари же мне бес­п­лат­но два или три по­це­луя.

Нет, мне это­го ма­ло!

Есть по­це­луи, как горь­кая во­да,

Чем боль­ше пьешь, тех боль­ше жаж­дешь.

Ты зак­ры­ла пе­ре­до мной свои две­ри —

О, пусть луч­ше кровь моя вы­те­чет на зем­лю!

И где те­перь я най­ду свое ус­по­ко­ение?

Может быть, ты на­учишь ме­ня?

Вот ка­ко­ва моя пе­чаль о тво­их очах,

Что ме­чут стре­лы!

Вот ка­ко­ва моя пе­чаль о тво­их куд­рях,

Благоуханных, как мус­кус!

Он пел, и хо­тя Гюль­д­жан не по­ка­зы­ва­лась и не от­ве­ча­ла, но он знал, что она вни­ма­тель­но слу­ша­ет, и знал так­же, что ни од­на жен­щи­на не мо­жет ус­то­ять пе­ред та­ки­ми сло­ва­ми. И он не ошиб­ся: став­ня слег­ка при­от­к­ры­лась.

— Иди! — про­шеп­та­ла свер­ху Гюль­д­жан. — Толь­ко по­ти­хонь­ку, что­бы отец не прос­нул­ся.

Он под­нял­ся по ле­сен­ке, сел опять ря­дом с нею, и фи­тиль, пла­ва­ющий в плош­ке с топ­ле­ным ба­рань­им са­лом, тре­щал и го­рел до рас­све­та; они го­во­ри­ли и не мог­ли на­го­во­рить­ся до­сы­та; сло­вом, все бы­ло так, как и дол­ж­но быть и как это ска­за­но у муд­рей­ше­го Абу-Му­хам­ме­да Али-ибн-Хаз­ма, в кни­ге «Оже­релье го­луб­ки», в гла­ве «Сло­во о при­ро­де люб­ви»:

«Любовь — да воз­ве­ли­чит ее ал­лах! — по­на­ча­лу шут­ка, но в кон­це — де­ло важ­ное. Ее свой­с­т­ва слиш­ком тон­ки по сво­ей воз­вы­шен­нос­ти, что­бы их опи­сать, и нель­зя пос­тиг­нуть ее ис­тин­ной сущ­нос­ти ина­че, как с тру­дом. Что же ка­са­ет­ся при­чи­ны то­го, что лю­бовь пос­то­ян­но в боль­шин­с­т­ве слу­ча­ев воз­ни­ка­ет из-за кра­си­вой внеш­нос­ти, то впол­не по­нят­но, что ду­ша прек­рас­на, и ув­ле­ка­ет­ся всем прек­рас­ным, и пи­та­ет склон­ность к со­вер­шен­ным об­ра­зам. И, уви­дев ка­кой-ни­будь из них, ду­ша на­чи­на­ет к не­му приг­ля­ды­вать­ся и, ес­ли раз­ли­чит за внеш­нос­тью что-ни­будь с со­бою сход­ное, всту­па­ет с ним в со­еди­не­ние, и воз­ни­ка­ет нас­то­ящая под­лин­ная лю­бовь… По­ис­ти­не, внеш­ность див­ным об­ра­зом со­еди­ня­ет от­да­лен­ные час­ти­цы ду­ши!»

Глава семнадцатая

Старик за­во­ро­чал­ся на кры­ше, зас­к­ри­пел, за­каш­лял и сип­лым сон­ным го­ло­сом поз­вал Гюль­д­жан, что­бы она да­ла ему хо­лод­ной во­ды на­пить­ся. Она тол­к­ну­ла Ход­жу Нас­ред­ди­на к две­ри; поч­ти не ка­са­ясь но­га­ми сту­пе­нек, он ска­тил­ся по лес­т­ни­це, прыг­нул че­рез за­бор, а спус­тя ко­рот­кое вре­мя, умыв­шись в бли­жай­шем ары­ке и уте­рев­шись по­лой ха­ла­та, уже сту­чал­ся в ка­лит­ку с дру­гой сто­ро­ны.

— Доб­рое ут­ро, Ход­жа Нас­ред­дин! — при­вет­с­т­во­вал его с кры­ши ста­рик. — Как ра­но ты вста­ешь в пос­лед­ние дни. Ког­да толь­ко ус­пе­ва­ешь ты вы­сы­пать­ся? Сей­час мы выпь­ем чаю и возь­мем­ся, бла­гос­ло­вясь, за ра­бо­ту.

В пол­день Ход­жа Нас­ред­дин по­ки­нул ста­ри­ка и от­п­ра­вил­ся на ба­зар по­ку­пать по­да­рок для Гюль­д­жан. Как всег­да, он на­дел из пре­дос­то­рож­нос­ти цвет­ную ба­дах­шан­с­кую чал­му и при­це­пил фаль­ши­вую бо­ро­ду, в этом на­ря­де он был не­уз­на­ва­ем и мог сво­бод­но раз­гу­ли­вать по тор­го­вым ря­дам и чай­ха­нам, не опа­са­ясь шпи­онов.

Он выб­рал ко­рал­ло­вое оже­релье, на­по­ми­нав­шее сво­им цве­том гу­бы его воз­люб­лен­ной. Юве­лир ока­зал­ся че­ло­ве­ком сго­вор­чи­вым, и пос­ле ка­ко­го-ни­будь ча­са шу­ма, кри­ков и спо­ров оже­релье пе­реш­ло к Ход­же Нас­ред­ди­ну за трид­цать тань­га.

На об­рат­ном пу­ти Ход­жа Нас­ред­дин уви­дел око­ло ба­зар­ной ме­че­ти боль­шую тол­пу. Лю­ди тес­ни­лись и лез­ли на пле­чи друг дру­гу. Приб­ли­зив­шись, Ход­жа Нас­ред­дин ус­лы­шал рез­кий, прон­зи­тель­ный го­лос:

— Удос­то­верь­тесь сво­ими гла­за­ми, пра­во­вер­ные: он раз­бит па­ра­ли­чом и ле­жит без дви­же­ния уже де­сять лет! Чле­ны его хо­лод­ны и без­жиз­нен­ны. Смот­ри­те, он да­же не от­к­ры­ва­ет глаз. Он при­был из­да­ле­ка в наш го­род; доб­рые род­с­т­вен­ни­ки и друзья при­вез­ли его, что­бы ис­пы­тать пос­лед­нее сред­с­т­во. Че­рез не­де­лю, в день праз­д­но­ва­ния па­мя­ти свя­тей­ше­го и нес­рав­нен­ней­ше­го шей­ха Бо­га­эд­ди­на, он бу­дет по­ло­жен на сту­пе­ни гроб­ни­цы. Сле­пые, хро­мые и па­ра­лич­ные уже не раз ис­це­ля­лись та­ким спо­со­бом: по­мо­лим­ся же, о пра­во­вер­ные, что­бы свя­той шейх сми­лос­ти­вил­ся над этим нес­час­т­ным и нис­пос­лал ему ис­це­ле­ние!

Собравшиеся сот­во­ри­ли мо­лит­ву; пос­ле это­го опять пос­лы­шал­ся рез­кий го­лос:

— Удос­то­верь­тесь сво­ими гла­за­ми, пра­во­вер­ные: он раз­бит па­ра­ли­чом и ле­жит без дви­же­ния уже де­сять лет!..

Ходжа Нас­ред­дин про­тис­кал­ся в тол­пу, при­под­нял­ся на цы­поч­ках и уви­дел длин­но­го, кос­т­ля­во­го мул­лу, с ма­лень­ки­ми злы­ми гла­за­ми и ре­день­кой бо­ро­ден­кой. Он кри­чал, ты­ча паль­цем вниз, се­бе под но­ги, где на но­сил­ках ле­жал па­ра­лич­ный:

g18

— Смот­ри­те, смот­ри­те, му­суль­ма­не, как он жа­лок и нес­час­тен, но че­рез не­де­лю свя­той Бо­га­эд­дин пош­лет ему ис­це­ле­ние, и он вер­нет­ся к жиз­ни, этот че­ло­век!

Параличный ле­жал с зак­ры­ты­ми гла­за­ми, сох­ра­няя на ли­це скор­б­ное и жа­лос­т­ное вы­ра­же­ние. Ход­жа Нас­ред­дин ти­хонь­ко ах­нул от не­ожи­дан­нос­ти: эту ря­бую ро­жу с плос­ким но­сом он от­ли­чил бы из ты­ся­чи дру­гих, сом­не­ния быть не мог­ло! Слу­га, по-ви­ди­мо­му, за­бо­лел па­ра­ли­чом уже дав­но, ибо от дол­го­го ле­жа­ния и без­делья ро­жа его по­тол­с­те­ла за­мет­но.

С тех пор, сколь­ко бы ни про­хо­дил Ход­жа Нас­ред­дин ми­мо этой ме­че­ти, всег­да он ви­дел там мул­лу и па­ра­лич­но­го, что ле­жал с жа­лоб­ным вы­ра­же­ни­ем на ря­бой ро­же, ко­то­рая тол­с­те­ла и на­ли­ва­лась жи­ром день ото дня.

Наступил праз­д­ник па­мя­ти свя­тей­ше­го шей­ха. Свя­той умер, по пре­да­нию, в мае, в яс­ный пол­день, и хо­тя на не­бе не бы­ло ни од­ной туч­ки, но сол­н­це по­мер­к­ло в час его смер­ти, зем­ля дрог­ну­ла, и мно­гие до­ма, где жи­ли греш­ни­ки, под­вер­г­лись раз­ру­ше­нию, а са­ми греш­ни­ки по­гиб­ли под раз­ва­ли­на­ми. Так рас­ска­зы­ва­ли мул­лы в ме­че­тях, при­зы­вая му­суль­ман обя­за­тель­но по­се­тить гроб­ни­цу шей­ха и пок­ло­нить­ся его пра­ху, да­бы не прос­лыть не­чес­тив­ца­ми и не раз­де­лить учас­ти упо­мя­ну­тых греш­ни­ков.

Богомольцы дви­ну­лись на пок­ло­не­ние еще за­тем­но, и ког­да взош­ло сол­н­це, то вся ог­ром­ная пло­щадь вок­руг гроб­ни­цы бы­ла уже за­топ­ле­на на­ро­дом из кон­ца в ко­нец. Но по­то­ки лю­дей на до­ро­гах не ис­то­ща­лись, все шли бо­си­ком, как тре­бо­вал то­го ста­ро­дав­ний обы­чай; здесь сре­ди про­чих бы­ли лю­ди, при­шед­шие из от­да­лен­ных мест, — осо­бо бла­го­чес­ти­вые или же, на­обо­рот, сот­во­рив­шие боль­шой грех и на­де­яв­ши­еся вы­мо­лить се­год­ня про­ще­ние. Мужья ве­ли сю­да бес­п­лод­ных жен, ма­те­ри нес­ли боль­ных де­тей, ста­ри­ки та­щи­лись кое-как на кри­вых кос­ты­лях, про­ка­жен­ные соб­ра­лись по­одаль и от­ту­да с на­деж­дой смот­ре­ли на бе­лый ку­пол гроб­ни­цы.

Богослужение не на­чи­на­лось дол­го: жда­ли эми­ра. Под па­ля­щим сол­н­цем, в дав­ке и тес­но­те, лю­ди сто­яли, плот­но при­жав­шись друг к дру­гу и не ос­ме­ли­ва­ясь при­сесть. Гла­за лю­дей го­ре­ли жад­ным, не­уто­ли­мым ог­нем: ра­зу­ве­рив­шись в зем­ном счас­тье, лю­ди жда­ли се­год­ня чу­да и вздра­ги­ва­ли от каж­до­го гром­ко­го сло­ва. Ожи­да­ние ста­но­ви­лось не­пе­ре­но­си­мым, два дер­ви­ша упа­ли в кор­чах на зем­лю и с воп­ля­ми на­ча­ли грызть ее, ис­то­чая се­рую пе­ну. Тол­па вско­лых­ну­лась, за­вол­но­ва­лась, во всех кон­цах зап­ла­ка­ли, зак­ри­ча­ли жен­щи­ны, и в это вре­мя про­ка­тил­ся ты­ся­че­го­ло­сый ро­кот:

— Эмир! Эмир!

Дворцовая стра­жа, усер­д­но ра­бо­тая пал­ка­ми, рас­чи­ща­ла до­ро­гу в тол­пе, и по этой ши­ро­кой до­ро­ге, зас­т­лан­ной ков­ра­ми, шел на пок­ло­не­ние свя­то­му пра­ху эмир — бо­сой, с опу­щен­ной го­ло­вой, пог­ру­жен­ный в бла­го­чес­ти­вые раз­мыш­ле­ния и не­дос­туп­ный мир­с­ким зву­кам. За ним по пя­там сле­до­ва­ла в мол­ча­нии сви­та, су­ети­лись слу­ги, свер­ты­вая ков­ры и за­но­ся их впе­ред.

В тол­пе у мно­гих выс­ту­пи­ли на гла­зах сле­зы уми­ле­ния.

Эмир под­нял­ся на зем­ля­ное воз­вы­ше­ние, при­мы­кав­шее вплот­ную к сте­не гроб­ни­цы. Ему по­да­ли мо­лит­вен­ный ков­рик, и он, под­дер­жи­ва­емый с обе­их сто­рон ви­зи­ря­ми, стал на ко­ле­ни. Мул­лы в бе­лых одеж­дах выс­т­ро­ились по­лук­ру­гом и за­пе­ли, воз­де­вая ру­ки к за­му­тив­ше­му­ся от зноя не­бу. Бо­гос­лу­же­ние на­ча­лось.

Оно про­дол­жа­лось бес­ко­неч­но, пе­ре­ме­жа­емое про­по­ве­дя­ми. Ход­жа Нас­ред­дин не­за­мет­но выб­рал­ся из тол­пы и нап­ра­вил­ся к сто­яв­ше­му в сто­ро­не не­боль­шо­му са­рай­чи­ку, где жда­ли сво­ей оче­ре­ди сле­пые, хро­мые и па­ра­лич­ные, ко­то­рым се­год­ня бы­ло обе­ща­но ис­це­ле­ние.

Двери са­рай­чи­ка бы­ли рас­к­ры­ты нас­тежь. Лю­бо­пыт­ные заг­ля­ды­ва­ли внутрь и об­ме­ни­ва­лись за­ме­ча­ни­ями. Мул­лы, наб­лю­дав­шие здесь, дер­жа­ли на ру­ках боль­шие мед­ные под­но­сы для сбо­ра по­жер­т­во­ва­ний. Стар­ший мул­ла рас­ска­зы­вал:

— …и с тех пор над свя­щен­ной Бу­ха­рой и над ее сол­н­це­по­доб­ны­ми эми­ра­ми веч­но и не­ру­ши­мо пре­бы­ва­ет бла­гос­ло­ве­ние свя­тей­ше­го шей­ха Бо­га­эд­ди­на. И каж­дый год в этот день свя­той Бо­га­эд­дин да­ет нам, сми­рен­ным слу­жи­те­лям бо­га, си­лу тво­рить чу­де­са. Все эти сле­пые, хро­мые, бес­но­ва­тые в па­ра­лич­ные ждут ис­це­ле­ния, и мы на­де­ем­ся с по­мощью свя­то­го Бо­га­эд­ди­на се­год­ня из­ба­вить их от стра­да­ний.

Словно бы в от­вет ему, в са­рай­чи­ке зап­ла­ка­ли, за­вы­ли, зас­то­на­ли и зас­к­ре­же­та­ли зу­ба­ми; воз­вы­сив го­лос, мул­ла про­дол­жал:

— Жер­т­вуй­те, пра­во­вер­ные, на ук­ра­ше­ние ме­че­тей, и ва­ши да­яния зач­тут­ся ал­ла­хом!

Ходжа Нас­ред­дин заг­ля­нул в са­рай­чик. У са­мо­го вы­хо­да ле­жал на сво­их но­сил­ках ря­бой, тол­с­то­мор­дый слу­га; за ним в по­лум­ра­ке вид­не­лось еще мно­жес­т­во лю­дей с кос­ты­ля­ми, на но­сил­ках, в по­вяз­ках. И вдруг от гроб­ни­цы до­ле­тел го­лос са­мо­го глав­но­го иша­на[5], толь­ко что за­кон­чив­ше­го про­по­ведь:

— Сле­по­го! Под­ве­ди­те ко мне сле­по­го!

Муллы, от­тол­к­нув Ход­жу Нас­ред­ди­на, ныр­ну­ли душ­ный по­лу­сум­рак са­рай­чи­ка и че­рез ми­ну­ту вы­ве­ли от­ту­да сле­по­го в жал­ком ни­щен­с­ком ру­би­ще. Он шел, ощу­пы­вая ру­ка­ми воз­дух и спо­ты­ка­ясь о кам­ни.

Он по­до­шел к глав­но­му иша­ну, упал пе­ред ним и кос­нул­ся гу­ба­ми сту­пе­ней гроб­ни­цы; ишан воз­ло­жил ру­ки на его го­ло­ву — и он ис­це­лил­ся мгно­вен­но.

— Я ви­жу! Ви­жу! — зак­ри­чал он вы­со­ким, дро­жа­щим го­ло­сом. — О свя­тей­ший Бо­га­эд­дин, я ви­жу, я ви­жу! О не­бы­ва­лое ис­це­ле­ние, о ве­ли­кое чу­до!

Толпа мо­ля­щих­ся сгру­ди­лась вок­руг не­го, за­гу­де­ла; мно­гие под­хо­ди­ли к не­му и спра­ши­ва­ли: «Ска­жи, ка­кую ру­ку я под­нял — пра­вую или ле­вую?» — он от­ве­чал без ошиб­ки, и все удос­то­ве­ри­лись, что дей­с­т­ви­тель­но он проз­рел.

И тог­да в тол­пу дви­нул­ся це­лый от­ряд мулл с мед­ны­ми под­но­са­ми, взы­вая:

— Пра­во­вер­ные, вы сво­ими гла­за­ми ви­де­ли чу­до, по­жер­т­вуй­те на ук­ра­ше­ние ме­че­тей!

Эмир пер­вый бро­сил на под­нос горсть зо­ло­тых мо­нет, за ним бро­си­ли по зо­ло­той мо­не­те все ви­зи­ри и са­нов­ни­ки, а по­том на­род на­чал щед­ро сы­пать се­реб­ро и медь; под­но­сы на­пол­ня­лись, и мул­лам триж­ды приш­лось ме­нять их.

Когда по­ток по­жер­т­во­ва­ний умень­шил­ся, из са­рай­чи­ка вы­ве­ли хро­мо­го, и он, кос­нув­шись сту­пе­ней гроб­ни­цы, ис­це­лил­ся так же мгно­вен­но и, от­ш­выр­нув свои кос­ты­ли, на­чал пля­сать, вы­со­ко под­б­ра­сы­вая но­ги. И опять мул­лы с но­вы­ми под­но­са­ми дви­ну­лись в тол­пу, взы­вая:

— По­жер­т­вуй­те, пра­во­вер­ные!

Седобородый мул­ла по­до­шел к Ход­же Нас­ред­ди­ну, ко­то­рый сос­ре­до­то­чен­но ду­мал о чем-то, раз­г­ля­ды­вая сте­ны са­рай­чи­ка.

— О пра­во­вер­ный! Ты ви­дел ве­ли­кое чу­до. По­жер­т­вуй, и да­яние твое зач­тет­ся ал­ла­хом.

Ходжа Нас­ред­дин гром­ко, что­бы слы­ша­ли все ок­ру­жа­ющие, от­ве­тил:

— Ты на­зы­ва­ешь это чу­дом и про­сишь у ме­ня де­нег. Во-пер­вых, де­нег у ме­ня нет, а во-вто­рых, из­вес­т­но ли те­бе, мул­ла, что я сам — ве­ли­кий свя­той и мо­гу сот­во­рить еще не та­кое чу­до!

— Ты бо­го­хуль­ник! — зак­ри­чал мул­ла в гне­ве. — Не слу­шай­те его, му­суль­ма­не, это сам шай­тан го­во­рит его ус­та­ми!

Ходжа Нас­ред­дин об­ра­тил­ся к тол­пе:

— Мул­ла не ве­рит, что я мо­гу тво­рить чу­де­са! Хо­ро­шо, я сей­час до­ка­жу! В этом са­рай­чи­ке соб­ра­ны сле­пые, хро­мые, не­мощ­ные и па­ра­лич­ные, и я бе­русь ис­це­лить их всех ра­зом и при этом не бу­ду при­ка­сать­ся к ним. Я ска­жу толь­ко два сло­ва — и они все ис­це­лят­ся и по­бе­гут врас­сып­ную так быс­т­ро, что да­же луч­ший араб­с­кий конь не до­го­нит их.

Стены са­рай­чи­ка бы­ли тон­ки­ми, гли­на во мно­гих мес­тах да­ла глу­бо­кие тре­щи­ны. Ход­жа Нас­ред­дин выб­рал в сте­не мес­то, со всех сто­рон про­ре­зан­ное тре­щи­на­ми, силь­но на­жал на не­го пле­чом. Гли­на по­да­лась с лег­ким, зло­ве­щим трес­ком. Он под­на­жал еще, ог­ром­ный ку­сок сте­ны рух­нул с гул­ким шу­мом внутрь са­рай­чи­ка; из чер­но­го зи­я­юще­го от­вер­с­тия по­ва­ли­ла пыль.

— Зем­лет­ря­се­ние! Спа­сай­тесь! — ди­ким го­ло­сом вскрик­нул Ход­жа Нас­ред­дин и об­ру­шил вто­рой ку­сок гли­ны.

В са­рай­чи­ке на од­но мгно­ве­ние ста­ло ти­хо, по­том под­ня­лась су­ма­то­ха: ря­бой па­ра­лич­ный слу­га пер­вым бро­сил­ся к вы­хо­ду, но зас­т­рял в две­рях со сво­ими но­сил­ка­ми и за­го­ро­дил путь ос­таль­ным — хро­мым, сле­пым и не­мощ­ным, ко­то­рые клу­би­лись сза­ди с кри­ка­ми и во­ем, а ког­да Ход­жа Нас­ред­дин об­ру­шил в са­рай­чик тре­тий пласт гли­ны — они мо­гу­чим на­по­ром вы­нес­ли ря­бо­го вмес­те с дверью и ко­ся­ка­ми и, по­за­быв про свои увечья, ки­ну­лись кто ку­да.

Толпа кри­ча­ла, свис­те­ла, хо­хо­та­ла и улю­лю­ка­ла. Пе­рек­ры­вая об­щий гул, зву­чал гром­кий го­лос Ход­жи Нас­ред­ди­на:

— Вот ви­ди­те, му­суль­ма­не, я был прав, го­во­ря, что их всех мож­но ис­це­лить од­ним сло­вом!

И, не вни­мая боль­ше про­по­ве­дям, со всех сто­рон бе­жа­ли лю­бо­пыт­ные и, уз­нав, ва­ли­лись от сме­ха на зем­лю, пе­ре­да­ва­ли даль­ше рас­сказ о чу­дес­ном ис­це­ле­нии; тот­час же об этом уз­на­ли все соб­рав­ши­еся, и ког­да глав­ный ишан под­нял ру­ку, при­зы­вая к ти­ши­не, тол­па от­ве­ти­ла ру­ганью, кри­ком и свис­том.

И опять, как тог­да на пло­ща­ди, в тол­пе на­рас­та­ло, и гу­де­ло, и от­да­ва­лось:

— Ход­жа Нас­ред­дин! Он вер­нул­ся! Он здесь, наш Ход­жа Нас­ред­дин!

Муллы, осы­па­емые бранью и нас­меш­ка­ми, поб­ро­са­ли свои под­но­сы и в стра­хе убе­жа­ли из тол­пы.

Ходжа Нас­ред­дин был в это вре­мя уже да­ле­ко. Свою цвет­ную чал­му и фаль­ши­вую бо­ро­ду он спря­тал под ха­лат, ибо сей­час не имел при­чин опа­сать­ся встре­чи со шпи­она­ми, ко­то­рым бы­ло дос­та­точ­но де­ла вок­руг гроб­ни­цы.

Он не за­ме­тил толь­ко, что за ним по пя­там, скры­ва­ясь за уг­ла­ми до­мов и при­до­рож­ны­ми де­ревь­ями, сле­до­вал хро­мой рос­тов­щик Джа­фар.

В без­люд­ном, пус­тын­ном пе­ре­ул­ке Ход­жа Нас­ред­дин по­до­шел к за­бо­ру и, под­тя­нув­шись на ру­ках, ти­хонь­ко каш­ля­нул. Пос­лы­ша­лись лег­кие ша­ги, жен­с­кий го­лос от­ве­тил:

— Это ты, мой лю­би­мый!

Притаившийся за де­ре­вом рос­тов­щик без тру­да уз­нал го­лос прек­рас­ной Гюль­д­жан. По­том он ус­лы­шал ше­пот, сдер­жан­ный смех и зву­ки по­це­лу­ев. «Ты от­нял ее у ме­ня, что­бы вос­поль­зо­вать­ся са­мо­му», — ду­мал рос­тов­щик, обу­ре­ва­емый злоб­ной рев­нос­тью.

Простившись с Гюль­д­жан, Ход­жа Нас­ред­дин по­шел даль­ше так быс­т­ро, что рос­тов­щик уже не мог ус­петь за ним и ско­ро по­те­рял его в пу­та­ни­це уз­ких пе­ре­хо­дов. «Зна­чит, я не по­лу­чу наг­ра­ды за его по­им­ку, — ду­мал Джа­фар с огор­че­ни­ем. — Но за­то!.. Бе­ре­гись, Ход­жа Нас­ред­дин, я при­го­то­вил те­бе страш­ную месть!»

Глава восемнадцатая

Эмирская каз­на по­нес­ла боль­шие убыт­ки. У гроб­ни­цы свя­то­го Бо­га­эд­ди­на не соб­ра­ли и де­ся­той час­ти по срав­не­нию с до­хо­да­ми прош­лых лет. Кро­ме то­го, в на­род бы­ли сно­ва бро­ше­ны се­ме­на дер­з­ко­го воль­но­ду­мия. Шпи­оны до­но­си­ли, что слух о со­бы­ти­ях вок­руг гроб­ни­цы дос­тиг са­мых от­да­лен­ных угол­ков го­су­дар­с­т­ва и про­бу­дил уже от­к­ли­ки: в трех киш­ла­ках жи­те­ли от­ка­за­лись дос­т­ра­ивать ме­че­ти, а в чет­вер­том — выг­на­ли с по­зо­ром сво­его мул­лу.

g19

Эмир при­ка­зал ве­ли­ко­му ви­зи­рю Бах­ти­яру соб­рать ди­ван — го­су­дар­с­т­вен­ный со­вет. Ди­ван соб­рал­ся в двор­цо­вом са­ду. Это был за­ме­ча­тель­ный сад, один из прек­рас­ней­ших в ми­ре. Ди­ко­вин­ные пло­ды зре­ли здесь на рас­ки­дис­тых, пыш­ных де­ревь­ях — аб­ри­ко­сы кам­фар­ные, мин­даль­ные и хо­ра­сан­с­кие, сли­вы, ин­жир, по­ме­ран­цы и мно­го дру­гих пло­дов, пе­ре­чис­лить ко­то­рые не­воз­мож­но. Ро­зы, фи­ал­ки, лев­кои и ла­ван­да с ане­мо­на­ми рос­ли це­лы­ми ку­па­ми, на­пол­няя воз­дух рай­с­ким бла­го­уха­ни­ем; сме­ялись ро­маш­ки, и влюб­лен­но смот­ре­ли на них нар­цис­сы; плес­ка­лись фон­та­ны, зо­ло­тые рыб­ки ста­ями гу­ля­ли в мра­мор­ных бас­сей­нах, и пов­сю­ду бы­ли раз­ве­ша­ны се­реб­ря­ные клет­ки, в ко­то­рых зве­не­ли, свис­те­ли и ще­бе­та­ли на раз­ные го­ло­са чу­же­зем­ные пти­цы. Но ви­зи­ри, са­нов­ни­ки, муд­ре­цы и по­эты рав­но­душ­но про­хо­ди­ли ми­мо, не пле­ня­ясь вол­шеб­ной кра­со­той, ни­че­го не ви­дя и не слы­ша, ибо все мыс­ли их бы­ли за­ня­ты за­бо­та­ми о соб­с­т­вен­ном воз­вы­ше­нии, о пре­дох­ра­не­нии се­бя от уда­ров со сто­ро­ны вра­гов и о на­не­се­нии в свою оче­редь та­ких же уда­ров, и в их жес­т­ких, вы­сох­ших сер­д­цах не ос­та­ва­лось уже мес­та ни для че­го дру­го­го, и ес­ли бы вдруг все цве­ты во всем ми­ре за­вя­ли и все пти­цы на све­те пе­рес­та­ли петь — они бы не за­ме­ти­ли это­го, пог­ло­щен­ные сво­ими чес­то­лю­би­вы­ми и ал­ч­ны­ми по­мыс­ла­ми. С гла­за­ми, ли­шен­ны­ми блес­ка, с под­жа­ты­ми бес­к­ров­ны­ми гу­ба­ми, они шли, шар­кая туф­ля­ми, по пес­ча­ным до­рож­кам, под­ни­ма­лись в бе­сед­ку, оп­ле­тен­ную пыш­ной и тем­ной лис­т­вой ба­зи­ли­ка, и, прис­ло­нив к сте­не свои по­со­хи, ра­зук­ра­шен­ные би­рю­зой, за­ни­ма­ли мес­та на шел­ко­вых по­душ­ках. Скло­нив го­ло­вы, отя­го­щен­ные ог­ром­ны­ми бе­лы­ми чал­ма­ми, они в без­мол­вии жда­ли по­ве­ли­те­ля. Ког­да он во­шел — тя­же­лым ша­гом, ни на ко­го не гля­дя, с пе­чатью мрач­ной за­дум­чи­вос­ти на ли­це, — все вста­ли; скло­ни­лись в пок­ло­нах поч­ти до зем­ли и так, не раз­ги­ба­ясь, сто­яли, по­ка он не по­дал им ру­кой ко­рот­ко­го зна­ка. Тог­да они ста­ли на ко­ле­ни, как это­го тре­бо­вал прид­вор­ный обы­чай, и от­ки­ну­лись всем те­лом на пят­ки, ка­са­ясь при этом ков­ра паль­ца­ми опу­щен­ных рук; каж­дый из них ста­рал­ся уга­дать, на чью го­ло­ву об­ру­шит­ся се­год­ня гнев эми­ра и ка­кую поль­зу мож­но бу­дет из­в­лечь из это­го для се­бя.

За спи­ной эми­ра выс­т­ро­ились по­лук­ру­гом в обыч­ном по­ряд­ке прид­вор­ные по­эты и ти­хонь­ко по­каш­ли­ва­ли, про­чи­щая гор­та­ни. Са­мый ис­кус­ный из них, но­сив­ший ти­тул ца­ря по­этов, пов­то­рял в па­мя­ти со­чи­нен­ные се­год­ня ут­ром сти­хи, го­то­вясь про­из­нес­ти их пе­ред эми­ром, как бы в по­ры­ве свер­хъ­ес­тес­т­вен­но­го вдох­но­ве­ния.

g20

Дворцовый му­хо­бой и эмир­с­кий каль­ян­щик за­ня­ли наз­на­чен­ные мес­та.

g21

— Кто по­ве­ли­тель Бу­ха­ры? — на­чал эмир ти­хим го­ло­сом, зас­та­вив­шим всех сод­рог­нуть­ся. — Кто по­ве­ли­тель Бу­ха­ры, мы вас спра­ши­ва­ем, мы или он — этот прок­ля­тый бо­го­хуль­ник Ход­жа Нас­ред­дин?!

Он за­дох­нул­ся на мгно­ве­ние; спра­вив­шись со сво­ей ярос­тью, гроз­но за­кон­чил:

— Эмир слу­ша­ет вас! Го­во­ри­те.

Над его го­ло­вой ка­ча­лись опа­ха­ла из кон­с­ких хвос­тов; сви­та мол­ча­ла, объ­ятая стра­хом, ви­зи­ри не­за­мет­но под­тал­ки­ва­ли друг дру­га лок­тя­ми.

— Он взба­ла­му­тил все го­су­дар­с­т­во! — сно­ва на­чал эмир. — Он уже триж­ды ус­пел воз­му­тить спо­кой­с­т­вие в на­шей сто­ли­це! Он ли­шил нас по­коя и сна, а на­шу каз­ну ли­шил за­кон­ных до­хо­дов! Он от­к­ры­то при­зы­ва­ет на­род к воз­му­ще­нию и бун­ту! Как сле­ду­ет пос­ту­пить с та­ким прес­туп­ни­ком? — мы вас спра­ши­ва­ем.

Визири, са­нов­ни­ки и муд­ре­цы от­ве­ти­ли в один го­лос:

— Он бес­спор­но зас­лу­жи­ва­ет са­мой жес­то­кой каз­ни, о сре­до­то­чие все­лен­ной и убе­жи­ще ми­ра!

— По­че­му же он до сих пор еще жив? — спро­сил эмир. — Или нам, ва­ше­му по­ве­ли­те­лю, са­мое имя ко­то­ро­го дол­ж­ны вы про­из­но­сить с тре­пе­том и бла­го­го­ве­ни­ем и не ина­че, как ле­жа ниц на зем­ле, че­го вы, кста­ти, не де­ла­ете по сво­ей ле­нос­ти, дер­зос­ти и не­ра­ди­вос­ти, — или, пов­то­ряю, нам са­мо­му нуж­но ид­ти на ба­зар и ло­вить его, в то вре­мя как вы бу­де­те пре­да­вать­ся праз­д­но­му чре­во­уго­дию и раз­в­ра­ту в сво­их га­ре­мах и вспо­ми­нать о сво­их обя­зан­нос­тях пе­ред на­ми толь­ко в дни по­лу­че­ния жа­ло­ванья? Что ты от­ве­тишь нам, Бах­ти­яр?

g22

Услышав имя Бах­ти­яра, все ос­таль­ные об­лег­чен­но вздох­ну­ли. По гу­бам Ар­с­лан­бе­ка, у ко­то­ро­го бы­ла с Бах­ти­яром ста­рин­ная враж­да, сколь­з­ну­ла зло­рад­ная ус­меш­ка. Бах­ти­яр, сло­жив на жи­во­те ру­ки, пок­ло­нил­ся эми­ру до зем­ли.

— Да хра­нит ал­лах ве­ли­ко­го эми­ра от бед и нес­час­тий! — на­чал он. — Пре­дан­ность и зас­лу­ги нич­тож­но­го ра­ба, ко­то­рый яв­ля­ет­ся лишь пы­лин­кой в лу­чах ве­ли­чия эми­ра, из­вес­т­ны эми­ру. До мо­его наз­на­че­ния на дол­ж­ность ве­ли­ко­го ви­зи­ря го­су­дар­с­т­вен­ная каз­на пре­бы­ва­ла всег­да пус­тою. Но я наз­на­чил мно­жес­т­во пош­лин, ус­та­но­вил пла­ту за наз­на­че­ние на дол­ж­ность, я об­ло­жил на­ло­га­ми все в Бу­ха­ре, и ны­не ни один жи­тель не мо­жет да­же чих­нуть, без то­го что­бы не уп­ла­тить за это в каз­ну. Кро­ме то­го, я на­по­ло­ви­ну умень­шил жа­ло­ванье всем мел­ким чи­нов­ни­кам, сол­да­там и страж­ни­кам, воз­ло­жив за­бо­ты о про­пи­та­нии их на жи­те­лей Бу­ха­ры, чем сбе­рег эмир­с­кой каз­не, о по­ве­ли­тель, не­ма­лую то­ли­ку. Но я еще не все ска­зал о мо­их зас­лу­гах: сво­ими ста­ра­ни­ями я дос­тиг то­го, что у гроб­ни­цы свя­тей­ше­го шей­ха Бо­га­эд­ди­на вновь на­ча­ли со­вер­шать­ся чу­де­са, что прив­лек­ло к этой гроб­ни­це мно­гие ты­ся­чи па­лом­ни­ков, и каз­на вла­ды­ки на­ше­го, пе­ред ко­то­рым все ос­таль­ные го­су­да­ри ми­ра не что иное, как прах, каж­дый год пе­ре­пол­ня­лась по­жер­т­во­ва­ни­ями, и до­хо­ды ум­но­жи­лись мно­гок­рат­но…

— Где они, эти до­хо­ды? — пе­ре­бил эмир. — Их от­нял у нас Ход­жа Нас­ред­дин. И мы спра­ши­ва­ем те­бя не о тво­их зас­лу­гах — об этом мы слы­ша­ли уже мно­го раз. Ты луч­ше ска­жи: как пой­мать Ход­жу Нас­ред­ди­на?

— О по­ве­ли­тель! — от­ве­тил Бах­ти­яр. — В обя­зан­нос­ти ве­ли­ко­го ви­зи­ря не вхо­дит по­им­ка прес­туп­ни­ков. Та­кие де­ла в на­шем го­су­дар­с­т­ве по­ру­че­ны поч­тен­но­му Ар­с­лан­бе­ку, на­чаль­ни­ку двор­цо­вой стра­жи и вой­с­ка.

С эти­ми сло­ва­ми он еще раз до зем­ли пок­ло­нил­ся эми­ру, пос­мот­рев с тор­жес­т­вом и зло­рад­с­т­вом на Ар­с­лан­бе­ка.

— Го­во­ри! — при­ка­зал эмир.

Арсланбек встал, мет­нул на Бах­ти­яра злоб­ный взгляд. Он глу­бо­ко вздох­нул, его чер­ная бо­ро­да вско­лых­ну­лась на брю­хе.

— Да хра­нит ал­лах на­ше­го сол­н­це­по­доб­но­го вла­ды­ку от бед и нес­час­тий, от бо­лез­ней и огор­че­ний! Мои зас­лу­ги из­вес­т­ны эми­ру. Ког­да хи­вин­с­кий хан по­шел вой­ной на Бу­ха­ру, то эми­ру, сре­до­то­чию все­лен­ной и те­ни ал­ла­ха на зем­ле, бла­го­угод­но бы­ло по­ру­чить мне гла­вен­с­т­во над бу­хар­с­ким вой­с­ком. И я рас­по­ря­дил­ся так, что мы без кро­воп­ро­ли­тия по­бе­до­нос­но от­ра­зи­ли вра­га и все де­ло окон­чи­лось к на­ше­му бла­гу. А имен­но: от са­мой гра­ни­цы хи­вин­с­кой и вглубь на­шей стра­ны на мно­гие дни пе­ре­хо­да все го­ро­да и се­ле­ния бы­ли, по мо­ему при­ка­за­нию, прев­ра­ще­ны в раз­ва­ли­ны, по­се­вы и са­ды ис­т­реб­ле­ны, до­ро­ги и мос­ты раз­ру­ше­ны. И ког­да хи­вин­цы всту­пи­ли на на­шу зем­лю и уви­де­ли од­ну пус­ты­ню без са­дов и без жиз­ни, они ска­за­ли се­бе: «Не пой­дем в Бу­ха­ру, ибо там не­че­го есть и не­чем по­жи­вить­ся». Они по­вер­ну­ли об­рат­но и уш­ли, ос­ме­ян­ные и по­ру­ган­ные! И наш вла­ды­ка эмир приз­нать тог­да со­из­во­лил, что ра­зо­ре­ние стра­ны сво­им же вой­с­ком есть де­ло столь муд­рое и по­лез­ное, что рас­по­ря­дил­ся ни­че­го не ис­п­рав­лять и ос­та­вить го­ро­да, се­ле­ния, по­ля и до­ро­ги в том же раз­ру­шен­ном ви­де, да­бы и впредь чу­же­зем­ные пле­ме­на не дер­за­ли всту­пать на на­шу зем­лю. Так я по­бе­дил хи­вин­цев. Кро­ме то­го, я за­вел в Бу­ха­ре мно­гие ты­ся­чи шпи­онов…

— За­мол­чи, хвас­тун! — вос­к­лик­нул эмир. — По­че­му же твои шпи­оны до сих пор не пой­ма­ли Ход­жу Нас­ред­ди­на?

Арсланбек дол­го мол­чал в за­ме­ша­тель­с­т­ве, на­ко­нец приз­нал­ся:

— О по­ве­ли­тель, я при­ме­нял вся­кие спо­со­бы, но мой ра­зум бес­си­лен про­тив это­го зло­дея и бо­го­хуль­ни­ка. Я ду­маю, по­ве­ли­тель, что сле­ду­ет спро­сить со­ве­та у муд­ре­цов.

— Кля­нем­ся на­ши­ми пред­ка­ми, вы все дос­той­ны то­го, что­бы по­ве­сить вас на го­род­с­кой сте­не! — вспы­лил эмир и в раз­д­ра­же­нии от­ве­сил ми­мо­хо­дом зат­ре­щи­ну сво­ему каль­ян­щи­ку, ко­то­рый как раз под­су­нул­ся в это вре­мя под его цар­с­т­вен­ную длань. — Го­во­ри! — при­ка­зал он са­мо­му ста­ро­му муд­ре­цу, сла­вив­ше­му­ся сре­ди про­чих сво­ей бо­ро­дой, ко­то­рой он мог дваж­ды об­вя­зать­ся, как по­ясом.

g23

Мудрец встал и, сот­во­рив мо­лит­ву, ог­ла­дил свою зна­ме­ни­тую бо­ро­ду, что уда­лось ему сде­лать не сра­зу, а лишь пос­те­пен­но, про­дер­ги­вая ее пра­вой ру­кой сквозь паль­цы ле­вой ру­ки.

— Да прод­лит бес­ко­неч­но ал­лах свер­ка­ющие дни по­ве­ли­те­ля на бла­го и ра­дость на­ро­ду! — на­чал он. — Так как вы­ше­наз­ван­ный зло­дей и воз­му­ти­тель Ход­жа Нас­ред­дин яв­ля­ет­ся все же че­ло­ве­ком, то мож­но зак­лю­чить, что те­ло его ус­т­ро­ено так же, как и у всех ос­таль­ных лю­дей, то есть сос­то­ит из двух­сот со­ро­ка кос­тей и трех­сот шес­ти­де­ся­ти жил, уп­рав­ля­ющих лег­ки­ми, пе­ченью, сер­д­цем, се­ле­зен­кой и жел­чью. Ос­но­вой всех жил яв­ля­ет­ся, как это­му учат нас муд­рые, сер­деч­ная жи­ла, от ко­то­рой рас­хо­дят­ся все ос­таль­ные, и это есть неп­ре­лож­ная и свя­тая ис­ти­на, в про­ти­во­по­лож­ность ере­ти­чес­ко­му уче­нию не­чес­ти­во­го Абу-Ис­ха­ка, ос­ме­ли­ва­юще­го­ся лож­но ут­вер­ж­дать, буд­то бы ос­но­вой жиз­ни че­ло­ве­ка яв­ля­ет­ся жи­ла ле­гоч­ная. В со­от­вет­с­т­вии с кни­га­ми муд­рей­ше­го Ави­цен­ны, бла­го­чес­ти­вей­ше­го Му­хам­мед-аль-Ра­су­ля, гре­чес­ко­го ле­ка­ря Гип­пок­ра­та, а так­же Авер­ро­эса из Кор­до­вы, пло­да­ми раз­мыш­ле­ний ко­то­рых пи­та­ем­ся мы до сих пор, а так­же в со­от­вет­с­т­вии с уче­ни­ями аль-Кен­ди, аль-Фа­ра­би и Абу­ба­це­ра-ибн-Ту­фей­ля, ска­жу и ос­ме­люсь ут­вер­ж­дать, что ал­лах соз­дал Ада­ма сло­жен­ным из че­ты­рех сти­хий — во­ды, зем­ли, ог­ня и воз­ду­ха, и сде­лал при этом так, что­бы у жел­той жел­чи бы­ла при­ро­да ог­ня, что мы и ви­дим в дей­с­т­ви­тель­нос­ти, ибо она — го­ря­чая и су­хая, у чер­ной жел­чи — при­ро­да зем­ли, ибо она — хо­лод­ная и су­хая, у слю­ны — при­ро­да во­ды, ибо она — хо­лод­ная и влаж­ная, у кро­ви — при­ро­да воз­ду­ха, ибо она — го­ря­чая и влаж­ная. И ес­ли ли­шить че­ло­ве­ка ка­кой-ли­бо од­ной из этих зак­лю­ча­ющих­ся в нем жид­кос­тей, то оз­на­чен­ный че­ло­век не­ми­ну­емо ум­рет, ис­хо­дя из че­го, я и по­ла­гаю, о прес­вет­лый по­ве­ли­тель, что сле­ду­ет ли­шить оз­на­чен­но­го бо­го­хуль­ни­ка и воз­му­ти­те­ля Ход­жу Нас­ред­ди­на кро­ви, что пред­поч­ти­тель­нее все­го сде­лать че­рез от­де­ле­ние его го­ло­вы от его ту­ло­ви­ща, ибо вмес­те с вы­те­ка­ющей кровью из те­ла че­ло­ве­ка уле­ту­чи­ва­ет­ся жизнь и не воз­в­ра­ща­ет­ся бо­лее. Вот мой со­вет, о прес­вет­лый вла­ды­ка и убе­жи­ще ми­ра!

Эмир выс­лу­шал все это со вни­ма­ни­ем и, ни­че­го не от­ве­тив, ед­ва за­мет­ным дви­же­ни­ем бро­вей по­дал знак вто­ро­му муд­ре­цу, ко­то­рый хо­тя и ус­ту­пал пер­во­му в дли­не сво­ей бо­ро­ды, но за­то не­из­ме­ри­мо пре­вос­хо­дил его раз­ме­ра­ми и пыш­нос­тью чал­мы, не­по­мер­ная тя­жесть ко­ей ис­к­ри­ви­ла за мно­гие го­ды вбок и вниз его шею, что при­да­ва­ло ему вид че­ло­ве­ка, веч­но под­г­ля­ды­ва­юще­го сни­зу вверх сквозь уз­кую щел­ку. Пок­ло­нив­шись эми­ру, он ска­зал:

g24

— О ве­ли­кий вла­ды­ка, по­доб­ный сол­н­цу блес­ком сво­им! Я не мо­гу сог­ла­сить­ся с этим спо­со­бом из­бав­ле­ния от Ход­жи Нас­ред­ди­на, ибо из­вес­т­но, что не толь­ко кровь не­об­хо­ди­ма для жиз­ни че­ло­ве­ка, но так­же и воз­дух, и ес­ли сда­вить че­ло­ве­ку гор­ло ве­рев­кой и прек­ра­тить тем са­мым дос­туп воз­ду­ха в его лег­кие, то че­ло­век не­ми­ну­емо уми­ра­ет и не мо­жет уже вос­к­рес­нуть по­том…

— Так! — ска­зал эмир ти­хим го­ло­сом. — Вы со­вер­шен­но пра­вы, о муд­рей­шие из муд­рых, и со­ве­ты ва­ши, без сом­не­ния, дра­го­цен­ны для нас! Ну, как бы, дей­с­т­ви­тель­но, из­ба­ви­лись мы от Ход­жи Нас­ред­ди­на, ес­ли бы вы не да­ли нам та­ких дра­го­цен­ных со­ве­тов!

Он ос­та­но­вил­ся, не в си­лах сов­ла­дать с ох­ва­тив­ши­ми его гне­вом и ярос­тью; ще­ки его дро­жа­ли, ноз­д­ри раз­ду­ва­лись, в гла­зах по­лы­ха­ли мол­нии. Но прид­вор­ные льсте­цы — фи­ло­со­фы и сти­хот­вор­цы, что сто­яли, выс­т­ро­ив­шись по­лук­ру­гом за эмир­с­кой спи­ной, — не ви­де­ли гроз­но­го ли­ца сво­его вла­ды­ки и по­то­му не уло­ви­ли гне­ва и нас­меш­ки в его сло­вах, об­ра­щен­ных к муд­ре­цам, и, при­няв эти сло­ва за чис­тую мо­не­ту, ре­ши­ли, что муд­ре­цы дей­с­т­ви­тель­но от­ли­чи­лись пе­ред эми­ром, бу­дут приб­ли­же­ны к не­му и осы­па­ны его ми­лос­тя­ми, по­че­му и сле­ду­ет не­мед­лен­но за­ру­чить­ся их бла­го­рас­по­ло­же­ни­ем, да­бы в даль­ней­шем из­в­лечь из это­го для се­бя поль­зу.

— О муд­рей­шие, о жем­чу­жи­ны, ук­ра­ша­ющие ве­нец на­ше­го прес­вет­ло­го вла­ды­ки, о муд­рые, прев­зо­шед­шие сво­ей муд­рос­тью са­мую муд­рость и умуд­рен­ные муд­рос­тью на­имуд­рей­ших!

Так они сла­вос­ло­ви­ли, ста­ра­ясь прев­зой­ти друг дру­га изыс­кан­нос­тью и усер­ди­ем и не за­ме­чая, что эмир, по­вер­нув­шись, смот­рит на них, сод­ро­га­ясь от ярос­ти, прон­зи­тель­ным взгля­дом, а вок­руг во­ца­ри­лась зло­ве­щая ти­ши­на.

— О све­то­чи зна­ний и со­су­ды ра­зу­ма! — про­дол­жа­ли они, зак­рыв в са­мо­заб­ве­нии гла­за и тре­пе­ща от сла­дос­т­но­го ра­бо­ле­пия. Но вдруг царь по­этов за­ме­тил взгляд эми­ра и сра­зу точ­но бы прог­ло­тил свой льсти­вый язык — и по­пя­тил­ся, ох­ва­чен­ный ужа­сом, а вслед за ним умол­к­ли все ос­таль­ные и зад­ро­жа­ли, по­няв свой про­мах, про­ис­тек­ший от чрез­мер­но­го же­ла­ния вос­х­ва­лить.

— О без­дель­ни­ки, о мо­шен­ни­ки! — вос­к­лик­нул эмир с не­го­до­ва­ни­ем. — Как буд­то мы с ва­ми не зна­ем, что ес­ли от­ру­бить че­ло­ве­ку го­ло­ву или уда­вить его ве­рев­кой, то он уже не вос­к­рес­нет боль­ше! Но для это­го нуж­но сна­ча­ла пой­мать че­ло­ве­ка, вы же, без­дель­ни­ки, ле­нив­цы, мо­шен­ни­ки и глуп­цы, не ска­за­ли ни сло­ва о том, как его пой­мать. Всех ви­зи­рей, са­нов­ни­ков, муд­ре­цов и сти­хот­вор­цев, при­сут­с­т­ву­ющих здесь, мы ли­ша­ем жа­ло­ванья до тех пор, по­ка не бу­дет пой­ман Ход­жа Нас­ред­дин. И при­ка­зы­ва­ем объ­явить наг­ра­ду пой­мав­ше­му его в три ты­ся­чи тань­га! И еще пре­дуп­реж­да­ем, что, убе­див­шись в ва­шей ле­нос­ти, ту­пос­ти и не­ра­ди­вос­ти, мы вы­пи­са­ли из Баг­да­да к се­бе на служ­бу но­во­го муд­ре­ца, по име­ни Гус­сейн Гус­лия, слу­жив­ше­го до сих пор у мо­его дру­га ка­ли­фа баг­дад­с­ко­го. Он на­хо­дит­ся уже в пу­ти, ско­ро при­бу­дет, и тог­да го­ре вам, о уми­на­те­ли тю­фя­ков, пог­ло­ти­те­ли пи­щи и на­би­ва­те­ли сво­их без­дон­ных кар­ма­нов! — про­дол­жал он, рас­па­ля­ясь все боль­ше и боль­ше. — Гнать их! — зак­ри­чал он страж­ни­кам. — Гнать их всех от­сю­да! Гнать в шею!

Стражники бро­си­лись к оце­пе­нев­шим прид­вор­ным, хва­та­ли их без вся­ко­го раз­бо­ра и поч­те­ния, та­щи­ли к две­ри и свер­га­ли от­ту­да вниз по­ми­мо лес­т­ни­цы, а вни­зу под­х­ва­ты­ва­ли их дру­гие страж­ни­ки, про­во­жа­ли под­за­тыль­ни­ка­ми, зат­ре­щи­на­ми, тыч­ка­ми и пин­ка­ми, прид­вор­ные бе­жа­ли, пе­ре­го­няя друг дру­га; се­дой муд­рец упал, за­пу­тав­шись в сво­ей бо­ро­де, а спот­к­нув­шись о не­го, рух­нул и вто­рой муд­рец — го­ло­вой пря­мо в ко­лю­чий ро­зо­вый куст и, оше­лом­лен­ный па­де­ни­ем, дол­го ле­жал там со сво­ей ис­к­рив­лен­ной ше­ей, слов­но бы под­г­ля­ды­вая сни­зу вверх сквозь уз­кую щел­ку.

Глава девятнадцатая

Эмир был мра­чен и гро­зен до са­мо­го ве­че­ра. Прош­ла ночь, а ут­ром объ­ятые стра­хом прид­вор­ные сно­ва уз­ре­ли тем­ную пе­чать гне­ва на его ли­це.

Тщетны бы­ли все уси­лия раз­в­лечь и раз­ве­се­лить его, тщет­но в ды­му бла­го­вон­ных ку­ре­ний из­ги­ба­лись пе­ред ним тан­цов­щи­цы с буб­на­ми в ру­ках, рас­ка­чи­ва­ли пол­ные бед­ра, блес­те­ли жем­чу­га­ми зу­бов, об­на­жа­ли, слов­но бы нев­з­на­чай, свои смуг­лые гру­ди, — он не под­ни­мал тя­же­ло­го взо­ра, и су­до­ро­га про­бе­га­ла по его ли­цу, при­во­дя в тре­пет сер­д­ца прид­вор­ных. Нап­рас­ны бы­ли все ухищ­ре­ния шу­тов, ак­ро­ба­тов, фо­кус­ни­ков и ин­дий­с­ких фа­ки­ров, усып­ля­ющих змей пе­ни­ем трос­т­ни­ко­вых сви­ре­лей.

Придворные пе­ре­шеп­ты­ва­лись меж­ду со­бой:

— О прок­ля­тый Ход­жа Нас­ред­дин, о сын гре­ха! Сколь­ко неп­ри­ят­нос­тей мы тер­пим из-за не­го!

Все с на­деж­дой об­ра­ща­ли взо­ры к Ар­с­лан­бе­ку.

Он соб­рал в ка­ра­уль­ном по­ме­ще­нии на­ибо­лее ис­кус­ных шпи­онов, сре­ди ко­то­рых был и ря­бой шпи­он, так чу­дес­но ис­це­лен­ный Ход­жой Нас­ред­ди­ном от па­ра­ли­ча.

— Знай­те же, — го­во­рил Ар­с­лан­бек, — что вы по при­ка­за­нию на­ше­го свет­лей­ше­го эми­ра ли­ша­етесь жа­ло­ванья до тех пор, по­ка не бу­дет пой­ман зло­дей Ход­жа Нас­ред­дин! А ес­ли вы не выс­ле­ди­те его, то ли­ши­тесь не толь­ко жа­ло­ванья, но и го­лов, что я вам обе­щаю твер­до. И, нап­ро­тив то­го, при­ло­жив­ший все усер­дие и пой­мав­ший Ход­жу Нас­ред­ди­на по­лу­чит наг­ра­ду в три ты­ся­чи тань­га, а сверх то­го по­лу­чит еще по­вы­ше­ние по служ­бе: он бу­дет наз­на­чен глав­ным шпи­оном.

Шпионы не­мед­ля от­п­ра­ви­лись на ра­бо­ту, пе­ре­оде­тые дер­ви­ша­ми, ни­щи­ми, во­до­но­са­ми и тор­гов­ца­ми, а ря­бой шпи­он, пре­вос­хо­див­ший ос­таль­ных сво­ею хит­рос­тью, взял ков­рик, бо­бы, чет­ки, ста­рин­ные кни­ги и по­шел на ба­зар, на пе­рек­рес­ток меж­ду юве­лир­ным и мус­кус­ным ря­да­ми, где на­ме­ре­вал­ся, изоб­ра­жая га­даль­щи­ка, рас­спро­сить хо­ро­шень­ко жен­щин.

А ча­сом поз­же на ба­зар­ную пло­щадь выш­ли сот­ни гла­ша­та­ев, при­зы­вав­ших сво­ими кри­ка­ми всех му­суль­ман ко вни­ма­нию. Они воз­г­ла­си­ли эмир­с­кий фир­ман[6]. Ход­жа Нас­ред­дин объ­яв­лял­ся вра­гом эми­ра и ос­к­вер­ни­те­лем ве­ры, жи­те­лям вос­п­ре­ща­лись вся­кие сно­ше­ния с ним, а на­ипа­че — ук­ры­ва­тель­с­т­во его, за что ви­нов­ные бу­дут под­вер­гать­ся не­мед­лен­ной смер­ти. То­му же, кто пре­даст его в ру­ки эмир­с­кой стра­жи, обе­ща­лась наг­ра­да в три ты­ся­чи тань­га и про­чие ми­лос­ти.

Чайханщики, мед­ни­ки, куз­не­цы, тка­чи, во­до­но­сы, по­гон­щи­ки — пе­ре­шеп­ты­ва­лись:

— Ну, эми­ру при­дет­ся ждать дол­го!

— Не та­ков наш Ход­жа Нас­ред­дин, что­бы по­пас­ть­ся!

— И не та­ко­вы жи­те­ли Бла­го­род­ной Бу­ха­ры, что­бы поль­с­тить­ся на день­ги и пре­дать сво­его Ход­жу Нас­ред­ди­на!

Но рос­тов­щик Джа­фар, со­вер­шав­ший се­год­ня обыч­ный по­ход по ба­за­ру и тер­зав­ший сво­их дол­ж­ни­ков, ду­мал ина­че. «Три ты­ся­чи тань­га! — сок­ру­шал­ся он. — Вче­ра эти день­ги бы­ли у ме­ня поч­ти что в кар­ма­не! Ход­жа Нас­ред­дин опять при­дет к этой де­вуш­ке, но я в оди­ноч­ку не су­мею пой­мать его, ес­ли же я ска­жу ко­му-ни­будь, то у ме­ня отобь­ют наг­ра­ду! Нет, я пос­туп­лю ина­че!»

Он от­п­ра­вил­ся во дво­рец.

Долго сту­чал он. Ему не от­к­ры­ва­ли. Страж­ни­ки не слы­ша­ли: они ожив­лен­но бе­се­до­ва­ли, при­ду­мы­вая пла­ны по­им­ки Ход­жи Нас­ред­ди­на.

— О доб­лес­т­ные во­ины, вы что, зас­ну­ли там? — взы­вал от­ча­ян­ным го­ло­сом рос­тов­щик, гре­мя же­лез­ным коль­цом, но прош­ло мно­го вре­ме­ни, преж­де чем раз­да­лись ша­ги, лязг за­со­вов — и ка­лит­ка от­к­ры­лась.

Арсланбек, выс­лу­шав рос­тов­щи­ка, по­ка­чал го­ло­вой:

— Поч­тен­ный Джа­фар, я не со­ве­тую те­бе хо­дить се­год­ня к эми­ру. Он гро­зен и мра­чен.

— У ме­ня как раз есть от­лич­ное сред­с­т­во раз­ве­се­лить его, — воз­ра­зил рос­тов­щик. — О поч­тен­ный Ар­с­лан­бек, оп­лот тро­на и ус­ми­ри­тель вра­гов, де­ло мое не тер­пит от­ла­га­тель­с­т­ва. Пой­ди ска­жи эми­ру, что я при­шел раз­ве­ять его пе­чаль.

Эмир встре­тил рос­тов­щи­ка сум­рач­но:

— Го­во­ри, Джа­фар. Но ес­ли твоя но­вость не раз­ве­се­лит нас, ты по­лу­чишь тут же на мес­те две сот­ни па­лок.

— О ве­ли­кий вла­ды­ка, зат­ме­ва­ющий блес­ком сво­им всех ца­рей, пред­шес­т­во­вав­ших, нас­то­ящих и бу­ду­щих, — ска­зал рос­тов­щик, — мне, нич­тож­но­му, из­вес­т­но, что в на­шем го­ро­де жи­вет од­на де­вуш­ка, ко­то­рую сме­ло на­зо­ву пе­ред ли­цом ис­ти­ны прек­рас­ней­шей из всех прек­рас­ных.

Эмир ожи­вил­ся, под­нял го­ло­ву.

— О по­ве­ли­тель! — про­дол­жал ос­ме­лев­ший рос­тов­щик. — У ме­ня нет слов, что­бы дос­той­но вос­х­ва­лить ее кра­со­ту. Она — вы­со­кая рос­том, пре­лес­т­ная, строй­ная и со­раз­мер­ная, с си­я­ющим лбом и ру­мя­ным ли­цом, с гла­за­ми, на­по­ми­на­ющи­ми гла­за га­зе­ли, с бро­вя­ми, по­доб­ны­ми тон­ко­му ме­ся­цу! Ее ще­ки — как ане­мо­ны, и рот — как су­лей­ма­но­ва пе­чать, и гу­бы ее — как ко­ралл, и зу­бы — как жем­чуг, и грудь — как мра­мор, ук­ра­шен­ный дву­мя виш­ня­ми, и пле­чи…

Эмир ос­та­но­вил по­ток его крас­но­ре­чия:

— Ес­ли де­вуш­ка дей­с­т­ви­тель­но та­ко­ва, как ты го­во­ришь, то она дос­той­на за­нять мес­то в на­шем га­ре­ме. Кто она?

— Де­вуш­ка прос­то­го и нез­нат­но­го ро­да, о по­ве­ли­тель. Это — дочь од­но­го гор­шеч­ни­ка, нич­тож­ным име­нем ко­то­ро­го я не ос­ме­люсь ос­кор­бить слух по­ве­ли­те­ля. Я мо­гу ука­зать ее дом, но бу­дет ли за это наг­ра­да пре­дан­но­му ра­бу эми­ра?

Эмир кив­нул Бах­ти­яру: к но­гам рос­тов­щи­ка упал ко­ше­лек. Рос­тов­щик схва­тил его, пе­ре­ме­нив­шись в ли­це от ал­ч­нос­ти.

g25

— Ес­ли она ока­жет­ся дос­той­ной тво­их вос­х­ва­ле­ний, ты по­лу­чишь еще столь­ко же, — ска­зал эмир.

— Сла­ва щед­рос­ти на­ше­го вла­ды­ки! — вос­к­лик­нул рос­тов­щик. — Но пусть по­ве­ли­тель спе­шит, ибо мне из­вес­т­но, что за этой сер­ной охо­тят­ся!

Брови эми­ра сош­лись, глу­бо­кая мор­щи­на рас­сек­ла пе­ре­но­си­цу:

— Кто?

— Ход­жа Нас­ред­дин! — от­ве­тил рос­тов­щик.

— Опять Ход­жа Нас­ред­дин! И здесь Ход­жа Нас­ред­дин! Он ус­пе­ва­ет всю­ду, этот Ход­жа Нас­ред­дин, а вы, — и, по­кач­нув трон, эмир рез­ко по­вер­нул­ся к ви­зи­рям, — вы всег­да опаз­ды­ва­ете, ни­че­го не де­ла­ете и под­вер­га­ете пос­рам­ле­нию на­ше ве­ли­чие. Эй, Ар­с­лан­бек! Чтоб эта де­вуш­ка бы­ла не­мед­лен­но дос­тав­ле­на сю­да, во дво­рец, а ес­ли ты не при­ве­дешь ее, те­бя встре­тит на об­рат­ном пу­ти па­лач!

Не прош­ло и пя­ти ми­нут, как из во­рот двор­ца вы­шел, зве­ня ору­жи­ем и свер­кая на сол­н­це щи­та­ми, боль­шой от­ряд страж­ни­ков под ко­ман­дой са­мо­го Ар­с­лан­бе­ка, при­це­пив­ше­го к пар­чо­во­му ха­ла­ту зо­ло­че­ную бля­ху в знак сво­ей си­лы и влас­ти.

Сбоку, прих­ра­мы­вая и гнус­но ко­вы­ляя, шел рос­тов­щик; он по­ми­нут­но от­с­та­вал от страж­ни­ков и на­го­нял их вприп­рыж­ку. На­род сто­ро­нил­ся, про­во­жал рос­тов­щи­ка не­доб­ры­ми взгля­да­ми, пы­та­ясь уга­дать, ка­кое но­вое зло­дей­с­т­во он за­те­ял.

Глава двадцатая

Ходжа Нас­ред­дин толь­ко что за­кон­чил де­вя­тый по сче­ту гор­шок и, пос­та­вив его на сол­н­це, взял из ко­ры­та боль­шой ком гли­ны для сле­ду­юще­го, де­ся­то­го гор­ш­ка.

В ка­лит­ку вдруг пос­ту­ча­ли — влас­т­но и гром­ко. Со­се­ди, час­то за­бе­гав­шие к Ни­язу, что­бы за­нять лу­ко­ви­цу или ще­пот­ку пер­ца, сту­ча­ли не так. Ход­жа Нас­ред­дин и Ни­яз пе­рег­ля­ну­лись тре­вож­но, а ка­лит­ка опять за­гу­де­ла под гра­дом тя­же­лых уда­ров. На этот раз Ход­жа Нас­ред­дин ухом уло­вил звон же­ле­за и ме­ди. «Стра­жа», — шеп­нул он Ни­язу. «Бе­ги», — от­ве­тил Ни­яз. Ход­жа Нас­ред­дин мах­нул че­рез за­бор, а Ни­яз дол­го еще во­зил­ся у ка­лит­ки, что­бы дать ему вре­мя уй­ти по­даль­ше. На­ко­нец — от­ки­нул ще­кол­ду. В тот же миг из ви­ног­рад­ни­ка брыз­ну­ли во все сто­ро­ны сквор­цы. Но у ста­ро­го Ни­яза не бы­ло крыль­ев, он не мог уле­теть. Он поб­лед­нел, зад­ро­жал, сог­нул­ся в пок­ло­не пе­ред Ар­с­лан­бе­ком.

— Тво­ему до­му, гор­шеч­ник, вы­па­ла ве­ли­кая честь, — ска­зал Ар­с­лан­бек. — По­ве­ли­тель пра­во­вер­ных и на­мес­т­ник ал­ла­ха на зем­ле, наш гос­по­дин и вла­ды­ка, да прод­лят­ся его бла­гос­ло­вен­ные го­ды, сам ве­ли­кий эмир со­из­во­лил вспом­нить твое нич­тож­ное имя! До не­го дош­ло, что в тво­ем са­ду рас­тет прек­рас­ная ро­за, и он по­же­лал ук­ра­сить этой ро­зой свой дво­рец. Где твоя дочь?

Седая го­ло­ва гор­шеч­ни­ка зат­ряс­лась, свет по­мерк пе­ред его гла­за­ми. Глу­хо ус­лы­шал он ко­рот­кий, слов­но бы пред­с­мер­т­ный, стон сво­ей до­че­ри, ко­то­рую страж­ни­ки вы­та­щи­ли из до­ма во двор. Но­ги ста­ри­ка под­ло­ми­лись в ко­ле­нях, он упал на зем­лю вниз ли­цом и боль­ше не ви­дел и не слы­шал уже ни­че­го.

— Он ли­шил­ся чувств от столь ве­ли­ко­го счас­тья, — по­яс­нил Ар­с­лан­бек сво­им страж­ни­кам. — Не тро­гай­те его, пусть он оч­нет­ся, а по­том пусть при­дет во дво­рец, что­бы из­лить пе­ред эми­ром свою без­г­ра­нич­ную бла­го­дар­ность. Идем­те.

Ходжа Нас­ред­дин в это вре­мя ус­пел обе­жать кру­гом и вы­шел на ту же ули­цу с дру­гой сто­ро­ны. Он при­та­ил­ся за кус­та­ми. От­сю­да он ви­дел ка­лит­ку до­ма Ни­яза, двух страж­ни­ков у ка­лит­ки и треть­его че­ло­ве­ка, в ко­то­ром, прис­мот­рев­шись, уз­нал рос­тов­щи­ка Джа­фа­ра. «Ага, хро­мая со­ба­ка! Это, зна­чит, ты при­вел сю­да страж­ни­ков, что­бы схва­тить ме­ня! — ду­мал он, все еще не до­га­ды­ва­ясь об ис­ти­не. — Ну, лад­но, ищи­те! При­дет­ся вам уй­ти с пус­ты­ми ру­ка­ми!»

Нет! Они уш­ли не с пус­ты­ми ру­ка­ми! По­хо­ло­дев­ший от ужа­са Ход­жа Нас­ред­дин ви­дел, как вы­ве­ли они из ка­лит­ки его воз­люб­лен­ную. Она пы­та­лась выр­вать­ся, кри­ча­ла над­лом­лен­ным го­ло­сом, страж­ни­ки дер­жа­ли ее креп­ко, ого­ро­див двой­ным коль­цом щи­тов.

g26

Был июнь­с­кий пол­день — очень жар­ко, но Ход­жу Нас­ред­ди­на бил оз­ноб. А страж­ни­ки приб­ли­жа­лись, до­ро­га шла ми­мо тех кус­тов, за ко­то­ры­ми при­та­ил­ся Ход­жа Нас­ред­дин. Рас­су­док его по­му­тил­ся. Он вы­та­щил из но­жен кри­вой нож и при­пал к зем­ле. Ар­с­лан­бек шел впе­ре­ди, си­яя сво­ей по­зо­ло­чен­ной бля­хой, и ему пер­во­му вон­зил­ся бы в жир­ное гор­ло под бо­ро­ду этот нож. Но вдруг чья-то тя­же­лая ру­ка лег­ла на пле­чо Ход­жи Нас­ред­ди­на, силь­но при­да­ви­ла его к зем­ле. Он вздрог­нул, от­п­ря­нув, за­нес ру­ку с но­жом — и опус­тил ее, уви­дев зна­ко­мое за­коп­чен­ное ли­цо куз­не­ца Юсу­па.

— Ле­жи! — про­шеп­тал куз­нец. — Ле­жи и не ше­ве­лись. Ты бе­зу­мен: их двад­цать че­ло­век, и все во­ору­жен­ные, а ты один, и у те­бя нет ору­жия, ты по­гиб­нешь сам и не спа­сешь ее; ле­жи, го­во­рю я те­бе!

Он дер­жал Ход­жу Нас­ред­ди­на при­жа­тым к зем­ле до тех пор, по­ка от­ряд страж­ни­ков, соп­ро­вож­дав­ших Гюль­д­жан, не скрыл­ся за по­во­ро­том до­ро­ги.

— За­чем, за­чем удер­жал ты ме­ня! — вос­к­лик­нул Ход­жа Нас­ред­дин. — Раз­ве не луч­ше бы­ло бы мне ле­жать сей­час мер­т­вым?!

— Ру­ка про­тив льва и ку­лак про­тив ме­ча — не де­ло ра­зум­ных, — су­ро­во от­ве­тил куз­нец. — Я сле­дил за эти­ми страж­ни­ка­ми от са­мо­го ба­за­ра и ус­пел вов­ре­мя, что­бы пре­дот­в­ра­тить твой без­рас­суд­ный пос­ту­пок. Не уме­реть дол­жен ты ра­ди нее, а бо­роть­ся и спас­ти ее, что дос­той­нее, хо­тя мно­го труд­нее. И не те­ряй вре­ме­ни на го­рес­т­ные раз­мыш­ле­ния, иди и дей­с­т­вуй. У них саб­ли, щи­ты и копья, но те­бя ал­лах снаб­дил мо­гу­чим ору­жи­ем — ос­т­рым умом и хит­рос­тью, в ко­то­рых с то­бою не мо­жет срав­нить­ся ник­то.

Так он го­во­рил; сло­ва его бы­ли му­жес­т­вен­ны и твер­ды, как то же­ле­зо, ко­то­рое ко­вал он всю свою жизнь. Дрог­нув­шее сер­д­це Ход­жи Нас­ред­ди­на ук­ре­пи­лось, по­доб­но же­ле­зу, от этих слов.

— Спа­си­бо те­бе, куз­нец! — ска­зал он. — Я не пе­ре­жи­вал еще ми­нут тя­же­лее этих, но не­дос­той­но мне впа­дать в от­ча­яние. Я ухо­жу, куз­нец, и обе­щаю те­бе, что сво­им ору­жи­ем я бу­ду дей­с­т­во­вать доб­лес­т­но!

Он шаг­нул из кус­тов на до­ро­гу. В то же вре­мя на до­ро­гу вы­шел из бли­жай­ше­го до­ма рос­тов­щик, ко­то­рый за­дер­жал­ся, что­бы на­пом­нить од­но­му из гон­ча­ров о сро­ке уп­ла­ты.

Они стол­к­ну­лись нос к но­су. Рос­тов­щик, поб­лед­нев, сей­час же юр­к­нул об­рат­но, зах­лоп­нул дверь и за­ло­жил ее за­со­вом.

— Джа­фар, го­ре те­бе, о по­рож­де­ние ехид­ны! — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин. — Я все ви­дел, все слы­шал, все знаю!

Была ми­ну­та мол­ча­ния, по­том го­лос рос­тов­щи­ка от­ве­тил:

— Виш­ня не дос­та­лась ша­ка­лу. Но она не дос­та­лась и со­ко­лу. Виш­ней зав­ла­дел лев!

— Пос­мот­рим еще! — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин. — А ты, Джа­фар, за­пом­ни мои сло­ва: я вы­та­щил те­бя из во­ды, но, кля­нусь, ты бу­дешь утоп­лен мною в том же са­мом пру­ду, ти­на об­ле­пит твое гнус­ное те­ло, во­до­рос­ли за­ду­шат те­бя!

Не до­жи­да­ясь от­ве­та, он по­шел даль­ше. Он ми­но­вал дом Ни­яза, опа­са­ясь, как бы рос­тов­щик не под­г­ля­дел и не до­нес по­том на ста­ри­ка; обог­нув ули­цу и убе­див­шись, что ник­то не сле­дит, Ход­жа Нас­ред­дин быс­т­ро про­бе­жал за­рос­ший бурь­яном пус­тырь и вер­нул­ся в дом Ни­яза че­рез за­бор.

Старик ле­жал нич­ком на зем­ле. Ря­дом тус­к­ло поб­лес­ки­ва­ла куч­ка се­реб­ря­ных де­нег, ос­тав­лен­ных Ар­с­лан­бе­ком. Ста­рик под­нял нав­с­т­ре­чу Ход­же Нас­ред­ди­ну ли­цо, за­ли­тое сле­за­ми, из­ма­зан­ное пылью; гу­бы его ис­к­ри­ви­лись, он хо­тел ска­зать что-то и не мог ска­зать, а ког­да взгляд его упал на пла­ток, об­ро­нен­ный до­черью, он на­чал бить­ся се­дой го­ло­вой о жес­т­кую зем­лю и рвать бо­ро­ду.

Ходже Нас­ред­ди­ну приш­лось не­ма­ло по­во­зить­ся с ним; на­ко­нец он уса­дил его на ска­мей­ку.

— Слу­шай, ста­рик! — ска­зал он. — Ты не оди­нок в сво­ем го­ре. Зна­ешь ли ты, что я лю­бил ее и она ме­ня то­же лю­би­ла? И зна­ешь ли ты, что мы уго­во­ри­лись по­же­нить­ся и я ждал толь­ко слу­чая, ког­да мне удас­т­ся дос­тать мно­го де­нег и зап­ла­тить те­бе бо­га­тый вы­куп?

— За­чем мне вы­куп? — от­ве­тил ста­рик сквозь ры­да­ния. — Раз­ве я ос­ме­лил­ся бы про­ти­во­ре­чить хоть в чем-ни­будь мо­ей го­луб­ке? Но поз­д­но го­во­рить об этом, все по­гиб­ло, она уже в га­ре­ме, и се­год­ня ве­че­ром эмир бу­дет об­ла­дать ею!.. О го­ре, о по­зор! — вскри­чал он. — Я пой­ду во дво­рец и упа­ду к его но­гам, бу­ду умо­лять его, во­пить и кри­чать, и ес­ли толь­ко сер­д­це в гру­ди его не ка­мен­ное…

Пошатываясь, он по­шел не­вер­ны­ми ша­га­ми к ка­лит­ке.

— Ос­та­но­вись! — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин. — Ты за­был, что эми­ры ус­т­ро­ены сов­сем ина­че, чем ос­таль­ные лю­ди: у них сов­сем нет сер­д­ца, и бес­по­лез­но их умо­лять. У них мож­но толь­ко от­нять, и я, Ход­жа Нас­ред­дин, — ты слы­шишь, ста­рик! — от­ни­му Гюль­д­жан у не­го!

— Он мо­гуч, у не­го ты­ся­чи сол­дат, ты­ся­чи страж­ни­ков и ты­ся­чи шпи­онов! Что мо­жешь ты сде­лать про­тив не­го?

— Я не знаю еще, что я сде­лаю. Но я знаю толь­ко од­но: он не вой­дет к ней се­год­ня! И он не вой­дет к ней зав­т­ра. И он не вой­дет к ней пос­ле­зав­т­ра! И он ни­ког­да не вой­дет к ней и не бу­дет об­ла­дать ею, это та­кая же ис­ти­на, как то, что ме­ня зо­вут всю­ду от Бу­ха­ры до Баг­да­да — Ход­жа Нас­ред­дин! Уй­ми же свои сле­зы, ста­рик, не во­пи над са­мым мо­им ухом и не ме­шай мне ду­мать!

Ходжа Нас­ред­дин ду­мал не­дол­го:

— Ста­рик, где у те­бя хра­нят­ся одеж­ды тво­ей по­кой­ной же­ны?

— Они ле­жат там, в сун­ду­ке.

Ходжа Нас­ред­дин взял ключ, во­шел в дом и вско­ре вы­шел от­ту­да, пе­ре­оде­тый жен­щи­ной. Его ли­цо скры­ва­ла чад­ра, гус­то спле­тен­ная из чер­но­го кон­с­ко­го во­ло­са:

— Жди ме­ня, ста­рик, и сам не пред­п­ри­ни­май ни­че­го.

Он вы­вел из хле­ва сво­его иша­ка, осед­лал его и по­ки­нул на дол­гие дни дом Ни­яза.

Глава двадцать первая

Перед тем как ввес­ти Гюль­д­жан в двор­цо­вый сад к эми­ру, Ар­с­лан­бек выз­вал из га­ре­ма ста­рух и при­ка­зал им под­го­то­вить Гюль­д­жан, что­бы эмир­с­кий взор нас­ла­дил­ся со­зер­ца­ни­ем ее со­вер­шенств. Ста­ру­хи не­мед­ля взя­лись за при­выч­ное де­ло: они вы­мы­ли теп­лой во­дой зап­ла­кан­ное ли­цо Гюль­д­жан, пе­ре­оде­ли ее в лег­кие шел­ка, на­сурь­ми­ли ей бро­ви, на­ру­мя­ни­ли ще­ки, об­ли­ли во­ло­сы ро­зо­вым мас­лом, вык­ра­си­ли ног­ти в крас­ный цвет. За­тем выз­ва­ли из га­ре­ма Его Ве­ли­кое Це­ло­муд­рие, глав­но­го ев­ну­ха — че­ло­ве­ка, сла­вив­ше­го­ся ког­да-то сво­им рас­пут­с­т­вом на всю Бу­ха­ру, приз­ван­но­го вслед­с­т­вие сво­их зна­ний и опы­та на эмир­с­кую служ­бу, ос­коп­лен­но­го прид­вор­ным ле­ка­рем и пос­тав­лен­но­го по­том на од­ну из са­мых выс­ших дол­ж­нос­тей в го­су­дар­с­т­ве. Его обя­зан­нос­тью бы­ло не­усып­но сле­дить за ста шес­ть­юде­сятью эмир­с­ки­ми на­лож­ни­ца­ми, да­бы они всег­да име­ли соб­лаз­ни­тель­ный вид и мог­ли про­буж­дать страсть в эми­ре. Дол­ж­ность эта ста­но­ви­лась с каж­дым го­дом все труд­нее, по­то­му что эмир пре­сы­щал­ся все боль­ше, а си­лы его убы­ва­ли. И глав­но­му ев­ну­ху не раз при­хо­ди­лось по­лу­чать ут­ром от сво­его по­ве­ли­те­ля вмес­то наг­ра­ды де­ся­ток пле­тей, что, впро­чем, не бы­ло для ев­ну­ха слиш­ком му­чи­тель­ным на­ка­за­ни­ем, ибо он, под­го­тов­ляя прек­рас­ных на­лож­ниц ко встре­чам с эми­ром, пе­ре­но­сил каж­дый раз му­че­ния нес­рав­нен­но ужас­ней­шие и впол­не сход­ные с те­ми, что обе­ща­ны рас­пут­ни­кам в аду, где упо­мя­ну­тые рас­пут­ни­ки осуж­де­ны на­хо­дить­ся все вре­мя сре­ди на­гих гу­рий, бу­ду­чи са­ми при­ко­ва­ны же­лез­ны­ми це­пя­ми к стол­бам.

Когда глав­ный ев­нух уви­дел Гюль­д­жан, то от­с­ту­пил, по­ра­жен­ный ее кра­со­той.

g27

— Она, по­ис­ти­не, прек­рас­на! — вос­к­лик­нул он тон­ким го­ло­сом. — Ве­ди­те ее к эми­ру, убе­ри­те ее прочь с мо­их глаз! — Он по­шел быс­т­ры­ми ша­га­ми на­зад, би­ясь го­ло­вой о сте­ны, гром­ко скре­же­ща зу­ба­ми и вос­к­ли­цая: — О, сколь мне тяж­ко, сколь горь­ко!

— Это бла­гоп­ри­ят­ный приз­нак, — ска­за­ли ста­ру­хи. — Зна­чит, наш по­ве­ли­тель бу­дет до­во­лен.

Бедную, без­мол­в­ную Гюль­д­жан по­ве­ли во двор­цо­вый сад.

Эмир встал, по­до­шел к ней, при­под­нял чад­ру.

Все ви­зи­ри, са­нов­ни­ки и муд­ре­цы зак­ры­ли гла­за ру­ка­ва­ми ха­ла­тов.

Эмир дол­го не мог отор­вать взгля­да от ее прек­рас­но­го ли­ца.

— Рос­тов­щик не сол­гал нам! — ска­зал он гром­ко. — Вы­дать ему наг­ра­ду втрое про­тив обе­щан­но­го.

Гюльджан уве­ли. Эмир за­мет­но по­ве­се­лел.

— Он раз­в­лек­ся, он по­ве­се­лел. Со­ло­вей его сер­д­ца скло­нил­ся к ро­зам ее ли­ца! — шеп­та­лись прид­вор­ные. — Зав­т­ра ут­ром он бу­дет еще ве­се­лее! Сла­ва ал­ла­ху, гро­за про­нес­лась над на­ми, не по­ра­зив нас ни гро­мом, ни мол­ни­ей.

Придворные по­эты, ос­ме­лев, выс­ту­пи­ли впе­ред и по­оче­ред­но на­ча­ли вос­х­ва­лять эми­ра, срав­ни­вая в сти­хах ли­цо его с пол­ной лу­ной, стан его — со строй­ным ки­па­ри­сом, а цар­с­т­во­ва­ние его — с пол­но­лу­ни­ем. Царь по­этов на­шел на­ко­нец слу­чай про­из­нес­ти, как бы в по­ры­ве вдох­но­ве­ния, свои сти­хи, ко­то­рые со вче­раш­не­го ут­ра ви­се­ли на кон­чи­ке его язы­ка.

Эмир бро­сил ему горсть мел­ких мо­нет. И царь по­этов, пол­зая по ков­ру, со­би­рал их, не за­быв при­ло­жить­ся гу­ба­ми к эмир­с­кой туф­ле.

Милостиво зас­ме­яв­шись, эмир ска­зал:

— Нам то­же приш­ли сей­час в го­ло­ву сти­хи:

Когда мы выш­ли ве­че­ром в сад,

То лу­на, ус­ты­див­шись нич­то­жес­т­ва сво­его,

спряталась в ту­чи,

И пти­цы все за­мол­к­ли, и ве­тер за­тих,

А мы сто­яли — ве­ли­кий, слав­ный, не­по­бе­ди­мый,

подобный сол­н­цу и мо­гу­чий…

Поэты все по­па­да­ли на ко­ле­ни, кри­ча: «О ве­ли­кий! Он зат­мил са­мо­го Ру­де­ги[7]!», а не­ко­то­рые ле­жа­ли нич­ком на ков­ре, как бы в бес­па­мят­с­т­ве.

В зал вош­ли тан­цов­щи­цы, за ни­ми — шу­ты, фо­кус­ни­ки, фа­ки­ры, и всех эмир воз­наг­ра­дил щед­ро.

— Я жа­лею толь­ко, — ска­зал он, — что не мо­гу по­ве­ле­вать сол­н­цу, ина­че я при­ка­зал бы ему за­ка­тить­ся се­год­ня быс­т­рее.

Придворные от­ве­ча­ли по­до­бос­т­рас­т­ным сме­хом.

Глава двадцать вторая

Базар гу­дел и шу­мел, бы­ли са­мые го­ря­чие ча­сы тор­гов­ли, на­род про­да­вал, по­ку­пал и об­ме­ни­вал, а сол­н­це под­ни­ма­лось все вы­ше, сго­няя лю­дей в гус­тую, па­ху­чую тень кры­тых ря­дов. В круг­лые ок­на трос­т­ни­ко­вых кро­вель от­вес­но па­да­ли яр­кие лу­чи пол­д­ня, сто­яли дым­но­пыль­ны­ми сквоз­ны­ми стол­ба­ми, в их си­янии свер­ка­ла пар­ча, блес­тел шелк и мяг­ким за­та­ен­ным пла­ме­нем све­тил­ся бар­хат; всю­ду мель­ка­ли, вспы­хи­вая, чал­мы, ха­ла­ты, кра­ше­ные бо­ро­ды; сле­пи­ла гла­за на­чи­щен­ная медь, с нею спо­ри­ло и по­беж­да­ло ее сво­им чис­тей­шим блес­ком бла­го­род­ное зо­ло­то, рас­сы­пан­ное пе­ред ме­ня­ла­ми на ко­жа­ных ков­ри­ках.

Ходжа Нас­ред­дин ос­та­но­вил иша­ка у той са­мой чай­ха­ны, с по­мос­та ко­то­рой ме­сяц на­зад об­ра­тил­ся к жи­те­лям Бу­ха­ры с при­зы­вом спас­ти от эмир­с­кой ми­лос­ти гор­шеч­ни­ка Ни­яза. Не мно­го вре­ме­ни прош­ло с тех пор, но Ход­жа Нас­ред­дин ус­пел креп­ко под­ру­жить­ся с пу­за­тым чай­хан­щи­ком Али, че­ло­ве­ком пря­мым и чес­т­ным, ко­то­ро­му мож­но бы­ло до­ве­рить­ся.

Улучив ми­ну­ту, Ход­жа Нас­ред­дин поз­вал:

— Али!

Чайханщик ог­ля­нул­ся, на ли­це его вы­ра­зи­лось не­до­уме­ние: го­лос, ок­лик­нув­ший его, был муж­с­ким, а пе­ред со­бой ви­дел он жен­щи­ну.

— Это я, Али! — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин, не под­ни­мая чад­ры. — Ты уз­нал ме­ня? И ра­ди ал­ла­ха не та­ра­щи гла­за — раз­ве ты за­был о шпи­онах?

Али, ог­ля­нув­шись, про­вел его в зад­нюю тем­ную ком­на­ту, где хра­ни­лись дро­ва и за­пас­ные чай­ни­ки. Здесь бы­ло сы­ро, прох­лад­но, шум ба­за­ра слы­шал­ся глу­хо.

— Али, возь­ми мо­его иша­ка, — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин. — Кор­ми его и дер­жи всег­да на­го­то­ве! Он мо­жет по­на­до­бить­ся мне в лю­бую ми­ну­ту. И ни­ко­му ни сло­ва не го­во­ри обо мне.

— Но по­че­му ты пе­ре­одел­ся жен­щи­ной, Ход­жа Нас­ред­дин? — спро­сил чай­хан­щик, прик­ры­вая плот­нее дверь. — Ку­да ты нап­ра­вил­ся?

— Я иду во дво­рец.

— Ты со­шел с ума! — вос­к­лик­нул чай­хан­щик. — Ты хо­чешь сам по­ло­жить го­ло­ву пря­мо в пасть тиг­ру!

— Так нуж­но, Али. Ско­ро ты уз­на­ешь, по­че­му. И да­вай прос­тим­ся на вся­кий слу­чай, — я иду на опас­ное де­ло.

Они креп­ко об­ня­лись, у доб­ро­го чай­хан­щи­ка выс­ту­пи­ли сле­зы и по­ка­ти­лись по круг­лым крас­ным ще­кам. Он про­во­дил Ход­жу Нас­ред­ди­на и, по­дав­ляя тя­же­лые вздо­хи, ко­лы­хав­шие его жи­вот, вы­шел к сво­им гос­тям.

Тревога тер­за­ла сер­д­це чай­хан­щи­ка, он был грус­тен, рас­се­ян, гос­тям при­хо­ди­лось дваж­ды и триж­ды зве­неть крыш­ка­ми чай­ни­ков, на­по­ми­ная ему о сво­ей не­уто­лен­ной жаж­де. Сер­д­цем чай­хан­щик был там, у двор­ца, вмес­те со сво­им не­уго­мон­ным дру­гом.

Стражники не впус­ти­ли Ход­жу Нас­ред­ди­на.

— Я при­нес­ла нес­рав­нен­ную ам­б­ру, мус­кус, ро­зо­вое мас­ло! — го­во­рил Ход­жа Нас­ред­дин, ис­кус­но под­де­лы­вая свой го­лос под жен­с­кий. — Про­пус­ти­те ме­ня в га­рем, доб­лес­т­ные во­ины, я про­дам свой то­вар и по­де­люсь при­былью с ва­ми.

— Иди, иди от­сю­да, жен­щи­на, тор­гуй где-ни­будь на ба­за­ре, — гру­бо от­ве­ча­ли страж­ни­ки.

Потерпев не­уда­чу в сво­ем пред­п­ри­ятии, Ход­жа Нас­ред­дин за­ду­мал­ся и пом­рач­нел. Вре­ме­ни у не­го бы­ло в об­рез, сол­н­це пе­реш­ло уже за по­лу­ден­ную чер­ту. Ход­жа Нас­ред­дин обо­шел вок­руг двор­цо­вой сте­ны. Кам­ни ле­жа­ли плот­но, спа­ян­ные ки­тай­с­ким рас­т­во­ром, ни од­ной дыр­ки, ни од­ной ще­ли не об­на­ру­жил в сте­не Ход­жа Нас­ред­дин, а вы­хо­ды ары­ков бы­ли заб­ра­ны час­ты­ми чу­гун­ны­ми ре­шет­ка­ми.

«Я дол­жен по­пасть во дво­рец, — ска­зал се­бе Ход­жа Нас­ред­дин. — Это мое неп­рек­лон­ное ре­ше­ние, я его вы­пол­ню! Ес­ли эмир от­нял у ме­ня не­вес­ту по не­бес­но­му пре­доп­ре­де­ле­нию, то по­че­му для ме­ня не мо­жет быть пре­доп­ре­де­ле­ния про­ник­нуть во дво­рец и вер­нуть ее? Я да­же чув­с­т­вую где-то в глу­би­не ду­ши, что та­кое пре­доп­ре­де­ле­ние есть для ме­ня!»

Он по­шел на ба­зар. Он ве­рил, что ес­ли ре­ше­ние че­ло­ве­ка неп­рек­лон­но и му­жес­т­во не­ис­то­щи­мо, — пре­доп­ре­де­ле­ние всег­да при­дет на по­мощь к не­му. Из ты­ся­чи встреч, раз­го­во­ров и стол­к­но­ве­ний неп­ре­мен­но бу­дет од­на та­кая встре­ча и од­но та­кое стол­к­но­ве­ние, ко­то­рые вку­пе соз­да­дут бла­гоп­ри­ят­ный слу­чай, и, уме­ло вос­поль­зо­вав­шись им, че­ло­век смо­жет оп­ро­ки­нуть все пре­пят­с­т­вия на пу­ти к сво­ей це­ли, вы­пол­нив тем са­мым пре­доп­ре­де­ле­ние. Где-ни­будь на ба­за­ре Ход­жу Нас­ред­ди­на ждал та­кой слу­чай. Ход­жа Нас­ред­дин ве­рил в это не­по­ко­ле­би­мо и от­п­ра­вил­ся на по­ис­ки его.

Ничто не ус­коль­за­ло от вни­ма­ния Ход­жи Нас­ред­ди­на — ни од­но сло­во, ни од­но ли­цо в шум­ной мно­го­ты­сяч­ной тол­пе. Его ум, слух и зре­ние обос­т­ри­лись и дос­тиг­ли той сте­пе­ни, ког­да че­ло­век с лег­кос­тью пе­ре­ша­ги­ва­ет гра­ни­цы, пос­тав­лен­ные ему при­ро­дой, и, ко­неч­но, одер­жи­ва­ет по­бе­ду, так как про­тив­ни­ки его ос­та­ют­ся в то же са­мое вре­мя в сво­их обыч­ных че­ло­ве­чес­ких пре­де­лах.

На пе­рек­рес­т­ке юве­лир­но­го и мус­кус­но­го ря­дов Ход­жа Нас­ред­дин ус­лы­шал сквозь шум и гул тол­пы чей-то вкрад­чи­вый го­лос:

— Ты го­во­ришь, что муж раз­лю­бил те­бя и не раз­де­ля­ет с то­бой ло­жа. Тво­ему го­рю мож­но по­мочь. Но для это­го мне нуж­но по­со­ве­то­вать­ся с Ход­жой Нас­ред­ди­ном. Ты слы­ша­ла, ко­неч­но, что он на­хо­дит­ся в на­шем го­ро­де; уз­най, где он скры­ва­ет­ся, ска­жи мне, и тог­да мы с ним вер­нем те­бе му­жа.

Приблизившись, Ход­жа Нас­ред­дин уви­дел ря­бо­го шпи­она-га­даль­щи­ка. Пе­ред ним сто­яла жен­щи­на, дер­жа в ру­ке се­реб­ря­ную мо­не­ту. Га­даль­щик, рас­ки­нув на ков­ри­ке свои бо­бы, пе­ре­лис­ты­вал ста­рин­ную кни­гу.

— Ес­ли же ты не ра­зы­щешь Ход­жу Нас­ред­ди­на, — го­во­рил он, — тог­да го­ре те­бе, о жен­щи­на, и муж твой нав­сег­да по­ки­нет те­бя!

Ходжа Нас­ред­дин ре­шил про­учить га­даль­щи­ка, — при­сел на кор­точ­ки пе­ред ков­ри­ком:

— По­га­дай мне, о муд­рый про­ви­дец чу­жой судь­бы.

Гадальщик рас­ки­нул бо­бы.

— О жен­щи­на! — вдруг вос­к­лик­нул он, слов­но бы по­ра­жен­ный ужа­сом. — Го­ре те­бе, жен­щи­на! Смерть уже за­нес­ла над то­бой свою чер­ную ру­ку.

Вокруг соб­ра­лось нес­коль­ко лю­бо­пыт­ных.

— Я мог бы по­мочь те­бе и от­вес­ти в сто­ро­ну удар, но в оди­ноч­ку я бес­си­лен сде­лать это, — про­дол­жал га­даль­щик. — Мне не­об­хо­ди­мо по­со­ве­то­вать­ся с Ход­жой Нас­ред­ди­ном. Ес­ли бы ты мог­ла уз­нать, где он скры­ва­ет­ся, и ска­зать мне, жизнь твоя бы­ла бы спа­се­на.

— Хо­ро­шо. Я при­ве­ду к те­бе Ход­жу Нас­ред­ди­на.

— Ты при­ве­дешь его! — Га­даль­щик вздрог­нул от ра­дос­ти. — Но ког­да?

— Я мо­гу при­вес­ти его хоть сей­час. Он сов­сем близ­ко.

— Где он?

— Ря­дом. В двух ша­гах.

Глаза га­даль­щи­ка вспых­ну­ли ал­ч­ным ог­нем.

— Я не ви­жу.

— Но ты ведь га­даль­щик. Не­уже­ли ты не мо­жешь до­га­дать­ся? Вот он!

Женщина рез­ко от­ки­ну­ла чад­ру, и га­даль­щик в изум­ле­нии от­шат­нул­ся, уви­дев пе­ред со­бой ли­цо Ход­жи Нас­ред­ди­на.

— Вот он! — пов­то­рил Ход­жа Нас­ред­дин. — О чем же ты хо­тел по­со­ве­то­вать­ся? Ты все врешь, ты не га­даль­щик, ты эмир­с­кий шпи­он! Не верь­те ему, му­суль­ма­не, он об­ма­ны­ва­ет вас! Он си­дит здесь, что­бы выс­ле­дить Ход­жу Нас­ред­ди­на!

Гадальщик ози­рал­ся, шны­рял гла­за­ми, но вбли­зи не уви­дел ни од­но­го страж­ни­ка. Со сле­за­ми на гла­зах и зу­бов­ным скре­же­том он поз­во­лил Ход­же Нас­ред­ди­ну уй­ти. Тол­па вок­руг гроз­но роп­та­ла.

— Эмир­с­кий шпи­он! Гряз­ная со­ба­ка! — нес­лось отов­сю­ду.

Трясущимися ру­ка­ми га­даль­щик свер­нул свой ков­рик и бро­сил­ся со всех ног во дво­рец.

Глава двадцать третья

В ка­ра­уль­ном по­ме­ще­нии бы­ло гряз­но, пыль­но, во­ню­че и дым­но. Страж­ни­ки си­де­ли на про­тер­той кош­ме, слу­жив­шей гнез­довь­ем для блох, и меч­та­ли, по­че­сы­ва­ясь, о по­ис­ке Ход­жи Нас­ред­ди­на.

— Три ты­ся­чи тань­га! — го­во­ри­ли они. — По­ду­мать толь­ко: три ты­ся­чи тань­га и дол­ж­ность глав­но­го шпи­она!

— И ведь ко­му-ни­будь вы­па­дет на до­лю это счас­тье!

— Ах, ес­ли бы мне! — вздох­нул тол­с­тый, ле­ни­вый страж­ник, са­мый глу­пый из всех, ко­то­ро­го до сих пор не прог­на­ли со служ­бы толь­ко по­то­му, что он на­лов­чил­ся гло­тать це­ли­ком сы­рые яй­ца, не пов­ре­див скор­лу­пы, чем раз­в­ле­кал иног­да свет­лей­ше­го эми­ра, по­лу­чая от не­го не­боль­шие по­дач­ки, но за­то впос­лед­с­т­вии ис­пы­ты­вая жес­то­чай­шие му­ки.

Рябой шпи­он вор­вал­ся в ка­ра­уль­ное по­ме­ще­ние как вихрь:

— Он здесь! Ход­жа Нас­ред­дин на ба­за­ре! Он пе­ре­одет жен­щи­ной!

Стражники, на бе­гу хва­тая ору­жие, бро­си­лись к во­ро­там.

Рябой шпи­он бе­жал за ни­ми, кри­ча:

— Наг­ра­да — моя! Вы слы­ши­те! Я пер­вый уви­дел его! Наг­ра­да — моя!

Народ, за­ви­дев страж­ни­ков, ки­нул­ся врас­сып­ную. На­ча­лась дав­ка. Ба­зар ох­ва­ти­ло смя­те­ние. Страж­ни­ки вре­за­лись с на­ле­ту в тол­пу, са­мый усер­д­ный из них, мчав­ший­ся впе­ре­ди, схва­тил ка­кую-то жен­щи­ну и сор­вал чад­ру, об­на­жив пе­ред все­ми ее ли­цо.

Женщина зак­ри­ча­ла прон­зи­тель­но, ей от­ве­тил из­да­ле­ка столь же прон­зи­тель­ный жен­с­кий вопль, вот зак­ри­ча­ла, вы­ры­ва­ясь из рук страж­ни­ков, третья жен­щи­на, чет­вер­тая, пя­тая… Че­рез две ми­ну­ты весь ба­зар на­пол­нил­ся жен­с­ким виз­гом, воп­ля­ми, кри­ка­ми и ры­да­ни­ями.

Толпа за­мер­ла, оше­лом­лен­ная, оце­пе­нев­шая. Та­ко­го ко­щун­с­т­ва ни­ког­да еще не бы­ло в Бу­ха­ре. Мно­гие по­бе­ле­ли, иные по­баг­ро­ве­ли: ни од­но сер­д­це не би­лось спо­кой­но в эту ми­ну­ту. Страж­ни­ки про­дол­жа­ли бес­чин­с­т­во­вать, хва­та­ли жен­щин, тол­ка­ли, швы­ря­ли, би­ли, сры­ва­ли одеж­ду.

— Спа­си­те! Спа­си­те! — кри­ча­ли жен­щи­ны.

Над тол­пой гроз­но под­нял­ся го­лос куз­не­ца Юсу­па:

— Му­суль­ма­не! Что вы смот­ри­те! Ма­ло то­го, что страж­ни­ки оби­ра­ют нас, они еще по­зо­рят на­ших жен сре­ди бе­ла дня!

— Спа­си­те! — кри­ча­ли жен­щи­ны. — Спа­си­те!

Толпа за­гу­де­ла, за­ше­ве­ли­лась. Ка­кой-то во­до­нос ус­лы­шал го­лос сво­ей же­ны, бро­сил­ся к ней, страж­ни­ки от­тол­к­ну­ли его, но к не­му на по­мощь по­дос­пе­ли два тка­ча и три мед­ни­ка и от­б­ро­си­ли страж­ни­ков. На­ча­лась дра­ка.

Она раз­рас­та­лась стре­ми­тель­но. Страж­ни­ки раз­ма­хи­ва­ли саб­ля­ми, а на них со всех сто­рон ле­те­ли гор­ш­ки, под­но­сы, кув­ши­ны, чай­ни­ки, под­ко­вы, по­ленья, страж­ни­ки не ус­пе­ва­ли увер­ты­вать­ся. Дра­ка ох­ва­ти­ла весь ба­зар.

Эмир в это вре­мя слад­ко по­чи­вал у се­бя во двор­це.

Вдруг он вско­чил, под­бе­жал к ок­ну, от­к­рыл его и в ужа­се зах­лоп­нул опять.

Прибежал Бах­ти­яр — блед­ный, с тря­су­щи­ми­ся гу­ба­ми.

— Что это? — бор­мо­тал эмир. — Что тво­рит­ся на пло­ща­ди? Где пуш­ки? Где Ар­с­лан­бек?

Вбежал Ар­с­лан­бек, упал вниз ли­цом:

— Пусть по­ве­ли­тель при­ка­жет ру­бить мою го­ло­ву!

— Что это?! Что тво­рит­ся на пло­ща­ди?!

Арсланбек от­ве­тил, не под­ни­ма­ясь:

— О вла­ды­ка, по­доб­ный сол­н­цу и зат­ме­ва­ющий…

— Хва­тит! — эмир в ярос­ти топ­нул но­гой. — Дос­ка­жешь по­том! Что тво­рит­ся на пло­ща­ди?

— Ход­жа Нас­ред­дин!.. Он пе­ре­одел­ся жен­щи­ной. Это все из-за не­го, из-за Ход­жи Нас­ред­ди­на! При­ка­жи, по­ве­ли­тель, от­сечь мою го­ло­ву!

Но до то­го ли бы­ло сей­час эми­ру!

Глава двадцать четвертая

Сегодня Ход­жа Нас­ред­дин бе­рег каж­дую ми­ну­ту сво­его вре­ме­ни. По­это­му он не стал за­дер­жи­вать­ся и, сво­ро­тив ми­мо­хо­дом че­люсть од­но­му страж­ни­ку, сок­ру­шив зу­бы вто­ро­му и прев­ра­тив в ле­пеш­ку нос треть­его, бла­го­по­луч­но вер­нул­ся в чай­ха­ну сво­его дру­га Али. Здесь в зад­ней ком­на­те он ски­нул жен­с­кую одеж­ду, увен­чал свою го­ло­ву цвет­ной ба­дах­шан­с­кой чал­мой, при­це­пил фаль­ши­вую бо­ро­ду и в та­ком ви­де усел­ся на са­мое вы­со­кое мес­то в чай­ха­не, от­ку­да ему бы­ло удоб­но наб­лю­дать по­бо­ище.

Стражники, тес­ни­мые со всех сто­рон на­ро­дом, соп­ро­тив­ля­лись ярос­т­но. Свал­ка за­вя­за­лась воз­ле са­мой чай­ха­ны, у ног Ход­жи Нас­ред­ди­на; он не утер­пел и вы­лил на страж­ни­ка свой чай­ник, при­чем так лов­ко, что весь ки­пя­ток уго­дил пря­мо за ши­во­рот ле­ни­во­му и тол­с­то­му пог­ло­ти­те­лю сы­рых яиц. Страж­ник за­выл, по­ва­лил­ся на спи­ну, бол­тая ру­ка­ми и но­га­ми. Ход­жа Нас­ред­дин, да­же не взгля­нув на не­го, сно­ва пог­ру­зил­ся в раз­думье.

Он ус­лы­шал стар­чес­кий, над­т­рес­ну­тый го­лос:

— Про­пус­ти­те! Про­пус­ти­те ме­ня! Во имя ал­ла­ха, что здесь тво­рит­ся?

Неподалеку от чай­ха­ны, в са­мой гу­ще де­ру­щих­ся, воз­вы­шал­ся на вер­б­лю­де гор­бо­но­сый се­до­бо­ро­дый ста­рик, по ви­ду и одеж­де — араб; ко­нец его чал­мы был под­вер­нут, что сви­де­тель­с­т­во­ва­ло о его уче­нос­ти. Пе­ре­пу­ган­ный нас­мерть, он при­жи­мал­ся к вер­б­люжь­ему гор­бу, а вок­руг ки­пе­ло по­бо­ище, кто-то та­щил ста­ри­ка за но­гу с вер­б­лю­да и не от­пус­кал, хо­тя ста­рик не­ис­то­во дер­гал­ся, ста­ра­ясь ос­во­бо­дить­ся. Кру­гом кри­ча­ли, хри­пе­ли и сви­ре­по вы­ли.

g28

В по­ис­ках бе­зо­пас­но­го мес­та ста­рик кое-как про­бил­ся к чай­ха­не. Ози­ра­ясь и вздра­ги­вая, он при­вя­зал за но­гу вер­б­лю­да ря­дом с иша­ком Ход­жи Нас­ред­ди­на и взо­шел на по­мост:

— Ра­ди ал­ла­ха, что у вас тво­рит­ся здесь, в Бу­ха­ре?

— Ба­зар, — крат­ко от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин.

— Что же, у вас, в Бу­ха­ре, всег­да та­кие ба­за­ры? И как же я те­перь про­бе­русь во дво­рец че­рез это по­бо­ище?

Когда он про­из­нес сло­ва «во дво­рец», Ход­жа Нас­ред­дин мгно­вен­но по­нял, что встре­ча с этим ста­ри­ком и есть как раз та един­с­т­вен­ная встре­ча, тот са­мый слу­чай, с по­мощью ко­то­ро­го мож­но вы­пол­нить за­ду­ман­ное: про­ник­нуть в эмир­с­кий га­рем и ос­во­бо­дить Гюль­д­жан.

Но то­роп­ли­вость, как из­вес­т­но, есть свой­с­т­во дьяво­ла, и, кро­ме то­го, всем па­мят­ны сти­хи муд­рей­ше­го шей­ха Са­ади Ши­раз­с­ко­го: «Толь­ко тер­пе­ли­вый за­кон­чит де­ло, то­роп­ли­вый же упа­дет». Ход­жа Нас­ред­дин свер­нул ко­вер не­тер­пе­ния и уло­жил его в сун­дук ожи­да­ния.

— О все­мо­гу­щий ал­лах, о убе­жи­ще вер­ных, — взды­хал и охал ста­рик. — Как же я про­бе­русь те­перь во дво­рец?

— По­дож­ди здесь до зав­т­ра, — от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин.

— Я не мо­гу! — вос­к­лик­нул ста­рик. — Ме­ня ждут во двор­це!

Ходжа Нас­ред­дин зас­ме­ял­ся:

— О поч­тен­ный и убе­лен­ный се­ди­на­ми ста­рец, я не знаю тво­его зва­ния и тво­его де­ла, но не­уже­ли ты ду­ма­ешь, что во двор­це не смо­гут обой­тись без те­бя да­же до зав­т­ра!.. Мно­гие поч­тен­ные лю­ди у нас в Бу­ха­ре не мо­гут не­де­ля­ми по­пасть во дво­рец; по­че­му же ты ду­ма­ешь, что для те­бя бу­дет сде­ла­но ис­к­лю­че­ние?

— Да бу­дет из­вес­т­но те­бе, — с важ­нос­тью от­ве­тил ста­рик, нес­коль­ко уяз­в­лен­ный сло­ва­ми Ход­жи Нас­ред­ди­на, — что я зна­ме­ни­тый муд­рец, звез­до­чет и ле­карь и при­был сю­да из са­мо­го Баг­да­да по приг­ла­ше­нию эми­ра, да­бы слу­жить ему и по­мо­гать в прав­ле­нии го­су­дар­с­т­вом.

— О! — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин, поч­ти­тель­но кла­ня­ясь, — при­вет те­бе, муд­рый ста­рец. Мне при­хо­ди­лось бы­вать в Баг­да­де, и я знаю та­мош­них муд­ре­цов. Ска­жи мне свое имя.

— Ес­ли ты был в Баг­да­де, то, ко­неч­но, слы­шал обо мне и мо­их зас­лу­гах пе­ред ка­ли­фом, ко­то­ро­му спас я от смер­ти лю­би­мо­го сы­на, о чем объ­яв­ле­но бы­ло по все­му го­су­дар­с­т­ву. Гус­сейн Гус­лия — мое имя.

— Гус­сейн Гус­лия! — вос­к­лик­нул Ход­жа Нас­ред­дин. — Не­уже­ли ты и есть сам Гус­сейн Гус­лия!

Старик не смог скрыть улыб­ки, весь­ма до­воль­ный тем, что сла­ва его раз­нес­лась так да­ле­ко за пре­де­лы род­но­го Баг­да­да.

— Че­му ты удив­ля­ешь­ся? — про­дол­жал ста­рик. — Ну да, я и есть тот са­мый зна­ме­ни­тый Гус­сейн Гус­лия, ве­ли­кий муд­рец, рав­но­го ко­то­ро­му нет ни в муд­рос­ти, ни в уме­нии вы­чис­лять звез­ды, ни в ис­кус­стве из­ле­чи­вать бо­лез­ни. Но я со­вер­шен­но ли­шен гор­дос­ти и са­мо­до­воль­с­т­ва — ви­дишь, как прос­то я раз­го­ва­ри­ваю с то­бой, нич­тож­ным.

Старик прид­ви­нул по­душ­ку, об­ло­ко­тил­ся на нее, соб­рав­шись прос­те­реть да­лее свое снис­хож­де­ние к со­бе­сед­ни­ку и под­роб­но по­ве­дать ему о сво­ей ве­ли­кой муд­рос­ти — в рас­че­те, что со­бе­сед­ник, дви­жи­мый тщес­ла­ви­ем, нач­нет по­том на всех пе­рек­рес­т­ках рас­ска­зы­вать о встре­че со зна­ме­ни­тым муд­ре­цом Гус­сей­ном Гус­лия, пре­воз­но­сить его муд­рость и да­же пре­уве­ли­чи­вать, да­бы выз­вать у слу­ша­те­лей еще боль­ше поч­те­ния к не­му, а тем са­мым и ува­же­ния к се­бе, — по­то­му что имен­но так пос­ту­па­ют всег­да все лю­ди, удос­то­ив­ши­еся вни­ма­ния вы­со­ких особ. «И этим он бу­дет спо­соб­с­т­во­вать ум­но­же­нию и ук­реп­ле­нию мо­ей сла­вы сре­ди прос­то­го на­ро­да, — ду­мал Гус­сейн Гус­лия, — что то­же не лиш­не; раз­го­во­ры в прос­том на­ро­де дой­дут че­рез шпи­онов и сог­ля­да­та­ев до слу­ха са­мо­го эми­ра и под­т­вер­дят пе­ред ним мою муд­рость, ибо под­т­вер­ж­де­ние со сто­ро­ны есть, бес­спор­но, са­мое луч­шее под­т­вер­ж­де­ние; и в кон­це кон­цов, из все­го это­го я смо­гу из­в­лечь для се­бя поль­зу».

Дабы окон­ча­тель­но убе­дить со­бе­сед­ни­ка в сво­ей не­обык­но­вен­ной уче­нос­ти, муд­рец на­чал рас­ска­зы­вать о соз­вез­ди­ях, о рас­по­ло­же­нии их, по­ми­нут­но ссы­ла­ясь при этом на ве­ли­ких муд­ре­цов древ­нос­ти.

Ходжа Нас­ред­дин слу­шал вни­ма­тель­но, ста­ра­ясь за­пом­нить каж­дое сло­во.

— Нет, — ска­зал на­ко­нец Ход­жа Нас­ред­дин. — Я все-та­ки не мо­гу по­ве­рить! Не­уже­ли ты и есть тот са­мый Гус­сейн Гус­лия!

— Ко­неч­но! — вос­к­лик­нул ста­рик. — Что в этом уди­ви­тель­но­го?

Ходжа Нас­ред­дин опас­ли­во отод­ви­нул­ся. За­тем вос­к­лик­нул с тре­во­гой и сос­т­ра­да­ни­ем в го­ло­се:

— О нес­час­т­ный! Про­па­ла твоя го­ло­ва!

Старик по­пер­х­нул­ся, вы­ро­нил чаш­ку. Это бы­ло как в шах­мат­ной иг­ре, в ко­то­рой, кста­ти, лишь очень нем­но­гие мог­ли бы по­тя­гать­ся с Ход­жой Нас­ред­ди­ном.

Вся важ­ность и вы­со­ко­ме­рие сле­те­ли со ста­ри­ка ми­гом.

— Как? Что? По­че­му? — спра­ши­вал он ис­пу­ган­но.

Ходжа Нас­ред­дин ука­зал на пло­щадь, где не сов­сем еще за­тих­ло по­бо­ище:

— Да ты раз­ве не зна­ешь, что все это смя­те­ние из-за те­бя?! До слу­ха си­ятель­но­го эми­ра дош­ло, что ты, вы­ез­жая из Баг­да­да, все­на­род­но пок­лял­ся про­ник­нуть в эмир­с­кий га­рем — о, го­ре те­бе, Гус­сейн Гус­лия! — и обес­чес­тить эмир­с­ких жен!

Челюсть муд­ре­ца от­вис­ла, гла­за по­бе­ле­ли, он на­чал час­то икать от стра­ха…

— Я? — бор­мо­тал он. — Я — в га­рем?..

— Ты пок­лял­ся в этом под­но­жи­ем тро­на ал­ла­ха. Так объ­яви­ли се­год­ня гла­ша­таи. И наш эмир ве­лел схва­тить те­бя, ед­ва ты всту­пишь в го­род, и не­мед­ля от­ру­бить те­бе го­ло­ву.

Мудрец зас­то­нал в из­не­мо­же­нии. Он ни­как не мог со­об­ра­зить, кто из его вра­гов ухит­рил­ся на­нес­ти ему та­кой удар; в ос­таль­ном же он не усом­нил­ся, ибо сам в прид­вор­ной борь­бе не раз сок­ру­шал сво­их вра­гов по­доб­ны­ми спо­со­ба­ми и с удов­лет­во­ре­ни­ем лю­бо­вал­ся по­том их го­ло­ва­ми, тор­ча­щи­ми на шес­тах.

— И вот се­год­ня, — про­дол­жал Ход­жа Нас­ред­дин, — шпи­оны до­нес­ли эми­ру, что ты при­ехал, и он по­ве­лел схва­тить те­бя. Страж­ни­ки ки­ну­лись на ба­зар, на­ча­ли всю­ду ис­кать те­бя, пе­ре­ры­вать лав­ки, и раз­ру­ши­лась тор­гов­ля, и воз­му­ти­лось спо­кой­с­т­вие; по ошиб­ке страж­ни­ки схва­ти­ли од­но­го че­ло­ве­ка, по­хо­же­го на те­бя, и вто­ро­пях от­де­ли­ли ему го­ло­ву, а он ока­зал­ся мул­лой, из­вес­т­ным сво­им бла­го­чес­ти­ем и доб­ро­де­те­ля­ми, пас­т­ва его ме­че­ти воз­не­го­до­ва­ла — и пос­мот­ри, что тво­рит­ся те­перь по тво­ей ми­лос­ти в Бу­ха­ре!

— О я нес­час­т­ный! — вос­к­лик­нул муд­рец в ужа­се и от­ча­янии.

Он при­нял­ся го­рес­т­но вос­к­ли­цать, сто­нать и жа­ло­вать­ся, из че­го Ход­жа Нас­ред­дин зак­лю­чил, что дос­тиг пол­но­го ус­пе­ха в сво­ем на­ме­ре­нии.

Драка тем вре­ме­нем отод­ви­ну­лась к во­ро­там двор­ца, ку­да один за дру­гим скры­ва­лись из­би­тые и по­мя­тые страж­ни­ки, рас­те­ряв­шие свое ору­жие. Ба­зар гу­дел, вол­но­вал­ся, но уже ти­ше преж­не­го.

— В Баг­дад! — сте­ная, вос­к­ли­цал муд­рец. — Об­рат­но в Баг­дад!

— Но те­бя схва­тят у го­род­с­ких во­рот! — воз­ра­зил Ход­жа Нас­ред­дин.

— О го­ре! О ве­ли­кое бед­с­т­вие! Ал­лах ви­дит, что я не­ви­нен; ни­ког­да и ни­ко­му я не да­вал столь дер­з­кой, столь не­чес­ти­вой клят­вы! Это мои вра­ги ок­ле­ве­та­ли ме­ня пе­ред эми­ром! По­мо­ги мне, доб­рый му­суль­ма­нин!

Ходжа Нас­ред­дин толь­ко это­го и ждал, ибо не хо­тел пер­вый пред­ла­гать муд­ре­цу свою по­мощь, что­бы не воз­бу­дить в нем по­доз­ре­ний.

— По­мочь? — ска­зал он. — Чем же я мо­гу те­бе по­мочь, не го­во­ря уже о том, что я, как пре­дан­ный и вер­ный раб мо­его вла­ды­ки, дол­жен пре­дать те­бя без про­мед­ле­ния в ру­ки страж­ни­ков.

Мудрец, икая и дро­жа, ус­т­ре­мил на Ход­жу Нас­ред­ди­на умо­ля­ющий взгляд.

— Но ты го­во­ришь, что те­бя ок­ле­ве­та­ли не­вин­но, — пос­пе­шил ус­по­ко­ить его Ход­жа Нас­ред­дин. — Я ве­рю те­бе, по­то­му что ты на­хо­дишь­ся в столь прек­лон­ном воз­рас­те, ког­да в га­ре­ме не­че­го де­лать.

— Спра­вед­ли­во! — вос­к­лик­нул ста­рик. — Но су­щес­т­ву­ет ли для ме­ня путь к спа­се­нию?

— Су­щес­т­ву­ет, — от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин, по­вел ста­ри­ка в тем­ную зад­нюю ком­на­ту чай­ха­ны и там вру­чил ему узел с жен­с­кой одеж­дой. — Я ку­пил это се­год­ня по слу­чаю для мо­ей же­ны и, ес­ли хо­чешь, мо­гу об­ме­нять на твой ха­лат и чал­му. Под жен­с­ким пок­ры­ва­лом ты ук­ро­ешь­ся от шпи­онов и страж­ни­ков.

Старик с изъ­яв­ле­ни­ем вос­тор­га и бла­го­дар­нос­ти схва­тил жен­с­кую одеж­ду, на­тя­нул на се­бя. Ход­жа Нас­ред­дин об­ла­чил­ся в его бе­лый ха­лат, на­дел его чал­му с под­вер­ну­тым кон­цом, опо­ясал­ся ши­ро­ким по­ясом, пок­ры­тым изоб­ра­же­ни­ем звезд. Ста­рик пред­ла­гал об­ме­нять и сво­его вер­б­лю­да на иша­ка, но Ход­жа Нас­ред­дин не за­хо­тел рас­стать­ся со сво­им вер­ным дру­гом.

Ходжа Нас­ред­дин по­мог ста­ри­ку взоб­рать­ся на вер­б­лю­да:

— Да сох­ра­нит те­бя ал­лах, о муд­рец! Не за­бы­вай толь­ко, что со все­ми ты дол­жен го­во­рить го­ло­сом тон­ким, как у жен­щи­ны.

Старик пог­нал вер­б­лю­да круп­ной рысью.

Глаза Ход­жи Нас­ред­ди­на си­яли. Путь во дво­рец был от­к­рыт!..

Глава двадцать пятая

Убедившись, что дра­ка на пло­ща­ди за­ти­ха­ет, си­ятель­ный эмир ре­шил вый­ти в боль­шой зал к прид­вор­ным. Он при­дал сво­ему ли­цу вы­ра­же­ние хо­тя и скор­б­ное, но спо­кой­ное, да­бы кто-ни­будь из прид­вор­ных не дер­з­нул вдруг по­ду­мать, что страх име­ет дос­туп к цар­с­т­вен­но­му сер­д­цу эми­ра.

Он вы­шел, и прид­вор­ные за­мер­ли, тре­пе­ща пе­ред мыс­лью, как бы эмир по их гла­зам и ли­цам не уга­дал, что они зна­ют о под­лин­ных его чув­с­т­вах.

Эмир мол­чал, и прид­вор­ные мол­ча­ли; цар­с­т­во­ва­ло гроз­ное мол­ча­ние.

Наконец эмир на­ру­шил его:

— Что вы ска­же­те нам и что по­со­ве­ту­ете? Уже не в пер­вый раз мы спра­ши­ва­ем вас об этом!

Никто не под­нял го­ло­вы, не от­ве­тил. Мгно­вен­ная мол­ния пе­ре­дер­ну­ла ли­цо эми­ра. И не­из­вес­т­но, сколь­ко го­лов, увен­чан­ных чал­ма­ми и об­рам­лен­ных се­ды­ми бо­ро­да­ми, лег­ли бы се­год­ня на пла­ху и сколь­ко льсти­вых язы­ков, про­ку­шен­ных в пред­с­мер­т­ной су­до­ро­ге нас­к­возь, за­мол­к­ли бы нав­сег­да, вы­су­нув­шись из по­си­нев­ших уст, как бы драз­ня жи­вых, на­по­ми­ная им о пол­ной приз­рач­нос­ти их бла­го­по­лу­чия, о тще­те и су­ете их стрем­ле­ний, хло­пот и на­дежд!

Но все го­ло­вы ос­та­лись на пле­чах, и все язы­ки ос­та­лись пре­бы­ва­ющи­ми в го­тов­нос­ти к не­мед­лен­но­му льсти­во­му дей­с­т­вию — по­то­му что во­шел двор­цо­вый над­зи­ра­тель и воз­вес­тил:

— Хва­ла сре­до­то­чию все­лен­ной! К во­ро­там двор­ца при­был не­из­вес­т­ный че­ло­век, на­зы­ва­ющий се­бя Гус­сей­ном Гус­лия, муд­ре­цом из Баг­да­да. Он объ­явил, что име­ет важ­ное де­ло и дол­жен не­мед­лен­но пред­с­тать пред свет­лы­ми оча­ми по­ве­ли­те­ля.

— Гус­сейн Гус­лия! — вос­к­лик­нул эмир, ожи­вив­шись. — Про­пус­ти­те его! Зо­ви­те его сю­да!

Мудрец не во­шел, он вбе­жал, не ски­нув да­же за­пы­лен­ных ту­фель, и рас­п­рос­тер­ся ниц пе­ред тро­ном.

— При­вет­с­т­вую слав­но­го и ве­ли­ко­го эми­ра, сол­н­це и лу­ну все­лен­ной, гро­зу и бла­го ее! Я спе­шил день и ночь, что­бы пре­дуп­ре­дить эми­ра о страш­ной опас­нос­ти. Пусть эмир ска­жет, не вхо­дил ли он се­год­ня к жен­щи­не. Пусть эмир от­ве­тит сво­ему нич­тож­ней­ше­му ра­бу, я умо­ляю по­ве­ли­те­ля!..

— К жен­щи­не? — оза­да­чен­но пе­рес­п­ро­сил эмир. — Се­год­ня?.. Нет… Мы со­би­ра­лись, но еще не вхо­ди­ли.

Мудрец под­нял­ся. Ли­цо его бы­ло блед­ным. Он ждал это­го от­ве­та в страш­ном вол­не­нии. Глу­бо­кий, дли­тель­ный вздох об­лег­чил его грудь, и ру­мя­нец, мед­лен­но воз­в­ра­ща­ясь, на­чал ок­ра­ши­вать его ще­ки.

— Сла­ва все­мо­гу­ще­му ал­ла­ху! — вос­к­лик­нул он. — Ал­лах не дал по­гас­нуть све­то­чу муд­рос­ти и ми­ло­сер­дия! Да бу­дет из­вес­т­но ве­ли­ко­му эми­ру, что вче­ра ночью пла­не­ты и звез­ды рас­по­ло­жи­лись край­не неб­ла­гоп­ри­ят­но для не­го. И я, нич­тож­ный и дос­той­ный ло­бы­зать лишь прах сле­дов эми­ра, изу­чил и вы­чис­лил рас­по­ло­же­ние пла­нет и уз­нал, что по­ка не ста­нут они в бла­гоп­ри­ят­ное и бла­го­ден­с­т­вен­ное со­че­та­ние, эмир не дол­жен ка­сать­ся жен­щи­ны, ина­че ги­бель его не­ми­ну­ема. Сла­ва ал­ла­ху, что я ус­пел вов­ре­мя!

— По­дож­ди, Гус­сейн Гус­лия, — ос­та­но­вил его эмир. — Ты го­во­ришь что-то не­по­нят­ное…

— Сла­ва ал­ла­ху, что я ус­пел вов­ре­мя! — про­дол­жал вос­к­ли­цать муд­рец (это был, ко­неч­но, Ход­жа Нас­ред­дин). — Те­перь я бу­ду до кон­ца дней мо­их гор­дить­ся тем, что по­ме­шал эми­ру кос­нуть­ся жен­щи­ны и не до­пус­тил все­лен­ную оси­ро­теть.

Он вос­к­лик­нул с та­кой ра­дос­тью и го­ряч­нос­тью, что эмир не мог не по­ве­рить ему.

— Ког­да я, нич­тож­ный му­ра­вей, был оза­рен лу­ча­ми ве­ли­чия эми­ра, со­из­во­лив­ше­го вспом­нить мое не­дос­той­ное имя, и по­лу­чил по­ве­ле­ние при­быть в Бу­ха­ру на эмир­с­кую служ­бу, то я как бы пог­ру­зил­ся в сла­дос­т­ное мо­ре не­бы­ва­ло­го счас­тья. И я, ко­неч­но, вы­пол­нил без вся­ких за­дер­жек это по­ве­ле­ние и вы­ехал тот­час же, пот­ра­тив толь­ко нес­коль­ко дней на сос­тав­ле­ние го­рос­ко­па эми­ра, да­бы, бу­ду­чи в пу­ти, уже слу­жить ему, наб­лю­дая за дви­же­ни­ем пла­нет и звезд, име­ющих вли­яние на его судь­бу. И вот вче­ра ночью, взгля­нув на не­бо, я уви­дел, что звез­ды рас­по­ло­жи­лись ужас­но и зло­ве­ще для эми­ра, а имен­но: звез­да Аль-Кальб, оз­на­ча­ющая жа­ло, ста­ла нап­ро­тив звез­ды Аш-Шу­ала, ко­то­рая оз­на­ча­ет сер­д­це; да­лее уви­дел я три звез­ды Аль-Гафр, оз­на­ча­ющие пок­ры­ва­ло жен­щи­ны, две звез­ды Аль-Ик­лиль, оз­на­ча­ющие ко­ро­ну, и две звез­ды Аш-Ша­ра­тан, оз­на­ча­ющие ро­га. И бы­ло это во втор­ник — день пла­не­ты Мар­са, а день этот, в про­ти­во­по­лож­ность чет­вер­гу, ука­зы­ва­ет на смерть ве­ли­ких лю­дей и весь­ма неб­ла­гоп­ри­ятен для эми­ров. Со­пос­та­вив все эти приз­на­ки, по­нял я, нич­тож­ный звез­до­чет, что жа­ло смер­ти уг­ро­жа­ет сер­д­цу но­ся­ще­го ко­ро­ну, ес­ли он кос­нет­ся пок­ры­ва­ла жен­щи­ны, и, да­бы пре­дуп­ре­дить но­ся­ще­го ко­ро­ну, я спе­шил день и ночь, заг­нал до смер­ти двух вер­б­лю­дов и во­шел пеш­ком в Бу­ха­ру.

— О все­мо­гу­щий ал­лах! — про­из­нес по­ра­жен­ный эмир. — Не­уже­ли нам дей­с­т­ви­тель­но уг­ро­жа­ла та­кая страш­ная опас­ность! Но мо­жет быть, ты прос­то пе­ре­пу­тал, Гус­сейн Гус­лия?

— Я пе­ре­пу­тал? — вос­к­лик­нул муд­рец. — Да бу­дет из­вес­т­но эми­ру, что ниг­де от Баг­да­да и до Бу­ха­ры нет ни­ко­го, рав­но­го мне в муд­рос­ти, или в уме­нии вы­чис­лять звез­ды, или из­ле­чи­вать бо­лез­ни! Я не мог пе­ре­пу­тать. Пусть вла­ды­ка и сер­д­це все­лен­ной, ве­ли­кий эмир, спро­сит у сво­их муд­ре­цов, пра­виль­но ли я обоз­на­чил звез­ды и спра­вед­ли­во ли ис­тол­ко­вал их рас­по­ло­же­ние в го­рос­ко­пе.

Мудрец с ис­к­рив­лен­ной ше­ей, по­ви­ну­ясь зна­ку эми­ра, выс­ту­пил впе­ред:

— Нес­рав­нен­ный соб­рат мой по муд­рос­ти Гус­сейн Гус­лия пра­виль­но наз­вал звез­ды, что до­ка­зы­ва­ет поз­на­ния его, усом­нить­ся в ко­то­рых ник­то не ос­ме­лит­ся. Но, — про­дол­жал муд­рец, и в го­ло­се его Ход­жа Нас­ред­дин по­чув­с­т­во­вал ко­вар­с­т­во, — по­че­му муд­рей­ший Гус­сейн Гус­лия не наз­вал пе­ред ве­ли­ким эми­ром шес­т­над­ца­то­го сто­яния лу­ны и соз­вез­дия, на ко­то­рое это сто­яние при­хо­дит­ся, ибо без этих обоз­на­че­ний не­ос­но­ва­тель­ным бы­ло бы ут­вер­ж­дать, что втор­ник — день пла­не­ты Мар­са — точ­но ука­зы­ва­ет на смерть ве­ли­ких лю­дей, в том чис­ле и но­ся­щих ко­ро­ну, ибо пла­не­та Марс име­ет дом в од­ном соз­вез­дии, воз­вы­ше­ние в дру­гом, па­де­ние в треть­ем и ущерб в чет­вер­том, и, в со­от­вет­с­т­вии с этим, пла­не­та Марс име­ет че­ты­ре раз­ных ука­за­ния, а не од­но толь­ко, как ска­зал нам поч­тен­ней­ший и муд­рей­ший Гус­сейн Гус­лия.

Мудрец умолк, а на гу­бах его иг­ра­ла зме­иная улыб­ка; прид­вор­ные одоб­ри­тель­но за­шеп­та­лись, ра­ду­ясь пос­рам­ле­нию вновь при­быв­ше­го. Обе­ре­гая свои до­хо­ды и вы­со­кое по­ло­же­ние, они ста­ра­лись ни­ко­го со сто­ро­ны не до­пус­кать во дво­рец и в каж­дом но­вом че­ло­ве­ке ви­де­ли опас­но­го со­пер­ни­ка.

Но Ход­жа Нас­ред­дин ес­ли уж за что-ни­будь брал­ся, то не от­с­ту­пал ни­ког­да. Кро­ме то­го, он нас­к­возь ви­дел и муд­ре­ца, и прид­вор­ных, и са­мо­го эми­ра. Нис­коль­ко не сму­тив­шись, он снис­хо­ди­тель­но от­ве­тил:

— Мо­жет быть, мой поч­тен­ный и муд­рый соб­рат нес­рав­нен­но пре­вос­хо­дит ме­ня в ка­кой-ли­бо дру­гой об­лас­ти поз­на­ний, но что ка­са­ет­ся звезд, то он об­на­ру­жи­ва­ет сво­ими сло­ва­ми пол­ное нез­на­ком­с­т­во с уче­ни­ем муд­рей­ше­го из всех муд­рых ибн-Бад­ж­жа, ко­то­рый ут­вер­ж­да­ет, что пла­не­та Марс, имея дом в соз­вез­дии Ов­на и Скор­пи­она, воз­вы­ше­ние — в соз­вез­дии Ко­зе­ро­га, па­де­ние — в соз­вез­дии Ра­ка и ущерб — в соз­вез­дии Ве­сов, тем не ме­нее всег­да при­су­ща толь­ко дню втор­ни­ку, на ко­то­рый и ока­зы­ва­ет свое вли­яние, па­губ­ное для но­ся­щих ко­ро­ны.

Отвечая, Ход­жа Нас­ред­дин ни­чуть не опа­сал­ся быть ули­чен­ным в не­ве­жес­т­ве, ибо от­лич­но знал, что в та­ких спо­рах по­беж­да­ет всег­да тот, у ко­го луч­ше при­ве­шен язык, а в этом с Ход­жой Нас­ред­ди­ном труд­но бы­ло срав­нить­ся.

Он сто­ял, ожи­дая воз­ра­же­ний муд­ре­ца и го­то­вясь от­ве­тить дос­той­но. Но муд­рец не при­нял вы­зо­ва. Он про­мол­чал. Хо­тя он очень силь­но по­доз­ре­вал Ход­жу Нас­ред­ди­на в мо­шен­ни­чес­т­ве и не­ве­жес­т­ве, но по­доз­ре­ние не есть уве­рен­ность, мож­но и оши­бить­ся; за­то о сво­ем край­нем не­ве­жес­т­ве муд­рец знал точ­но и не ос­ме­лил­ся спо­рить. Та­ким об­ра­зом, его по­пыт­ка пос­ра­мить вновь при­быв­ше­го пос­лу­жи­ла к об­рат­но­му. Прид­вор­ные за­ши­пе­ли на муд­ре­ца, и он по­яс­нил гла­за­ми, что про­тив­ник слиш­ком опа­сен, что­бы схва­тить­ся с ним от­к­ры­то.

Все это, ко­неч­но, не ус­коль­з­ну­ло от вни­ма­ния Ход­жи Нас­ред­ди­на. «Ну, по­дож­ди­те! — ду­мал он. — Вы еще уз­на­ете ме­ня!»

Эмир пог­ру­зил­ся в глу­бо­кое раз­думье. Ник­то не ше­ве­лил­ся из опа­се­ния по­ме­шать ему.

— Ес­ли все звез­ды наз­ва­ны и обоз­на­че­ны то­бою пра­виль­но, Гус­сейн Гус­лия, — ска­зал эмир, — тог­да, дей­с­т­ви­тель­но, тол­ко­ва­ние твое спра­вед­ли­во. Мы толь­ко ни­как не мо­жем по­нять, по­че­му в наш го­рос­коп по­па­ли две звез­ды Аш-Ша­ра­тан, оз­на­ча­ющие ро­га? Ты ус­пел, по­ис­ти­не, вов­ре­мя, Гус­сейн Гус­лия! Толь­ко се­год­ня ут­ром в наш га­рем при­ве­ли од­ну де­вуш­ку, и мы со­би­ра­лись…

Ходжа Нас­ред­дин в прит­вор­ном ужа­се взмах­нул ру­ка­ми.

— Из­вер­г­ни ее из сво­их мыс­лей, прес­вет­лый эмир, из­вер­г­ни ее! — вскри­чал он, слов­но бы по­за­быв, что к эми­ру нель­зя об­ра­щать­ся пря­мо, но лишь кос­вен­но, в треть­ем ли­це. При этом он рас­счи­тал, что та­кое на­ру­ше­ние пра­вил, выз­ван­ное как бы силь­ным ду­шев­ным вол­не­ни­ем, про­ис­те­ка­ющим из пре­дан­нос­ти эми­ру и бес­по­кой­с­т­ва за его жизнь, не толь­ко не бу­дет пос­тав­ле­но в боль­шую ви­ну, но, на­обо­рот, сви­де­тель­с­т­вуя об ис­к­рен­нос­ти чувств вос­к­ли­ца­юще­го, еще боль­ше воз­вы­сит его в гла­зах эми­ра.

Он так про­сил и умо­лял эми­ра не при­ка­сать­ся к де­вуш­ке, да­бы по­том ему, Гус­сей­ну Гус­лия, не про­ли­вать ре­ки слез и не на­де­вать чер­ные одеж­ды го­ря, что эмир да­же рас­т­ро­гал­ся.

— Ну, ус­по­кой­ся, ус­по­кой­ся, Гус­сейн Гус­лия. Мы не враг на­ше­му на­ро­ду, что­бы ос­та­вить его оси­ро­тев­шим и уто­па­ющим в скор­би. Мы обе­ща­ем те­бе, в за­бо­те о на­шей дра­го­цен­ной жиз­ни, не вхо­дить к этой де­вуш­ке и во­об­ще не вхо­дить в га­рем, по­ка звез­ды не из­ме­нят сво­его рас­по­ло­же­ния, о чем ты нам сво­ев­ре­мен­но ска­жешь. По­дой­ди бли­же.

С эти­ми сло­ва­ми он сде­лал знак сво­ему каль­ян­щи­ку и по­том соб­с­т­вен­но­руч­но пе­ре­дал зо­ло­той чу­бук при­ез­же­му муд­ре­цу, что бы­ло ве­ли­кой чес­тью и ми­лос­тью. Прек­ло­нив ко­ле­ни и опус­тив гла­за, муд­рец при­нял эмир­с­кую ми­лость, при­чем по все­му те­лу его прош­ла дрожь. («От вос­тор­га!» — как по­ду­ма­ли прид­вор­ные, сне­да­емые злоб­ной за­вис­тью.)

— Мы объ­яв­ля­ем на­шу ми­лость и бла­го­во­ле­ние муд­ре­цу Гус­сей­ну Гус­лия, — ска­зал эмир, — и наз­на­ча­ем его са­мым глав­ным муд­ре­цом на­ше­го го­су­дар­с­т­ва, ибо его уче­ность, ум, а рав­но ве­ли­кая пре­дан­ность нам дос­той­ны вся­чес­ко­го под­ра­жа­ния.

Придворный ле­то­пи­сец, обя­зан­нос­тью ко­то­ро­го бы­ло за­пи­сы­вать в хва­леб­ных вы­ра­же­ни­ях все пос­туп­ки и сло­ва эми­ра, да­бы его ве­ли­чие не по­тус­к­не­ло в бу­ду­щих ве­ках (о чем эмир за­бо­тил­ся чрез­вы­чай­но), зас­к­ри­пел трос­т­ни­ко­вым пе­ром.

— Вам же, — про­дол­жал эмир, об­ра­ща­ясь к прид­вор­ным, — мы, на­обо­рот, изъ­яв­ля­ем свое не­удо­воль­с­т­вие, ибо ва­ше­му по­ве­ли­те­лю пос­ле всех неп­ри­ят­нос­тей, при­чи­нен­ных Ход­жой Нас­ред­ди­ном, гро­зи­ла еще и смерть, но вы да­же не по­че­са­лись! Пос­мот­ри на них, Гус­сейн Гус­лия, пос­мот­ри на этих бол­ва­нов, на их мор­ды, впол­не по­доб­ные ишачь­им! По­ис­ти­не, еще ни один го­су­дарь ни­ког­да не имел столь глу­пых и не­ра­ди­вых ви­зи­рей!

— Свет­лей­ший эмир со­вер­шен­но прав, — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин, об­во­дя взгля­дом без­мол­в­с­т­ву­ющих прид­вор­ных и как буд­то при­це­ли­ва­ясь, что­бы на­нес­ти пер­вый удар. — Ли­ца этих лю­дей, как я ви­жу, не от­ме­че­ны пе­чатью муд­рос­ти!

— Вот, вот! — об­ра­до­вал­ся эмир. — Вот имен­но — не от­ме­че­ны пе­чатью муд­рос­ти!

— Ска­жу еще, — про­дол­жал Ход­жа Нас­ред­дин, — что я рав­ным об­ра­зом не ви­жу здесь лиц, от­ме­чен­ных пе­чатью доб­ро­де­те­ли и чес­т­нос­ти.

— Во­ры! — ска­зал эмир убеж­ден­но. — Все во­ры! Все до еди­но­го! По­ве­ришь ли, Гус­сейн Гус­лия, они об­к­ра­ды­ва­ют нас ден­но и нощ­но! Нам при­хо­дит­ся са­мо­лич­но сле­дить за каж­дой ме­лочью во двор­це, и каж­дый раз, про­ве­ряя двор­цо­вое иму­щес­т­во, мы че­го-ни­будь не­дос­чи­ты­ва­ем­ся. Не да­лее как се­год­ня ут­ром в са­ду мы по­за­бы­ли наш но­вый шел­ко­вый по­яс, а че­рез пол­ча­са его уж там не бы­ло!.. Кто-то из них ус­пел… ты по­ни­ма­ешь, Гус­сейн Гус­лия!..

При этих сло­вах муд­рец с ис­к­рив­лен­ной ше­ей как-то по осо­бен­но­му крот­ко и пос­т­но по­ту­пил гла­за. В дру­гое вре­мя это дви­же­ние ос­та­лось бы не­за­ме­чен­ным, но се­год­ня все чув­с­т­ва Ход­жи Нас­ред­ди­на бы­ли обос­т­ре­ны: он все за­ме­чал и сра­зу обо всем до­га­ды­вал­ся.

Он уве­рен­но по­до­шел к муд­ре­цу, за­пус­тил ру­ку к не­му за па­зу­ху и вы­та­щил от­ту­да шел­ко­вый, бо­га­то рас­ши­тый по­яс:

— Не об этом ли по­ясе со­жа­лел ве­ли­кий эмир?

Изумление и ужас ско­ва­ли прид­вор­ных. Но­вый муд­рец ока­зал­ся дей­с­т­ви­тель­но опас­ным со­пер­ни­ком, и пер­вый же, выс­ту­пив­ший про­тив не­го, был уже сок­ру­шен им и по­вер­г­нут в прах. У мно­гих муд­ре­цов, по­этов, са­нов­ни­ков и ви­зи­рей дрог­ну­ли сер­д­ца в этот миг.

— Кля­нусь ал­ла­хом, это тот са­мый по­яс! — вскри­чал эмир. — Гус­сейн Гус­лия, ты, во­ис­ти­ну, нес­рав­нен­ный муд­рец! Ага! — тор­жес­т­ву­юще об­ра­тил­ся эмир к прид­вор­ным, при­чем ли­цо его вы­ра­жа­ло са­мую ис­к­рен­нюю, жи­вую ра­дость. — По­па­лись на­ко­нец! Те­перь-то вы уж не смо­же­те ук­расть у нас ни од­ной нит­ки; до­воль­но мы на­тер­пе­лись от ва­ше­го во­ров­с­т­ва! А это­му през­рен­но­му во­ру, дер­з­ко по­хи­тив­ше­му наш по­яс, вы­щи­пать все во­ло­сы на го­ло­ве, под­бо­род­ке и на те­ле и дать ему по его по­дош­вам сот­ню па­лок, и по­са­дить его, го­ло­го, на ос­ла ли­цом к хвос­ту, и во­зить его по го­ро­ду, объ­яв­ляя пов­се­мес­т­но, что он вор!

По зна­ку Ар­с­лан­бе­ка па­ла­чи на­ки­ну­лись на муд­ре­ца и вы­тол­к­ну­ли за дверь; там, пря­мо на по­ро­ге, за­ки­пе­ла ра­бо­та; че­рез две ми­ну­ты па­ла­чи втол­к­ну­ли муд­ре­ца об­рат­но в зал, го­ло­го, ли­шен­но­го да­же во­лос, срам­но­го до­нель­зя. Тут всем ста­ло яс­но, что до сих пор толь­ко его бо­ро­да и ог­ром­ная чал­ма скры­ва­ли убо­жес­т­во ума и клей­мо по­ро­ка, ле­жав­шее на его ли­це, что че­ло­век с та­ким шель­мов­с­ким ли­цом не мо­жет быть ни­кем иным, кро­ме как на­и­отъ­яв­лен­ней­шим плу­том и во­ром.

Эмир по­мор­щил­ся:

— Убе­ри­те!

Палачи по­та­щи­ли муд­ре­ца, и вско­ре за ок­ном пос­лы­ша­лись его воп­ли, соп­ро­вож­да­емые соч­ны­ми уда­ра­ми па­лок по пят­кам.

Потом его по­са­ди­ли го­ло­го на ос­ла, ли­цом к хвос­ту, и под ужа­са­ющий рев труб, под гро­хот ба­ра­ба­нов по­вез­ли на ба­зар­ную пло­щадь.

Эмир дол­го бе­се­до­вал с при­ез­жим муд­ре­цом. Прид­вор­ные сто­яли не ше­ве­лясь, что бы­ло для них край­не му­чи­тель­но: жа­ра уси­ли­ва­лась, пот­ные спи­ны под ха­ла­та­ми че­са­лись не­вы­но­си­мо. Ве­ли­кий ви­зирь Бах­ти­яр, боль­ше всех опа­сав­ший­ся но­во­го муд­ре­ца, был за­нят мыс­ля­ми о прив­ле­че­нии прид­вор­ных на свою сто­ро­ну, что­бы сок­ру­шить с их по­мощью со­пер­ни­ка, прид­вор­ные же, за­ра­нее уга­ды­вая по мно­гим приз­на­кам ис­ход борь­бы, рас­счи­ты­ва­ли, как бы по­вы­год­нее от­речь­ся в ре­ши­тель­ную ми­ну­ту от Бах­ти­яра, пре­дать его и тем са­мым вой­ти в до­ве­рие и ми­лость к но­во­му муд­ре­цу.

А эмир все рас­спра­ши­вал о здо­ровье ка­ли­фа, о баг­дад­с­ких но­вос­тях, о со­бы­ти­ях в пу­ти. Ход­же Нас­ред­ди­ну приш­лось по-вся­ко­му из­во­ра­чи­вать­ся. И все уже сош­ло бла­го­по­луч­но, и эмир, утом­лен­ный бе­се­дой, при­ка­зал при­го­то­вить се­бе ло­же для от­ды­ха, но вдруг за от­к­ры­ты­ми ок­на­ми пос­лы­ша­лись го­ло­са, чей-то вопль.

В зал быс­т­ры­ми ша­га­ми во­шел двор­цо­вый над­зи­ра­тель. Его ли­цо си­яло ра­дос­тью. Он объ­явил:

— Да бу­дет из­вес­т­но ве­ли­ко­му по­ве­ли­те­лю, что бо­го­хуль­ник и воз­му­ти­тель спо­кой­с­т­вия Ход­жа Нас­ред­дин пой­ман и при­ве­ден во дво­рец!

Сразу же вслед за эти­ми сло­ва­ми ши­ро­ко рас­к­ры­лись оре­хо­вые рез­ные две­ри. Страж­ни­ки, тор­жес­т­ву­юще гро­мы­хая ору­жи­ем, вве­ли гор­бо­но­со­го се­до­бо­ро­до­го ста­ри­ка в жен­с­кой одеж­де и по­вер­г­ли его на ков­ры пе­ред тро­ном.

Ходжа Нас­ред­дин по­хо­ло­дел, сте­ны двор­ца слов­но бы по­кач­ну­лись пе­ред его гла­за­ми, ли­ца прид­вор­ных оку­та­лись зе­ле­но­ва­тым ту­ма­ном…

Глава двадцать шестая

Багдадский муд­рец, под­лин­ный Гус­сейн Гус­лия, по­пал­ся у са­мых во­рот, за ко­то­ры­ми уже ви­дел он сквозь свое пок­ры­ва­ло по­ля и до­ро­ги, раз­бе­га­ющи­еся в раз­ные сто­ро­ны; каж­дая из них обе­ща­ла ему из­бав­ле­ние от страш­ной каз­ни.

Но страж­ни­ки, ох­ра­няв­шие в этот час го­род­с­кие во­ро­та, ок­лик­ну­ли:

— Ку­да едешь ты, жен­щи­на?

Мудрец от­ве­тил го­ло­сом мо­ло­до­го осип­ше­го пе­ту­ха:

— Я то­роп­люсь до­мой к му­жу. Про­пус­ти­те ме­ня, доб­лес­т­ные во­ины.

Стражники пе­рег­ля­ну­лись, — го­лос по­ка­зал­ся им по­доз­ри­тель­ным. Один из них взял под уз­д­цы вер­б­лю­да.

— Где ты жи­вешь?

— Вот здесь, не­по­да­ле­ку, — от­ве­тил муд­рец еще тонь­ше. Но при этом чрез­мер­но за­дер­жал воз­дух в гор­та­ни и за­каш­лял­ся с ужас­ным хри­пом и одыш­кой.

Тогда страж­ни­ки сор­ва­ли с не­го чад­ру. Ли­ко­ва­ние их бы­ло без­г­ра­нич­но.

— Вот он! Вот он! — кри­ча­ли они. — Да­вай, вя­жи! Хва­тай!

Потом они по­ве­ли ста­ри­ка во дво­рец, всю до­ро­гу бе­се­до­ва­ли о каз­ни, ожи­да­ющей его, о трех ты­ся­чах тань­га наг­ра­ды за его го­ло­ву. Каж­дое сло­во страж­ни­ков па­да­ло как рас­ка­лен­ный уголь на его сер­д­це.

Он ле­жал пе­ред тро­ном, горь­ко ры­дая, умо­ляя о по­ми­ло­ва­нии.

— Под­нять его! — при­ка­зал эмир.

Стражники под­ня­ли ста­ри­ка. Из тол­пы прид­вор­ных выс­ту­пил Ар­с­лан­бек:

— Пусть выс­лу­ша­ет эмир сло­во пре­дан­но­го ра­ба сво­его. Это не Ход­жа Нас­ред­дин, это сов­сем дру­гой че­ло­век: Ход­же Нас­ред­ди­ну нет еще и со­ро­ка лет, а это — глу­бо­кий ста­рик.

Стражники встре­во­жи­лись: наг­ра­да уп­лы­ва­ла у них из рук. Все ос­таль­ные мол­ча­ли в не­до­уме­нии.

— По­че­му ты скры­вал­ся под жен­с­кой одеж­дой? — гроз­но воп­ро­сил эмир.

— Я ехал во дво­рец к ве­ли­ко­му и все­ми­лос­ти­вей­ше­му эми­ру, — от­ве­тил ста­рик дро­жа. — Но со мной пов­с­т­ре­чал­ся ка­кой-то че­ло­век, не­из­вес­т­ный мне, и ска­зал, что эмир еще до мо­его по­яв­ле­ния в Бу­ха­ре из­дал при­каз, что­бы от­ру­бить мне го­ло­ву, и я, обу­ян­ный стра­хом, ре­шил бе­жать под жен­с­кой одеж­дой.

Эмир про­ни­ца­тель­но ус­мех­нул­ся:

— С то­бой пов­с­т­ре­чал­ся че­ло­век… Не­из­вес­т­ный те­бе. И ты сра­зу ему по­ве­рил?.. Уди­ви­тель­ная ис­то­рия! За что же мы хо­те­ли от­ру­бить те­бе го­ло­ву?

— За то, что я буд­то бы все­на­род­но пок­лял­ся про­ник­нуть в га­рем ве­ли­ко­го эми­ра… Но, ал­лах сви­де­тель, я ни­ког­да не ду­мал об этом! Я уже стар, не­мо­щен и да­же от соб­с­т­вен­но­го сво­его га­ре­ма дав­но от­ка­зал­ся…

— Про­ник­нуть в наш га­рем? — пе­рес­п­ро­сил эмир, под­жав гу­бы. По его ли­цу бы­ло вид­но, что этот ста­рик ста­но­вит­ся ему все бо­лее и бо­лее по­доз­ри­те­лен. — Кто ты и от­ку­да ты?

— Я Гус­сейн Гус­лия, муд­рец, звез­до­чет и ле­карь из Баг­да­да и при­ехал в Бу­ха­ру по по­ве­ле­нию и же­ла­нию ве­ли­ко­го эми­ра!..

— Зна­чит, твое имя Гус­сейн Гус­лия! Ты лжешь в гла­за нам, през­рен­ный ста­рик! — заг­ре­мел эмир с та­кой си­лой, что царь по­этов сов­сем нек­с­та­ти по­ва­лил­ся на ко­ле­ни. — Ты лжешь! Вот Гус­сейн Гус­лия!

Ходжа Нас­ред­дин, по­ви­ну­ясь зна­ку эми­ра, бес­т­ре­пет­но вы­шел впе­ред и стал пе­ред ста­ри­ком, от­к­ры­то и сме­ло гля­дя пря­мо в ли­цо ему.

Старик изу­мил­ся и по­пя­тил­ся. Но тут же, ов­ла­дев со­бой, зак­ри­чал:

— Ага! Да ведь это тот са­мый че­ло­век, ко­то­рый, пов­с­т­ре­чав­шись со мной на ба­за­ре, ска­зал, что эмир хо­чет от­ру­бить мне го­ло­ву!

— Что он го­во­рит, Гус­сейн Гус­лия! — вос­к­лик­нул эмир в пол­ном не­до­уме­нии.

— Ка­кой он Гус­сейн Гус­лия! — за­во­пил ста­рик. — Это я — Гус­сейн Гус­лия, а он прос­то об­ман­щик! Он прис­во­ил се­бе мое имя!

Ходжа Нас­ред­дин низ­ко пок­ло­нил­ся эми­ру:

— Да прос­тит мне ве­ли­кий вла­ды­ка мое сме­лое сло­во, но бес­стыд­с­т­во это­го ста­ри­ка не име­ет пре­де­лов! Он го­во­рит, что я прис­во­ил се­бе его имя. Он, мо­жет быть, ска­жет, что этот ха­лат я то­же прис­во­ил?

— Ко­неч­но! — зак­ри­чал ста­рик. — Это мой ха­лат!

— Мо­жет быть, и эта чал­ма твоя? — спро­сил Ход­жа Нас­ред­дин с нас­меш­кой в го­ло­се.

— Ну да! Это моя чал­ма! Ты вы­ме­нял у ме­ня и ха­лат, и чал­му на жен­с­кую одеж­ду!

— Так! — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин с еще боль­шей нас­меш­кой в го­ло­се. — А вот этот по­яс слу­чай­но не твой?

— Мой по­яс! — за­паль­чи­во от­ве­тил ста­рик.

Ходжа Нас­ред­дин по­вер­нул­ся к тро­ну:

— Прес­вет­лый вла­ды­ка эмир во­очию убе­дил­ся, ко­го ви­дит он пе­ред со­бой. Се­год­ня этот лжи­вый и през­рен­ный ста­рик го­во­рит, что я прис­во­ил се­бе его имя, что этот ха­лат — его ха­лат, и чал­ма его, и по­яс его, а зав­т­ра он ска­жет, что этот дво­рец — его дво­рец, и все го­су­дар­с­т­во — его го­су­дар­с­т­во, и что нас­то­ящий эмир Бу­ха­ры не наш ве­ли­кий и сол­н­це­по­доб­ный вла­ды­ка, вос­се­да­ющий сей­час пе­ред на­ми на тро­не, а что нас­то­ящий эмир — это он, вот этот лжи­вый, през­рен­ный ста­рик! От не­го мож­но все­го ожи­дать! Ведь он уже при­ехал в Бу­ха­ру с на­ме­ре­ни­ем вой­ти в эмир­с­кий га­рем, как в соб­с­т­вен­ный свой га­рем!..

— Ты прав, Гус­сейн Гус­лия, — ска­зал эмир. — Мы убе­ди­лись, что этот ста­рик — по­доз­ри­тель­ный и опас­ный че­ло­век, у не­го в го­ло­ве чер­ные мыс­ли. И мы счи­та­ем, что нуж­но не­мед­лен­но от­де­лить его го­ло­ву от его ту­ло­ви­ща.

Старик со сто­ном упал на ко­ле­ни, зак­рыл ру­ка­ми ли­цо.

Но Ход­жа Нас­ред­дин не мог до­пус­тить, что­бы из-за не­го по­шел на пла­ху че­ло­век, не­по­вин­ный в тех прес­туп­ле­ни­ях, ко­то­рые ему при­пи­сы­ва­ли, хо­тя бы то был и прид­вор­ный муд­рец, сам, ко­неч­но, по­гу­бив­ший мно­гих и мно­гих сво­им ко­вар­с­т­вом.

Ходжа Нас­ред­дин пок­ло­нил­ся эми­ру:

— Да выс­лу­ша­ет ми­лос­ти­во ве­ли­кий эмир мое сло­во. От­ру­бить го­ло­ву ему — ни­ког­да не поз­д­но. Но сна­ча­ла нуж­но уз­нать его под­лин­ное имя и под­лин­ные на­ме­ре­ния, с ко­то­ры­ми он при­был в Бу­ха­ру, да­бы вы­яс­нить, нет ли у не­го со­об­щ­ни­ков и не гнус­ный ли он чер­нок­ниж­ник, ре­шив­ший вос­поль­зо­вать­ся неб­ла­гоп­ри­ят­ным рас­по­ло­же­ни­ем звезд и до­быть прах от сле­дов ве­ли­ко­го эми­ра, сме­шать этот прах с моз­га­ми ле­ту­чей мы­ши и за­тем под­б­ро­сить в каль­ян эми­ру, да­бы при­чи­нить ему зло. Пусть ве­ли­кий эмир ос­та­вит его по­ка жи­вым и от­даст мне, ибо обыч­ных тю­рем­щи­ков он мо­жет опу­тать сво­ими злы­ми ча­ра­ми, но пе­ред мо­ею муд­рос­тью они бу­дут бес­силь­ны, так как мне из­вес­т­ны все ухищ­ре­ния чер­нок­ниж­ни­ков и все спо­со­бы унич­то­же­ния их кол­дов­с­т­ва. Я зап­ру это­го ста­ри­ка, про­из­не­су над зам­ком бла­го­чес­ти­вые мо­лит­вы, из­вес­т­ные толь­ко мне од­но­му, — да­бы не смог он си­лой кол­дов­с­т­ва от­к­рыть за­мок без клю­ча, — и по­том жес­то­ки­ми пыт­ка­ми я зас­тав­лю его ска­зать все!

— Ну что же, — от­ве­тил эмир. — Твои сло­ва впол­не ра­зум­ны, Гус­сейн Гус­лия. Бе­ри его и де­лай с ним, что за­хо­чешь, но толь­ко смот­ри, что­бы он не выр­вал­ся из-под зам­ка.

— Я от­ве­чаю го­ло­вой пе­ред ве­ли­ким эми­ром.

Через пол­ча­са Ход­жа Нас­ред­дин — он же глав­ный муд­рец и звез­до­чет эми­ра — прос­ле­до­вал в свое но­вое жи­ли­ще, при­го­тов­лен­ное в од­ной из ба­шен двор­цо­вой сте­ны; за ним, соп­ро­вож­да­емый страж­ни­ка­ми, сле­до­вал по­ну­рив­ший­ся прес­туп­ник — под­лин­ный Гус­сейн Гус­лия.

В баш­не, над жи­ли­щем Ход­жи Нас­ред­ди­на, бы­ла ма­лень­кая круг­лая келья с чу­гун­ной ре­шет­кой в ок­не. Ход­жа Нас­ред­дин от­пер ог­ром­ным клю­чом мед­ный, по­зе­ле­нев­ший за­мок, от­к­рыл око­ван­ную же­ле­зом дверь. Страж­ни­ки втол­к­ну­ли ту­да ста­ри­ка, бро­сив ему то­щую охап­ку со­ло­мы. Ход­жа Нас­ред­дин зак­рыл дверь и по­том дол­го бор­мо­тал над мед­ным зам­ком, но так нев­нят­но и быс­т­ро, что страж­ни­ки не мог­ли ни­че­го ра­зоб­рать, кро­ме час­то пов­то­ря­юще­го­ся при­зы­ва к ал­ла­ху…

Своим жи­ли­щем Ход­жа Нас­ред­дин ос­тал­ся впол­не до­во­лен. Эмир прис­лал ему две­над­цать оде­ял, во­семь по­ду­шек, мно­жес­т­во раз­ной ут­ва­ри, кор­зи­ну с бе­лы­ми све­жи­ми ле­пеш­ка­ми, мед в кув­ши­не и мно­го дру­гих яств со сво­его сто­ла. Ход­жа Нас­ред­дин очень ус­тал и про­го­ло­дал­ся, но преж­де чем сесть за тра­пе­зу, он взял шесть оде­ял, че­ты­ре по­душ­ки и по­нес все это на­верх сво­ему плен­ни­ку.

Старик си­дел в уг­лу на со­ло­ме и свер­кал из тем­но­ты гла­за­ми, как разъ­ярен­ный кот.

— Ну что же, Гус­сейн Гус­лия, — мир­но ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин. — Мы с то­бой неп­ло­хо ус­т­ро­им­ся в этой баш­не — я по­ни­же, а ты по­вы­ше, как те­бе и по­до­ба­ет по тво­им го­дам и муд­рос­ти. Сколь­ко здесь пы­ли! Я сей­час под­ме­ту.

Ходжа Нас­ред­дин спус­тил­ся, при­нес кув­шин с во­дой, ве­ник, чис­то вы­мел ка­мен­ный пол, пос­те­лил оде­яла, по­ло­жил по­душ­ки, по­том еще раз спус­тил­ся, при­нес ле­пеш­ки, мед, хал­ву, фис­таш­ки и на гла­зах сво­его плен­ни­ка чес­т­но раз­де­лил все по­по­лам.

— Ты не ум­решь с го­ло­ду, Гус­сейн Гус­лия, — го­во­рил он. — Мы с то­бой су­ме­ем раз­до­быть пи­щу. Вот те­бе каль­ян, а вот здесь я по­ло­жил та­бак.

Устроив все это в ма­лень­кой келье так, что она име­ла вид ед­ва ли не луч­ший, чем ниж­няя, Ход­жа Нас­ред­дин ушел, за­пе­рев дверь на за­мок.

Старик ос­тал­ся один. Он был в пол­ной рас­те­рян­нос­ти. Он дол­го ду­мал, со­об­ра­жая, при­ки­ды­вая, но так и не смог ни­че­го по­нять в про­ис­хо­дя­щем. Оде­яла бы­ли мяг­ки­ми, и по­душ­ки удоб­ны­ми, и ни ле­пеш­ки, ни мед, ни та­бак не со­дер­жа­ли в се­бе от­ра­вы… Утом­лен­ный се­год­няш­ни­ми тре­вол­не­ни­ями, ста­рик улег­ся спать, по­ру­чив свою даль­ней­шую судь­бу ал­ла­ху.

В это вре­мя ви­нов­ник всех его нес­час­тий Ход­жа Нас­ред­дин си­дел в ниж­ней келье пе­ред ок­ном, наб­лю­дал мед­лен­ный пе­ре­ход су­ме­рек в тем­но­ту и раз­ду­мы­вал о сво­ей уди­ви­тель­ной бур­ной жиз­ни и воз­люб­лен­ной, ко­то­рая те­перь бы­ла здесь, ря­дом, но ни­че­го еще по­ка не зна­ла. В ок­но тя­ну­ло све­жей прох­ла­дой, спле­та­лись над го­ро­дом, как се­реб­ря­ные ни­ти, зве­ня­щие и пе­чаль­ные го­ло­са му­эд­зи­нов; на тем­ном не­бе выс­ту­пи­ли звез­ды, си­яли, го­ре­ли и тре­пе­та­ли чис­тым, хо­лод­ным, да­ле­ким ог­нем, и бы­ла там звез­да Аш-Шу­ала, оз­на­ча­ющая сер­д­це, и три звез­ды Аль-Гафр, оз­на­ча­ющие пок­ры­ва­ло де­вуш­ки, и две звез­ды Аш-Ша­ра­тан, оз­на­ча­ющие ро­га, и толь­ко зло­ве­щей звез­ды Аль-Кальб, оз­на­ча­ющей жа­ло смер­ти, не бы­ло там, в си­ней вы­со­те…

Часть третья

    Слава жи­во­му, ко­то­рый не уми­ра­ет!

    «Тысяча и од­на ночь»

Глава двадцать седьмая

Ходжа Нас­ред­дин во­шел в до­ве­рие и ми­лость к эми­ру, стал его бли­жай­шим со­вет­ни­ком во всех де­лах. Ход­жа Нас­ред­дин ре­шал, эмир под­пи­сы­вал, а ве­ли­кий ви­зирь Бах­ти­яр толь­ко прик­ла­ды­вал мед­ную рез­ную пе­чать. «О ве­ли­кий ал­лах, да это что же тво­рит­ся в на­шем го­су­дар­с­т­ве! — мыс­лен­но вос­к­ли­цал он, чи­тая эмир­с­кие ука­зы об от­ме­нах на­ло­гов, о бес­п­лат­ном поль­зо­ва­нии до­ро­га­ми и мос­та­ми, об умень­ше­нии ба­зар­ных сбо­ров. — Ведь так не­дол­го сов­сем ра­зо­рить каз­ну! Этот но­вый муд­рец, да прог­ни­ют нас­к­возь его внут­рен­нос­ти, раз­ру­шил в од­ну не­де­лю все, над чем я тру­дил­ся боль­ше де­ся­ти лет!»

Однажды он ос­ме­лил­ся до­ло­жить о сво­их сом­не­ни­ях эми­ру. По­ве­ли­тель от­ве­тил:

— Что зна­ешь ты, нич­тож­ный, и что по­ни­ма­ешь? Мы са­ми не мень­ше те­бя скор­бим об этих ука­зах, опус­то­ша­ющих на­шу каз­ну, но что мо­жем мы сде­лать, ес­ли так по­ве­ле­ва­ют звез­ды! Утешь­ся, Бах­ти­яр, это — на ко­рот­кое вре­мя, по­ка звез­ды не ста­нут в бла­гоп­ри­ят­ное со­че­та­ние. Объ­яс­ни ему, Гус­сейн Гус­лия.

Ходжа Нас­ред­дин от­вел ве­ли­ко­го ви­зи­ря в сто­ро­ну, уса­дил на по­душ­ки и дол­го объ­яс­нял, по­че­му до­пол­ни­тель­ный на­лог на куз­не­цов, мед­ни­ков и ору­жей­ни­ков сле­ду­ет не­мед­лен­но от­ме­нить.

g29

— Звез­ды Аль-Ав­ва в соз­вез­дии Де­вы и Аль-Баль­да в соз­вез­дии Стрель­ца про­ти­вос­то­ят звез­дам Сад-Бу­ла в соз­вез­дии Во­до­лея, — го­во­рил Ход­жа Нас­ред­дин. — Ты по­ни­ма­ешь, о поч­тен­ный и си­ятель­ней­ший ви­зирь, они про­ти­вос­то­ят и да­ле­ки от со­че­та­ния.

— Ну и что же, ес­ли они про­ти­вос­то­ят? — воз­ра­зил Бах­ти­яр. — Они и рань­ше про­ти­вос­то­яли, что, од­на­ко, ни­чуть не ме­ша­ло нам ис­п­рав­но взыс­ки­вать на­ло­ги.

— Но ты по­за­был о звез­де Ак-Да­ба­ран в соз­вез­дии Во­ла! — вос­к­лик­нул Ход­жа Нас­ред­дин. — О ви­зирь, пос­мот­ри на не­бо, и ты убе­дишь­ся!

— За­чем мне смот­реть на не­бо! — от­ве­тил уп­ря­мый ви­зирь. — Мое де­ло — сле­дить за сох­ран­нос­тью и при­ум­но­же­ни­ем каз­ны; я ви­жу, что с то­го дня, как по­явил­ся ты во двор­це, до­хо­ды каз­ны умень­ши­лись и при­ток на­ло­гов сок­ра­тил­ся. Сей­час как раз по­до­шел срок взыс­ка­ния на­ло­гов с го­род­с­ких ре­мес­лен­ни­ков, объ­яс­ни мне, по­че­му мы не мо­жем взыс­кать?

— Как по­че­му? — вос­к­лик­нул Ход­жа Нас­ред­дин. — Да я же це­лый час тол­кую те­бе об этом! Не­уже­ли ты до сих пор не по­нял, что на каж­дый из две­над­ца­ти зна­ков Зо­ди­ака вы­па­да­ют два сто­яния лу­ны с од­ной третью!..

— Но я дол­жен взыс­кать на­ло­ги! — сно­ва пе­ре­бил ви­зирь. — Ты по­ни­ма­ешь, на­ло­ги!

— По­дож­ди, — ос­та­но­вил его Ход­жа Нас­ред­дин. — Я еще не разъ­яс­нил те­бе, что соз­вез­дие Ас-Су­ре­йя и во­семь звезд Ан-На­ими…

Здесь Ход­жа Нас­ред­дин пус­тил­ся в столь ту­ман­ные и прос­т­ран­ные объ­яс­не­ния, что в го­ло­ве у ве­ли­ко­го ви­зи­ря за­гу­де­ло и в гла­зах по­му­ти­лось. Он встал и вы­шел, по­ша­ты­ва­ясь. А Ход­жа Нас­ред­дин вер­нул­ся к эми­ру:

— О по­ве­ли­тель! Ста­рость хо­тя и пок­ры­ла се­реб­ром его го­ло­ву, но обо­га­ти­ла ее лишь сна­ру­жи, не прев­ра­тив в зо­ло­то то, что на­хо­дит­ся внут­ри го­ло­вы. Он не смог вмес­тить в се­бя мою муд­рость. Он ни­че­го не по­нял, по­ве­ли­тель. О, ес­ли бы он об­ла­дал од­ною лишь ты­сяч­ной до­лей то­го ума, ко­то­рым об­ла­да­ет ве­ли­кий эмир, зат­ме­ва­ющий са­мо­го Лух­ма­на!

Эмир ми­лос­ти­во и са­мо­до­воль­но улыб­нул­ся. Все эти дни Ход­жа Нас­ред­дин с ве­ли­ким усер­ди­ем вну­шал ему мысль о его нес­рав­нен­ной муд­рос­ти и пре­ус­пел в сво­ем на­ме­ре­нии впол­не. И те­перь, ког­да он до­ка­зы­вал что-ни­будь эми­ру, тот слу­шал с глу­бо­ко­мыс­лен­ным ви­дом и не воз­ра­жал, бо­ясь об­на­ру­жить ис­тин­ную глу­би­ну сво­его ума.

На сле­ду­ющий день Бах­ти­яр го­во­рил в кру­гу прид­вор­ных:

— Но­вый муд­рец, этот са­мый Гус­сейн Гус­лия, ра­зо­рит нас всех! Все мы обо­га­ща­ем­ся толь­ко в дни со­би­ра­ния на­ло­гов, ког­да нам уда­ет­ся за­чер­п­нуть из боль­шой и пол­но­вод­ной ре­ки, те­ку­щей в эмир­с­кую каз­ну. И вот приш­ло нам вре­мя за­чер­п­нуть, но этот Гус­сейн Гус­лия ме­ша­ет. Он ссы­ла­ет­ся на рас­по­ло­же­ние звезд, но ког­да и кто слы­шал, что­бы звез­ды, уп­рав­ля­емые ал­ла­хом, рас­по­ла­га­лись бы в ущерб знат­ным и бла­го­род­ным лю­дям, бла­гоп­ри­ят­с­т­вуя в то же вре­мя ка­ким-то през­рен­ным ре­мес­лен­ни­кам, ко­то­рые — я уве­рен — бес­стыд­но про­жи­ра­ют сей­час свои за­ра­бот­ки, вмес­то то­го что­бы от­дать их нам! Ког­да и кто слы­шал о та­ком рас­по­ло­же­нии звезд? Это­го не ска­за­но ни в од­ной кни­ге, по­то­му что та­кая кни­га, ес­ли бы да­же и по­яви­лась, то бы­ла бы не­мед­лен­но сож­же­на, а че­ло­век, со­чи­нив­ший ее, был бы прок­лят и пре­дан каз­ни, как ве­ли­чай­ший бо­го­хуль­ник, ере­тик и зло­дей!

Придворные мол­ча­ли, еще не зная, на чью сто­ро­ну вы­год­нее им стать — на сто­ро­ну Бах­ти­яра или но­во­го муд­ре­ца.

— Уже сей­час при­ток на­ло­гов умень­ша­ет­ся с каж­дым днем, — про­дол­жал Бах­ти­яр. — И не­да­ле­ко то вре­мя, ког­да ос­ку­де­ет каз­на, и мы, приб­ли­жен­ные эми­ра, ра­зо­рим­ся, и вмес­то пар­чо­вых ха­ла­тов мы на­де­нем прос­тые, гру­бые, и вмес­то двад­ца­ти жен мы бу­дем до­воль­с­т­во­вать­ся толь­ко дву­мя, и вмес­то се­реб­ря­ных блюд нам по­да­дут гли­ня­ные, и вмес­то неж­но­го мо­ло­до­го ба­раш­ка мы по­ло­жим в плов жес­т­кую го­вя­ди­ну, при­год­ную лишь для со­бак и ре­мес­лен­ни­ков! Вот что го­то­вит нам но­вый муд­рец Гус­сейн Гус­лия, и тот, кто это­го не ви­дит, тот слеп, и го­ре то­му!

Так он го­во­рил, ста­ра­ясь воз­му­тить прид­вор­ных про­тив но­во­го муд­ре­ца.

Напрасны бы­ли его уси­лия.

Гуссейн Гус­лия все бо­лее и бо­лее пре­ус­пе­вал в сво­ем воз­вы­ше­нии.

Особенно же от­ли­чил­ся он в «день вос­х­ва­ле­ния». По ста­ро­дав­не­му обы­чаю все ви­зи­ри, вель­мо­жи, муд­ре­цы и по­эты еже­ме­сяч­но со­рев­но­ва­лись пе­ред ли­цом эми­ра в на­илуч­шем вос­х­ва­ле­нии его. По­бе­ди­те­лю вы­да­ва­лась наг­ра­да.

Все выс­ка­за­ли свои пох­ва­лы, но эмир ос­тал­ся не­до­во­лен.

— То же са­мое вы го­во­ри­ли нам и в прош­лый раз, — ска­зал он. — И мы на­хо­дим, что вы не­дос­та­точ­но усер­д­ны в сла­вос­ло­вии. Вы не же­ла­ете ут­руж­дать свой ум, но мы зас­та­вим вас пот­ру­дить­ся се­год­ня. Мы бу­дем за­да­вать вам воп­ро­сы, а вы дол­ж­ны от­ве­чать, со­че­тая в сво­их от­ве­тах вос­х­ва­ле­ние с прав­до­по­до­би­ем.

Эмир спро­сил:

— Ес­ли мы, ве­ли­кий эмир бу­хар­с­кий, сог­лас­но ва­шим ут­вер­ж­де­ни­ям, мо­гуч и не­по­бе­дим, то по­че­му го­су­да­ри соп­ре­дель­ных му­суль­ман­с­ких стран до сих пор не прис­ла­ли к нам сво­их пос­лов с бо­га­ты­ми по­дар­ка­ми и с изъ­яв­ле­ни­ями сво­ей пол­ной по­кор­нос­ти на­ше­му неп­ре­обо­ри­мо­му вла­ды­чес­т­ву? Мы ждем ва­ших от­ве­тов на этот воп­рос.

Полная рас­те­рян­ность ох­ва­ти­ла прид­вор­ных. Они бор­мо­та­ли что-то нев­нят­ное, вся­чес­ки ста­ра­лись ук­ло­нить­ся от пря­мо­го от­ве­та. Один толь­ко Ход­жа Нас­ред­дин сох­ра­нял уве­рен­ное спо­кой­с­т­вие. Ког­да оче­редь дош­ла до не­го, он ска­зал:

— Да удос­то­ят­ся мои жал­кие сло­ва вни­ма­ния ве­ли­ко­го эми­ра. На воп­рос на­ше­го вла­ды­ки от­ве­тить лег­ко. Все про­чие го­су­да­ри, уп­рав­ля­ющие соп­ре­дель­ны­ми стра­на­ми, пре­бы­ва­ют в пос­то­ян­ном стра­хе и тре­пе­те пе­ред все­мо­гу­щес­т­вом на­ше­го вла­ды­ки. И рас­суж­да­ют они та­ким об­ра­зом: «Если пош­лем мы ве­ли­ко­му, слав­но­му и мо­гу­че­му эми­ру бу­хар­с­ко­му бо­га­тые по­дар­ки, то он по­ду­ма­ет, что зем­ля на­ша очень бо­га­та, и, соб­лаз­нив­шись, при­дет со сво­им вой­с­ком и за­бе­рет на­шу зем­лю. Ес­ли же, на­обо­рот, мы пош­лем ему по­дар­ки бед­нее, то он ос­кор­бит­ся и все рав­но дви­нет на нас свое вой­с­ко. Он, эмир бу­хар­с­кий, ве­лик, сла­вен и мо­гуч, и луч­ше все­го не на­по­ми­нать ему о на­шем су­щес­т­во­ва­нии». Вот как рас­суж­да­ют про­чие го­су­да­ри, и при­чи­ну то­го, что они не при­сы­ла­ют в Бу­ха­ру пос­лов с бо­га­ты­ми по­дар­ка­ми, нуж­но ис­кать в их бес­п­ре­рыв­ном тре­пе­те пе­ред все­мо­гу­щес­т­вом на­ше­го вла­ды­ки.

— Вот! — вскри­чал эмир, при­ве­ден­ный в пол­ное вос­хи­ще­ние от­ве­том Ход­жи Нас­ред­ди­на. — Вот как на­до от­ве­чать на воп­ро­сы эми­ра! Вы слы­ша­ли! Учи­тесь, о бол­ва­ны, по­доб­ные чур­ба­кам! По­ис­ти­не, Гус­сейн Гус­лия пре­вос­хо­дит вас всех сво­ей муд­рос­тью в де­сять раз! Объ­яв­ля­ем ему свое бла­го­во­ле­ние.

Сейчас же двор­цо­вый по­вар под­бе­жал к Ход­же Нас­ред­ди­ну и на­бил ему пол­ный рот хал­вой и ле­ден­ца­ми. Ще­ки Ход­жи Нас­ред­ди­на раз­ду­лись, он за­ды­хал­ся, гус­тая слад­кая слю­на тек­ла по его под­бо­род­ку.

Эмир за­дал еще нес­коль­ко столь же ко­вар­ных воп­ро­сов. От­ве­ты Ход­жи Нас­ред­ди­на бы­ли каж­дый раз на­илуч­ши­ми.

— В чем сос­то­ит на­ипер­вей­шая обя­зан­ность прид­вор­но­го? — спро­сил эмир.

Ходжа Нас­ред­дин от­ве­тил ему так:

— О ве­ли­кий и блис­та­тель­ный по­ве­ли­тель! На­ипер­вей­шая обя­зан­ность прид­вор­но­го сос­то­ит в каж­дод­нев­ном уп­раж­не­нии спин­но­го хреб­та, да­бы пос­лед­ний при­об­рел не­об­хо­ди­мую гиб­кость, без че­го прид­вор­ный не мо­жет дос­той­ным об­ра­зом вы­ра­зить свою пре­дан­ность и свое бла­го­го­ве­ние. Спин­ной хре­бет прид­вор­но­го дол­жен об­ла­дать спо­соб­нос­тью из­ги­бать­ся, а так­же из­ви­вать­ся во всех нап­рав­ле­ни­ях, в от­ли­чие от окос­те­нев­ше­го хреб­та ка­ко­го-ни­будь прос­то­лю­ди­на, ко­то­рый да­же и пок­ло­нить­ся не уме­ет как сле­ду­ет.

— Вот имен­но! — вскри­чал вос­хи­щен­ный эмир. — Вот имен­но, в каж­дод­нев­ном уп­раж­не­нии спин­но­го хреб­та! Вто­рич­но объ­яв­ля­ем на­ше бла­го­во­ле­ние муд­ре­цу Гус­сей­ну Гус­лия!

Ходже Нас­ред­ди­ну во вто­рой раз на­би­ли рот хал­вой и ле­ден­ца­ми.

В этот день мно­гие из прид­вор­ных пе­реш­ли от Бах­ти­яра на сто­ро­ну Ход­жи Нас­ред­ди­на.

Вечером Бах­ти­яр поз­вал к се­бе Ар­с­лан­бе­ка. Но­вый муд­рец рав­но уг­ро­жал им обо­им, и ра­ди его сок­ру­ше­ния они по­за­бы­ли на вре­мя ста­рин­ную враж­ду.

— Хо­ро­шо бы под­сы­пать ему че­го-ни­будь в плов, — ска­зал Ар­с­лан­бек, ко­то­рый был мас­тер на та­кие де­ла.

— А по­том эмир сни­мет нам го­ло­вы! — воз­ра­зил Бах­ти­яр. — Нет, поч­тен­ный Ар­с­лан­бек, дей­с­т­во­вать нуж­но ина­че. Мы дол­ж­ны вся­чес­ки вос­х­ва­лять и пре­воз­но­сить муд­рость Гус­сей­на Гус­лия и до­бить­ся то­го, что­бы в сер­д­це эми­ра зак­ра­лось сом­не­ние — не пре­вос­хо­дит ли в гла­зах прид­вор­ных муд­рость Гус­сей­на Гус­лия его соб­с­т­вен­ную, эмир­с­кую муд­рость. А мы бу­дем не­ус­тан­но вос­х­ва­лять и пре­воз­но­сить Гус­сей­на Гус­лия, и нас­ту­пит день, ког­да эмир воз­рев­ну­ет. И этот день для Гус­сей­на Гус­лия бу­дет пос­лед­ним в его воз­вы­ше­нии и пер­вым в его па­де­нии!

Но судь­ба за­бот­ли­во обе­ре­га­ла Ход­жу Нас­ред­ди­на, и да­же про­ма­хи его обо­ра­чи­ва­ла на поль­зу ему.

Когда Бах­ти­яр и Ар­с­лан­бек, каж­дод­нев­но и не­уме­рен­но вос­х­ва­ляя но­во­го муд­ре­ца, поч­ти до­би­лись со­еди­нен­ны­ми уси­ли­ями сво­ей це­ли и эмир, по­ка еще тай­но, но уже на­чал рев­но­вать, слу­чи­лось так, что Ход­жа Нас­ред­дин про­мах­нул­ся.

Они гу­ля­ли с эми­ром в са­ду, вды­хая бла­го­уха­ние цве­тов и нас­лаж­да­ясь пе­ни­ем птиц. Эмир был мол­ча­лив. В этом мол­ча­нии Ход­жа Нас­ред­дин чув­с­т­во­вал скры­тую неп­ри­язнь, но при­чи­ны по­нять не мог.

— А как твой плен­ник, этот са­мый ста­рик? — спро­сил эмир. — Уз­нал ли ты, Гус­сейн Гус­лия, его нас­то­ящее имя и на­ме­ре­ния, с ко­то­ры­ми он при­был в Бу­ха­ру?

Ходжа Нас­ред­дин ду­мал в это вре­мя о Гюль­д­жан и от­ве­тил рас­се­ян­но:

— Да прос­тит ве­ли­кий по­ве­ли­тель нич­тож­но­го ра­ба сво­его. Я не мог до­бить­ся от это­го ста­ри­ка ни од­но­го сло­ва. Он мол­чит как ры­ба.

— Но ты про­бо­вал при­ме­нить к не­му пыт­ку?

— О ве­ли­кий по­ве­ли­тель, еще бы! По­зав­че­ра я вы­ла­мы­вал ему сус­та­вы, а вче­ра я це­лый день же­лез­ны­ми кле­ща­ми рас­ша­ты­вал ему зу­бы.

— Это хо­ро­шая пыт­ка, рас­ша­ты­вать зу­бы, — ска­зал эмир. — Стран­но, что он мол­чит. Мо­жет быть, прис­лать те­бе на по­мощь ис­кус­но­го и опыт­но­го па­ла­ча?

— О нет, пусть ве­ли­кий по­ве­ли­тель не ут­руж­да­ет се­бя за­бо­та­ми! Зав­т­ра я при­ме­ню но­вую пыт­ку — я бу­ду прон­зать язык и дес­ны это­го ста­ри­ка рас­ка­лен­ным ши­лом.

— По­го­ди, по­го­ди! — вос­к­лик­нул эмир, и ли­цо его про­си­яло. — Но как он тог­да смо­жет наз­вать свое имя, ес­ли ты прон­зишь ему рас­ка­лен­ным ши­лом язык? Ты не по­ду­мал об этом, Гус­сейн Гус­лия, и не пре­дус­мот­рел, но мы, ве­ли­кий эмир, по­ду­ма­ли, пре­дус­мот­ре­ли и пре­дот­в­ра­ти­ли твою ошиб­ку, из че­го вид­но, что хо­тя ты и нес­рав­нен­ный муд­рец, но на­ша муд­рость мно­гок­рат­но пре­вос­хо­дит твою, в чем ты сей­час убе­дил­ся.

Радостный, си­я­ющий эмир по­ве­лел не­мед­лен­но соз­вать прид­вор­ных, а ког­да они соб­ра­лись, объ­явил им, что се­год­ня прев­зо­шел сво­ею муд­рос­тью Гус­сей­на Гус­лия, пре­дот­в­ра­тив ошиб­ку, ко­то­рую муд­рец был го­тов со­вер­шить.

Придворный ле­то­пи­сец ста­ра­тель­но за­пи­сал каж­дое сло­во эми­ра, да­бы прос­ла­вить муд­рость его в пос­ле­ду­ющих ве­ках.

С это­го дня рев­ность по­ки­ну­ла сер­д­це эми­ра.

Так, бла­го­да­ря слу­чай­но­му про­ма­ху, Ход­жа Нас­ред­дин раз­ру­шил ко­вар­ные за­мыс­лы сво­их вра­гов.

Но бы­ва­ли у не­го, и все ча­ще, ноч­ные оди­но­кие ча­сы не­вы­но­си­мо­го том­ле­ния. Пол­ная лу­на сто­яла вы­со­ко над Бу­ха­рой; сла­бым си­яни­ем све­ти­лись из­раз­цо­вые шап­ки бес­чис­лен­ных ми­на­ре­тов, а мощ­ные ка­мен­ные под­но­жия то­ну­ли в глу­бо­ком ды­му. Ле­тел ве­те­рок, прох­лад­ный над кров­ля­ми и душ­ный вни­зу, где зем­ля и сте­ны, рас­ка­лив­шись днем, не ос­ты­ва­ли за ночь. Все вок­руг спа­ло — дво­рец, ме­че­ти, хи­жи­ны, толь­ко со­ва тре­во­жи­ла прон­зи­тель­ны­ми кри­ка­ми го­ря­чую дре­му свя­щен­но­го го­ро­да. Ход­жа Нас­ред­дин си­дел у от­к­ры­то­го ок­на. Сер­д­цем он знал, что Гюль­д­жан не спит, ду­ма­ет о нем, и, мо­жет быть, оба они смот­рят сей­час на один и тот же ми­на­рет, но друг дру­га не ви­дят, раз­де­лен­ные сте­на­ми, ре­шет­ка­ми, стра­жей, ев­ну­ха­ми и ста­ру­ха­ми. Ход­жа Нас­ред­дин су­мел отом­к­нуть во­ро­та двор­ца, но га­рем по-преж­не­му был за­перт наг­лу­хо, толь­ко слу­чай мог от­к­рыть его пе­ред Ход­жой Нас­ред­ди­ном. Он не­уто­ми­мо ис­кал этот слу­чай. Тщет­но!.. Он да­же не смог до сих пор пос­лать Гюль­д­жан вес­точ­ку о се­бе.

Он си­дел у ок­на, це­ло­вал ве­тер и го­во­рил ему: «Ну что те­бе сто­ит! За­ле­ти на ми­нут­ку в ее ок­но, кос­нись ее губ. Пе­ре­дай Гюль­д­жан мой по­це­луй и мой ше­пот, ска­жи, что я не за­был ее, что я спа­су ее!» Ве­тер про­ле­тал даль­ше. Ход­жа Нас­ред­дин опять ос­та­вал­ся на­еди­не со сво­ей тос­кой.

Наступал день, а с ним — обыч­ные хло­по­ты и за­бо­ты. Опять нуж­но бы­ло ид­ти в боль­шой зал, там ждать вы­хо­да эми­ра, слу­шать льсти­вые сло­ва прид­вор­ных, от­га­ды­вать хит­рые под­ко­пы Бах­ти­яра, ло­вить его взгля­ды, пол­ные за­та­ен­но­го яда. По­том нуж­но бы­ло па­дать ниц пе­ред эми­ром, про­из­но­сить ему вос­х­ва­ле­ние, по­том дол­гие ча­сы си­деть с ним вдво­ем, смот­реть, скры­вая от­в­ра­ще­ние, на его одут­ло­ва­тое, по­мя­тое ли­цо, слу­шать со вни­ма­ни­ем его глу­пые ре­чи, объ­яс­нять ему рас­по­ло­же­ние звезд. Все это до то­го на­до­ело и оп­ро­ти­ве­ло Ход­же Нас­ред­ди­ну, что он да­же пе­рес­тал при­ду­мы­вать для эми­ра но­вые до­ка­за­тель­с­т­ва, и все под­ряд — го­лов­ную боль эми­ра, не­дос­та­ток во­ды на по­лях, по­вы­ше­ние цен на пше­ни­цу, — все объ­яс­нял од­ни­ми и те­ми же сло­ва­ми, ссы­ла­ясь на од­ни и те же звез­ды.

— Звез­ды Сад-ад-За­бих, — го­во­рил он скуч­ным го­ло­сом, — про­ти­вос­то­ят соз­вез­дию Во­до­лея, в то вре­мя как пла­не­та Мер­ку­рий ста­ла сле­ва от соз­вез­дия Скор­пи­она. Этим и объ­яс­ня­ет­ся се­год­ня бес­сон­ни­ца по­ве­ли­те­ля.

— Звез­ды Сад-ад-За­бих про­ти­вос­то­ят пла­не­те Мер­ку­рию, в то вре­мя как… Это на­до за­пом­нить… Пов­то­ри, Гус­сейн Гус­лия.

Памяти у ве­ли­ко­го эми­ра не бы­ло ни­ка­кой. На сле­ду­ющий день раз­го­вор на­чи­нал­ся сно­ва:

— Па­деж ско­та в гор­ных мес­т­нос­тях объ­яс­ня­ет­ся тем, о ве­ли­кий эмир, что звез­ды Сад-ад-За­бих вста­ли в со­че­та­ние с соз­вез­ди­ем Во­до­лея, в то вре­мя как пла­не­та Мер­ку­рий про­ти­вос­то­ит соз­вез­дию Скор­пи­она.

— Зна­чит, звез­ды Сад-ад-За­бих, — го­во­рил эмир. — Это на­до за­пом­нить.

«Всемогущий ал­лах, до че­го он глуп! — с тос­кой ду­мал Ход­жа Нас­ред­дин. — Он еще глу­пее ка­ли­фа баг­дад­с­ко­го! До че­го он мне на­до­ел, и ско­ро ли я выр­вусь от­сю­да!»

А эмир на­чи­нал но­вые ре­чи:

— В на­шем го­су­дар­с­т­ве, Гус­сейн Гус­лия, ца­рят сей­час пол­ный мир и ус­по­ко­ение. И да­же ни­че­го не слыш­но об этом не­чес­тив­це, о Ход­же Нас­ред­ди­не. Ку­да бы он мог де­вать­ся, и по­че­му он мол­чит? Объ­яс­ни нам, Гус­сейн Гус­лия.

— О все­мо­гу­щий вла­ды­ка, сре­до­то­чие все­лен­ной! Звез­ды Сад-ад-За­бих… — на­чи­нал скуч­ным и тя­гу­чим го­ло­сом Ход­жа Нас­ред­дин и сно­ва пов­то­рял все, ска­зан­ное уже мно­го раз. — А кро­ме то­го, ве­ли­кий эмир, этот не­чес­ти­вец Ход­жа Нас­ред­дин бы­вал в Баг­да­де и, ко­неч­но, слы­шал о мо­ей муд­рос­ти. Ког­да ста­ло ему из­вес­т­но, что я при­ехал в Бу­ха­ру, то он за­та­ил­ся, объ­ятый стра­хом и тре­пе­том, ибо он зна­ет, что мне ни­че­го не сто­ит его пой­мать.

— Пой­мать! Это бы­ло бы очень хо­ро­шо! Но ка­ким спо­со­бом ду­ма­ешь ты пой­мать его?

— Я для это­го выж­ду бла­гоп­ри­ят­но­го со­че­та­ния звезд Сад-ад-За­бих с пла­не­той Юпи­те­ром.

— С пла­не­той Юпи­те­ром, — пов­то­рял эмир. — Это на­до за­пом­нить. Зна­ешь ли, Гус­сейн Гус­лия, ка­кая муд­рая мысль осе­ни­ла нас се­год­ня ночью? Мы по­ду­ма­ли, что Бах­ти­яра сле­ду­ет прог­нать с его дол­ж­нос­ти, а ве­ли­ким ви­зи­рем пос­та­вить те­бя.

И на­до бы­ло па­дать ниц пе­ред эми­ром, вос­х­ва­лять и бла­го­да­рить его, а по­том объ­яс­нять, что сей­час нель­зя про­из­во­дить сме­ну ви­зи­рей, ибо звез­ды Сад-ад-За­бих не бла­гоп­ри­ят­с­т­ву­ют это­му. «Ско­рее, ско­рее выр­вать­ся от­сю­да!» — вос­к­ли­цал мыс­лен­но Ход­жа Нас­ред­дин.

Так, под­жи­дая слу­чая, Ход­жа Нас­ред­дин вла­чил во двор­це без­ра­дос­т­ное, тос­к­ли­вое су­щес­т­во­ва­ние. Его тя­ну­ло на ба­зар, в тол­пу, в чай­ха­ну, в дым­ную хар­чев­ню, он от­дал бы все эмир­с­кие яс­т­ва за од­ну мис­ку лу­ко­вой, жгу­чей от пер­ца пох­леб­ки из ба­рань­их ног, за жи­лы и хря­щи в ба­зар­ном, де­ше­вом пло­ве. Он об­ме­нял бы свой пар­чо­вый ха­лат на лю­бую рва­ную ве­тошь, — толь­ко бы вмес­то сла­вос­ло­вий и вос­х­ва­ле­ний ус­лы­шать прос­тую, бе­зыс­кус­ную речь и гром­кий смех от чис­то­го сер­д­ца.

Но судь­ба про­дол­жа­ла ис­пы­ты­вать Ход­жу Нас­ред­ди­на и не по­сы­ла­ла бла­гоп­ри­ят­но­го слу­чая. Меж­ду тем эмир все ча­ще спра­ши­вал, ког­да же на­ко­нец звез­ды поз­во­лят ему под­нять цар­с­т­вен­ной ру­кой пок­ры­ва­ло но­вой на­лож­ни­цы.

Глава двадцать восьмая

Однажды эмир в не­уроч­ный час пот­ре­бо­вал к се­бе баг­дад­с­ко­го муд­ре­ца. Бы­ло очень ра­но, весь дво­рец спал, слы­шал­ся плеск двор­цо­вых фон­та­нов, вор­ко­ва­ли гор­лин­ки, ше­лес­те­ли крыль­ями. «За­чем я по­на­до­бил­ся ему?» — не­до­уме­вал Ход­жа Нас­ред­дин, под­ни­ма­ясь по яш­мо­вым сту­пе­ням в эмир­с­кую опо­чи­валь­ню.

Навстречу ему, нес­лыш­но, как тень, из опо­чи­валь­ни выс­коль­з­нул Бах­ти­яр. Они на хо­ду об­ме­ня­лись при­вет­с­т­ви­ями. Ход­жа Нас­ред­дин нас­то­ро­жил­ся, пред­чув­с­т­вуя ка­кой-то под­вох.

В опо­чи­валь­не Ход­жа Нас­ред­дин зас­тал глав­но­го ев­ну­ха. Его Ве­ли­кое Це­ло­муд­рие, жа­лоб­но сте­ная, ле­жал ниц пе­ред эмир­с­ким ло­жем, а ря­дом на ков­ре ва­ля­лись об­лом­ки паль­мо­вой, от­де­лан­ной зо­ло­том трос­ти.

Тяжелые бар­хат­ные за­на­ве­си от­го­ра­жи­ва­ли опо­чи­валь­ню от све­же­го ут­рен­не­го вет­ра, от сол­неч­ных лу­чей и птичь­его ще­бе­та. Она оза­ря­лась тус­к­лым пла­ме­нем све­тиль­ни­ка, ко­то­рый хо­тя и сде­лан был из чис­то­го зо­ло­та, но ча­дил и во­нял ни­чуть не мень­ше обык­но­вен­но­го, гли­ня­но­го. В уг­лу ды­ми­ла рез­ная ку­риль­ни­ца, ис­то­чая пря­ное и слад­кое бла­го­уха­ние, бес­силь­ное, од­на­ко, заг­лу­шить чад­ный за­пах ба­рань­его са­ла. Воз­дух в опо­чи­валь­не был до то­го гус­тым, что у Ход­жи Нас­ред­ди­на за­ще­ко­та­ло в но­су и за­пер­ши­ло в гор­ле.

Эмир си­дел, выс­та­вив из-под шел­ко­во­го оде­яла во­ло­са­тые но­ги; Ход­жа Нас­ред­дин за­ме­тил, что пят­ки у по­ве­ли­те­ля бы­ли тем­но-жел­тые, слов­но бы он коп­тил их вре­мя от вре­ме­ни над сво­ей ин­дий­с­кой ку­риль­ни­цей.

— Гус­сейн Гус­лия, мы на­хо­дим­ся в силь­ней­шем рас­строй­с­т­ве, — ска­зал эмир. — В этом по­ви­нен наш глав­ный ев­нух, ко­то­ро­го ты ви­дишь пе­ред со­бой.

— О ве­ли­кий по­ве­ли­тель! — вскри­чал Ход­жа Нас­ред­дин, хо­ло­дея. — Не­уже­ли он ос­ме­лил­ся?..

— Да нет! — Эмир, по­мор­щив­шись, мах­нул ру­кой. — Ну как он мо­жет ос­ме­лить­ся, ес­ли мы, со свой­с­т­вен­ной нам муд­рос­тью, все пре­дус­мот­ре­ли и рань­ше, чем наз­на­чить его глав­ным ев­ну­хом, по­за­бо­ти­лись обо всем. Сов­сем дру­гое де­ло. Мы уз­на­ли се­год­ня, что вот этот не­го­дяй, наш глав­ный ев­нух, по­за­быв о ве­ли­кой ми­лос­ти, ко­то­рую мы ока­за­ли ему, пос­та­вив его на од­ну из са­мых выс­ших дол­ж­нос­тей в го­су­дар­с­т­ве, на­чал прес­туп­но пре­неб­ре­гать сво­ими обя­зан­нос­тя­ми. Вос­поль­зо­вав­шись тем, что мы в пос­лед­нее вре­мя не по­се­ща­ем на­ших на­лож­ниц, он ос­ме­лил­ся на три дня по­ки­нуть га­рем, что­бы пре­дать­ся па­губ­но­му по­ро­ку, а имен­но — ку­ре­нию га­ши­ша. И в га­ре­ме воз­му­тил­ся по­ря­док и на­ру­ши­лось спо­кой­с­т­вие, и на­ши на­лож­ни­цы, ли­шен­ные над­зо­ра, пе­ред­ра­лись меж­ду со­бой, по­вы­ры­ва­ли друг у дру­га во­ло­сы и по­ца­ра­па­ли ли­ца, чем был при­чи­нен нам, ве­ли­ко­му эми­ру, не­сом­нен­ный ущерб, ибо жен­щи­на с ис­ца­ра­пан­ным ли­цом или ред­ки­ми во­ло­са­ми не мо­жет счи­тать­ся со­вер­шен­ной в на­ших гла­зах. Кро­ме то­го, слу­чи­лось еще од­но со­бы­тие, по­вер­г­шее нас в пе­чаль и огор­че­ние: на­ша но­вая на­лож­ни­ца за­бо­ле­ла и вот уже тре­тий день не при­ни­ма­ет пи­щи.

Ходжа Нас­ред­дин встре­пе­нул­ся. Эмир дви­же­ни­ем ру­ки ос­та­но­вил его:

— По­дож­ди, мы еще не кон­чи­ли го­во­рить. Она за­бо­ле­ла и мо­жет рас­стать­ся с жиз­нью. Ес­ли бы мы вош­ли к ней хо­тя один раз, то ее бо­лезнь и да­же смерть не так уж силь­но огор­чи­ли бы на­ше сер­д­це, но сей­час ты по­ни­ма­ешь сам, Гус­сейн Гус­лия, мы весь­ма и весь­ма опе­ча­ле­ны. По­че­му и ре­ши­ли мы, — про­дол­жал эмир, по­вы­сив го­лос, — да­бы впредь не под­вер­гать­ся огор­че­ни­ям и рас­строй­с­т­вам, прог­нать это­го не­го­дяя и рас­пут­ни­ка с его дол­ж­нос­ти, ли­шить всех на­ших ми­лос­тей и вы­дать ему двес­ти пле­тей. Те­бе же, о Гус­сейн Гус­лия, нап­ро­тив то­го, ре­ши­ли мы ока­зать ве­ли­кую ми­лость и наз­на­чить те­бя на ос­во­бо­див­шу­юся дол­ж­ность, то есть глав­ным ев­ну­хом на­ше­го га­ре­ма!

У Ход­жи Нас­ред­ди­на под­ко­си­лись но­ги, ос­та­но­ви­лось ды­ха­ние, по­хо­ло­де­ли внут­рен­нос­ти.

Эмир, сдви­нув бро­ви, гроз­но воп­ро­сил:

— Ты, ка­жет­ся, на­ме­рен воз­ра­зить нам, Гус­сейн Гус­лия? Мо­жет быть, су­ет­ные и ми­мо­лет­ные нас­лаж­де­ния ты пред­по­чи­та­ешь ве­ли­ко­му счас­тью слу­жить на­шей цар­с­т­вен­ной осо­бе? От­веть, ес­ли так!

Ходжа Нас­ред­дин уже ов­ла­дел со­бой. Он пок­ло­нил­ся эми­ру:

— Да хра­нит ал­лах на­ше­го ве­ли­ко­го по­ве­ли­те­ля. Ми­лость эми­ра ко мне, нич­тож­но­му, без­г­ра­нич­на. Ве­ли­кий вла­ды­ка об­ла­да­ет вол­шеб­ным свой­с­т­вом от­га­ды­вать са­мые тай­ные и сок­ро­вен­ные же­ла­ния сво­их приб­ли­жен­ных, что да­ет ему воз­мож­ность неп­ре­рыв­но из­ли­вать на них свое бла­го. Сколь­ко раз меч­тал я, нич­тож­ный, за­нять мес­то это­го ле­ни­во­го и глу­по­го че­ло­ве­ка, ко­то­рый ле­жит сей­час на ков­ре и сто­нет тон­ким го­ло­сом, при­няв на се­бя спра­вед­ли­вое на­ка­за­ние трос­тью; сколь­ко раз я меч­тал, но не ос­ме­ли­вал­ся ска­зать о сво­ем же­ла­нии эми­ру. Но вот сам ве­ли­кий по­ве­ли­тель…

— Так в чем же пре­пят­с­т­вие? — дру­же­люб­но и ра­дос­т­но пе­ре­бил эмир. — Сей­час мы по­зо­вем ле­ка­ря, он возь­мет свои но­жи, и ты уда­лишь­ся с ним ку­да-ни­будь в уеди­нен­ное мес­то, а мы тем вре­ме­нем при­ка­жем Бах­ти­яру на­пи­сать указ о наз­на­че­нии те­бя глав­ным ев­ну­хом. Гей! — крик­нул эмир и уда­рил в ла­до­ши.

— Да прек­ло­нит по­ве­ли­тель свой слух к нич­тож­ным сло­вам мо­им, — то­роп­ли­во ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин, пог­ля­ды­вая с опас­кой на дверь. — С ве­ли­кой ра­дос­тью и го­тов­нос­тью я сей­час по­шел бы с ле­ка­рем в уеди­нен­ное мес­то, но ос­та­нав­ли­ва­ет ме­ня лишь за­бо­та о бла­го­ден­с­т­вии по­ве­ли­те­ля. Мне пос­ле это­го де­ла при­дет­ся дол­го ле­жать в пос­те­ли, а но­вая на­лож­ни­ца по­ве­ли­те­ля за это вре­мя мо­жет уме­реть, и сер­д­це эми­ра по­дер­нет­ся чер­ным ту­ма­ном пе­ча­ли, са­мая мысль о чем не­вы­но­си­ма и нес­тер­пи­ма для ме­ня. По­че­му я и ду­маю, что нуж­но сна­ча­ла из­г­нать бо­лезнь из те­ла на­лож­ни­цы, а уж по­том я пой­ду к ле­ка­рю, да­бы под­го­то­вить се­бя к за­ня­тию дол­ж­нос­ти глав­но­го ев­ну­ха.

— Гм! — ска­зал эмир и с боль­шим сом­не­ни­ем пос­мот­рел на Ход­жу Нас­ред­ди­на.

— О по­ве­ли­тель! Ведь она уже три дня не при­ни­ма­ет пи­щи.

— Гм!.. — пов­то­рил эмир и об­ра­тил­ся к ле­жав­ше­му пе­ред ним ев­ну­ху: — Ты, нич­тож­ное по­рож­де­ние па­ука, от­ве­чай нам: силь­но ли за­бо­ле­ла на­ша но­вая на­лож­ни­ца и дей­с­т­ви­тель­но ли нам над­ле­жит тре­во­жить­ся за ее жизнь.

Ходжа Нас­ред­дин чув­с­т­во­вал, как пол­зут по его спи­не струй­ки хо­лод­но­го по­та. В страш­ной тре­во­ге он ждал от­ве­та.

Евнух ска­зал:

— О ве­ли­кий вла­ды­ка, она ста­ла ху­дой и блед­ной, как мо­ло­дая лу­на, ли­цо ее — как бы вос­ко­вое, и паль­цы хо­лод­ные. Ста­ру­хи го­во­рят, что это весь­ма неб­ла­гоп­ри­ят­ные приз­на­ки…

Эмир пог­ру­зил­ся в раз­думье. Ход­жа Нас­ред­дин отод­ви­нул­ся в тень и воз­б­ла­го­да­рил дым­ный по­лум­рак, ца­рив­ший в опо­чи­валь­не и скры­вав­ший блед­ность его ли­ца.

— Да! — ска­зал эмир. — Ес­ли так, то она, по­жа­луй, и вправ­ду ум­рет, чем весь­ма опе­ча­лит нас. Глав­ное, что мы ни ра­зу еще к ней не вхо­ди­ли. Но уве­рен ли ты, Гус­сейн Гус­лия, что смо­жешь ее из­ле­чить?

— Ве­ли­ко­му по­ве­ли­те­лю точ­но из­вес­т­но, что от Бу­ха­ры и до Баг­да­да нет ле­ка­ря ис­кус­нее ме­ня.

— Иди, Гус­сейн Гус­лия, и при­го­товь ей ле­кар­с­т­во.

— Ве­ли­кий вла­ды­ка, я дол­жен сна­ча­ла оп­ре­де­лить ее бо­лезнь. А для это­го я дол­жен ее ос­мот­реть.

— Ос­мот­реть? — эмир ус­мех­нул­ся. — Ког­да ты бу­дешь глав­ным ев­ну­хом, Гус­сейн Гус­лия, тог­да ус­пе­ешь нас­мот­реть­ся.

— О по­ве­ли­тель! — Ход­жа Нас­ред­дин скло­нил­ся до зем­ли. — Я дол­жен…

— Нич­тож­ный раб! — вскри­чал эмир. — Из­вес­т­но ли те­бе, что ник­то из смер­т­ных не име­ет пра­ва, под стра­хом ужас­ной каз­ни, ви­деть ли­ца на­ших на­лож­ниц! Из­вес­т­но ли те­бе это?

— Из­вес­т­но, о по­ве­ли­тель! — от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин. — Но я и не го­во­рю о ли­це. Я ни­ког­да не ос­ме­лил­ся бы взгля­нуть на ее ли­цо. Мне дос­та­точ­но пос­мот­реть на ее ру­ку, ибо та­кой ис­кус­ный ле­карь, как я, мо­жет уз­нать лю­бую бо­лезнь по цве­ту ног­тей.

— Ру­ку? — пе­рес­п­ро­сил эмир. — Что же ты сра­зу не ска­зал, Гус­сейн Гус­лия, и зас­та­вил нас по­пус­ту гне­вать­ся. Ру­ку — это, ко­неч­но, мож­но. Мы са­ми прой­дем с то­бой в га­рем; по­ла­га­ем, что со­зер­ца­ние жен­с­кой ру­ки не пов­ре­дит нам.

— Со­зер­ца­ние ру­ки не мо­жет пов­ре­дить ве­ли­ко­му по­ве­ли­те­лю, — от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин, рас­су­див, что уви­деть­ся с Гюль­д­жан на­еди­не ему все рав­но не удас­т­ся, и ес­ли уж сви­де­тель не­из­бе­жен, то пусть луч­ше этим сви­де­те­лем бу­дет сам эмир, да­бы впос­лед­с­т­вии в сер­д­це его не зак­ра­лись ка­кие-ни­будь по­доз­ре­ния.

Глава двадцать девятая

Наконец, пос­ле столь­ких дней бес­п­лод­но­го ожи­да­ния, две­ри га­ре­ма от­к­ры­лись пе­ред Ход­жой Нас­ред­ди­ном.

Стражники от­с­ту­пи­ли, скло­нив­шись. Ход­жа Нас­ред­дин под­нял­ся вслед за эми­ром по ка­мен­ной лес­т­ни­це, шаг­нул в ка­лит­ку, уви­дел прек­рас­ный сад: ку­пы роз, лев­кои, ги­ацин­ты, фон­та­ны, бас­сей­ны из бе­ло­го и чер­но­го мра­мо­ра, над ко­то­ры­ми сто­ял лег­кий пар. На цве­тах, на тра­ве, на лис­ть­ях блес­те­ла и дро­жа­ла ут­рен­няя ро­са.

Бледность и крас­ка по­ми­нут­но ме­ня­лись на ли­це Ход­жи Нас­ред­ди­на. Ев­нух рас­пах­нул оре­хо­вые рез­ные две­ри. Из тем­ной глу­би­ны пах­ну­ло гус­тым нас­то­ем ам­б­ры, мус­ку­са и ро­зо­во­го мас­ла. Это и был га­рем — грус­т­ное оби­та­ли­ще прек­рас­ных плен­ниц эми­ра.

Ходжа Нас­ред­дин ста­ра­тель­но при­ме­чал все уг­лы, пе­ре­хо­ды и по­во­ро­ты, что­бы по­том в ре­ши­тель­ную ми­ну­ту не за­пу­тать­ся, не по­гу­бить се­бя и Гюль­д­жан. «Нап­ра­во, — твер­дил он, — те­перь на­ле­во. Здесь лес­т­ни­ца. Здесь де­жу­рит ста­ру­ха. Те­перь — опять на­ле­во…» Пе­ре­хо­ды ску­по ос­ве­ща­лись го­лу­бым, зе­ле­ным и ро­зо­вым све­том, про­би­вав­шим­ся сквозь ки­тай­с­кие раз­ноц­вет­ные стек­ла. Ев­нух ос­та­но­вил­ся пе­ред ни­зень­кой дверью.

— Она здесь, по­ве­ли­тель.

Ходжа Нас­ред­дин вслед за эми­ром пе­рес­ту­пил за­вет­ный по­рог. Это бы­ла ма­лень­кая ком­на­та, ус­т­лан­ная и уве­шан­ная ков­ра­ми. В ни­шах сто­яли пер­ла­мут­ро­вые шка­тул­ки с брас­ле­та­ми, серь­га­ми, оже­рель­ями, на сте­не ви­се­ло боль­шое се­реб­ря­ное зер­ка­ло. Бед­ной Гюль­д­жан ни­ког­да не сни­лось та­кое бо­гат­с­т­во! Ход­жа Нас­ред­дин зат­ре­пе­тал, уви­дев ее ма­лень­кие, рас­ши­тые жем­чу­гом туф­ли. Она уже ус­пе­ла стоп­тать зад­ни­ки!.. Сколь­ко си­лы по­на­до­би­лось ему, что­бы не вы­дать сво­его вол­не­ния!

Евнух ука­зал ру­кой на шел­ко­вую за­на­вес­ку в уг­лу. Там ле­жа­ла Гюль­д­жан. «Она спит», — ска­зал ев­нух ше­по­том.

Ходжу Нас­ред­ди­на би­ла мел­кая дрожь. Его воз­люб­лен­ная бы­ла ря­дом. «Кре­пись, му­жай­ся!» — го­во­рил он се­бе.

Но как толь­ко приб­ли­зил­ся он к за­на­вес­ке, ус­лы­шал вздо­хи спя­щей Гюль­д­жан, уви­дел лег­кое ко­лы­ха­ние шел­ка в из­го­ловье — слов­но бы же­лез­ны­ми паль­ца­ми сда­ви­ли ему гор­ло, сле­зы выс­ту­пи­ли у не­го на гла­зах, и ды­ха­ние прер­ва­лось.

— Что ты мед­лишь, Гус­сейн Гус­лия? — спро­сил эмир.

— О по­ве­ли­тель, я прис­лу­ши­ва­юсь к ее ды­ха­нию. Я ста­ра­юсь уло­вить сквозь эту за­на­вес­ку би­ение сер­д­ца тво­ей на­лож­ни­цы. Как ее зо­вут?

— Ее зо­вут Гюль­д­жан, — от­ве­тил эмир.

— Гюль­д­жан, — ок­лик­нул Ход­жа Нас­ред­дин.

Занавеска, мер­но ко­лы­хав­ша­яся в из­го­ловье, по­вис­ла нед­виж­но. Гюль­д­жан прос­ну­лась и за­мер­ла, не зная еще, во сне или на­яву проз­ву­чал этот до­ро­гой, близ­кий го­лос.

— Гюль­д­жан! — пов­то­рил Ход­жа Нас­ред­дин. Она сла­бо вскрик­ну­ла. Ход­жа Нас­ред­дин быс­т­ро ска­зал: — Мое имя — Гус­сейн Гус­лия. Я — но­вый муд­рец, звез­до­чет и ле­карь, при­быв­ший из Баг­да­да на служ­бу к эми­ру. Ты по­ни­ма­ешь, Гюль­д­жан, я но­вый муд­рец, звез­до­чет и ле­карь по име­ни Гус­сейн Гус­лия.

Повернувшись к эми­ру, Ход­жа Нас­ред­дин до­ба­вил:

— Она по­че­му-то ис­пу­га­лась, ус­лы­шав мой го­лос. На­вер­ное, этот ев­нух дур­но об­ра­щал­ся с нею в от­сут­с­т­вие по­ве­ли­те­ля.

Эмир, на­су­пив­шись, пос­мот­рел на ев­ну­ха. Тот зат­ряс­ся и сог­нул­ся до зем­ли, не смея ска­зать ни сло­ва в свое оп­рав­да­ние.

— Гюль­д­жан, те­бе уг­ро­жа­ет опас­ность, — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин. — Но я спа­су те­бя, и ты дол­ж­на ве­рить мне, ибо мое ис­кус­ство пре­одо­ле­ва­ет все.

Он за­мол­чал, ожи­дая от­ве­та. Не­уже­ли Гюль­д­жан не по­ня­ла, не до­га­да­лась? Но вот пос­лы­шал­ся ее го­лос:

— Я слы­шу те­бя, Гус­сейн Гус­лия, муд­рец из Баг­да­да, я знаю те­бя и ве­рю те­бе, о чем го­во­рю здесь в при­сут­с­т­вии по­ве­ли­те­ля, но­ги ко­то­ро­го я ви­жу сквозь щел­ку мо­ей за­на­вес­ки.

Памятуя, что пе­ред ли­цом эми­ра не­об­хо­ди­мо сох­ра­нять уче­ный и важ­ный вид, Ход­жа Нас­ред­дин стро­го ска­зал:

— Дай мне ру­ку, да­бы я по цве­ту ног­тей мог оп­ре­де­лить твою бо­лезнь.

Шелк вско­лых­нул­ся, раз­д­ви­нул­ся. Ход­жа Нас­ред­дин ос­то­рож­но взял тон­кую ру­ку Гюль­д­жан. Свои чув­с­т­ва он мог вы­ра­зить толь­ко по­жа­ти­ем. Гюль­д­жан сла­бо от­ве­ти­ла ему. Он по­вер­нул ее ру­ку ла­донью вверх, рас­смат­ри­вал вни­ма­тель­но и дол­го. «Как она ис­ху­да­ла!» — ду­мал он с болью в сер­д­це. Эмир пе­рег­нул­ся че­рез его пле­чо, за­со­пел над са­мым ухом. Ход­жа Нас­ред­дин по­ка­зал ему но­готь ми­зин­ца Гюль­д­жан и оза­бо­чен­но по­ка­чал го­ло­вой. Хо­тя но­готь на ми­зин­це ни­чем не от­ли­чал­ся от ос­таль­ных ног­тей, эмир тем не ме­нее ус­мот­рел в нем что-то осо­бен­ное, под­жал гу­бы и от­ве­тил Ход­же Нас­ред­ди­ну мно­гоз­на­чи­тель­ным по­ни­ма­ющим взгля­дом.

— Что у те­бя бо­лит? — спро­сил Ход­жа Нас­ред­дин.

— Сер­д­це, — от­ве­ти­ла она од­ним вздо­хом. — У ме­ня бо­лит сер­д­це от го­ря и тос­ки.

— В чем при­чи­на тво­его го­ря?

— Я раз­лу­че­на с тем, ко­го люб­лю.

Ходжа Нас­ред­дин про­шеп­тал эми­ру:

— Она за­бо­ле­ла от­то­го, что раз­лу­че­на с по­ве­ли­те­лем.

Лицо эми­ра оза­ри­лось ра­дос­тью. Он за­со­пел еще силь­нее.

— Я раз­лу­че­на с мо­им лю­би­мым! — го­во­ри­ла Гюль­д­жан. — И вот сей­час я чув­с­т­вую, что мой воз­люб­лен­ный здесь, ря­дом, но я не мо­гу ни об­нять, ни по­це­ло­вать его. О, ско­ро ли, ско­ро ли нас­ту­пит день, ког­да он об­ни­мет ме­ня и приб­ли­зит к се­бе!..

— Все­мо­гу­щий ал­лах! — вос­к­лик­нул Ход­жа Нас­ред­дин, при­ки­ды­ва­ясь изум­лен­ным. — Ка­кую силь­ную страсть вну­шил ей по­ве­ли­тель за столь ко­рот­кое вре­мя!

Эмир при­шел в со­вер­шен­ный вос­торг. Он да­же не мог спо­кой­но сто­ять на од­ном мес­те, на­чал пе­ре­ми­нать­ся и глу­по хи­хи­кать в ку­лак.

— Гюль­д­жан! — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин. — Ус­по­кой­ся. Тот, ко­го ты лю­бишь, слы­шит те­бя!

— Да, да! — не вы­дер­жал эмир. — Он слы­шит, Гюль­д­жан! Твой воз­люб­лен­ный слы­шит те­бя!

За за­на­вес­кой раз­дал­ся ти­хий смех, по­доб­ный жур­ча­нию во­ды. Ход­жа Нас­ред­дин про­дол­жал:

— Те­бе уг­ро­жа­ет опас­ность, Гюль­д­жан, но не бой­ся. Я, зна­ме­ни­тый муд­рец, звез­до­чет и ле­карь Гус­сейн Гус­лия, спа­су те­бя!

— Он спа­сет! — вто­рил вос­хи­щен­ный эмир. — Он обя­за­тель­но спа­сет!

— Ты слы­шишь, что го­во­рит по­ве­ли­тель, — за­кон­чил Ход­жа Нас­ред­дин. — Ты дол­ж­на ве­рить мне, я из­бав­лю те­бя от опас­нос­ти. День тво­ей ра­дос­ти бли­зок. По­ве­ли­тель не мо­жет сей­час вой­ти к те­бе, ибо я пре­дуп­ре­дил его, что звез­ды зап­ре­ща­ют ему ка­сать­ся пок­ры­ва­ла жен­щи­ны. Но звез­ды уже ме­ня­ют свое рас­по­ло­же­ние, ты по­ни­ма­ешь, Гюль­д­жан. Ско­ро они ста­нут в бла­гоп­ри­ят­ное со­че­та­ние, и ты об­ни­мешь воз­люб­лен­но­го. День, в ко­то­рый я приш­лю те­бе ле­кар­с­т­во, бу­дет пред­шес­т­во­вать тво­ей ра­дос­ти. Ты по­ни­ма­ешь, Гюль­д­жан! По­лу­чив ле­кар­с­т­во, ты дол­ж­на быть го­то­вой!

— Спа­си­бо, спа­си­бо те­бе, Гус­сейн Гус­лия! — от­ве­ти­ла она, сме­ясь и пла­ча от ра­дос­ти. — Спа­си­бо те­бе, нес­рав­нен­ный и муд­рый ис­це­ли­тель бо­лез­ней. Мой воз­люб­лен­ный ря­дом, я чув­с­т­вую, как вмес­те, удар в удар, бьют­ся на­ши сер­д­ца!..

Эмир и Ход­жа Нас­ред­дин выш­ли.

У ка­лит­ки наг­нал их глав­ный ев­нух.

— О по­ве­ли­тель! — вскри­чал он, па­дая на ко­ле­ни. — Во­ис­ти­ну, та­ко­го ис­кус­но­го ле­ка­ря еще не ви­ды­вал мир. Три дня она ле­жа­ла без дви­же­ния, а сей­час она вдруг по­ки­ну­ла свое ло­же, сме­ет­ся и пля­шет, и да­же удос­то­ила ме­ня оп­ле­ухи, ког­да я приб­ли­зил­ся к ней.

«Узнаю, — по­ду­мал Ход­жа Нас­ред­дин. — Она всег­да бы­ла очень быс­т­рая на ру­ку, моя Гюль­д­жан!»

За ут­рен­ней тра­пе­зой эмир осы­пал всех прид­вор­ных ми­лос­тя­ми. Ход­же Нас­ред­ди­ну он по­да­рил два ко­шель­ка — боль­шой, на­пол­нен­ный се­реб­ром, и по­мень­ше, на­пол­нен­ный зо­ло­том.

— Ка­кую, од­на­ко, страсть вну­ши­ли мы ей! — го­во­рил он, пос­ме­ива­ясь. — Приз­най­ся, Гус­сейн Гус­лия, те­бе не час­то при­хо­ди­лось ви­деть по­доб­ную страсть? А как дро­жал ее го­лос, как она сме­ялась и пла­ка­ла! То ли еще уви­дишь ты, Гус­сейн Гус­лия, ког­да зай­мешь дол­ж­ность глав­но­го ев­ну­ха!

Шепот по­шел по ря­дам скло­нив­ших­ся прид­вор­ных. По ли­цу Бах­ти­яра сколь­з­ну­ла зло­рад­ная ус­меш­ка. Толь­ко сей­час Ход­жа Нас­ред­дин по­нял, кто под­с­ка­зал эми­ру эту мысль — наз­на­чить его глав­ным ев­ну­хом.

— Она уже выз­до­ро­ве­ла, — про­дол­жал эмир, — и сей­час нет ни­ка­ких при­чин мед­лить с тво­им наз­на­че­ни­ем. Сей­час мы с то­бой, Гус­сейн Гус­лия, выпь­ем чаю, а по­том ты мо­жешь уеди­нить­ся вмес­те с ле­ка­рем. Эй, ты! — об­ра­тил­ся он к ле­ка­рю. — Схо­ди за сво­ими но­жа­ми. Бах­ти­яр, по­дай мне указ.

Ходжа Нас­ред­дин по­да­вил­ся го­ря­чим ча­ем и за­каш­лял­ся. Бах­ти­яр с го­то­вым ука­зом в ру­ках выс­ту­пил впе­ред, тре­пе­ща от мсти­тель­но­го нас­лаж­де­ния. Эми­ру по­да­ли пе­ро, он рас­пи­сал­ся и вер­нул указ Бах­ти­яру, ко­то­рый пос­пеш­но при­ло­жил мед­ную рез­ную пе­чать.

Все это свер­ши­лось в од­ну ми­ну­ту.

— Ты, ка­жет­ся, ли­шил­ся язы­ка от столь ве­ли­ко­го счас­тья, о поч­тен­ный муд­рец Гус­сейн Гус­лия! — с тор­жес­т­ву­ющей улыб­кой ска­зал Бах­ти­яр. — Но прид­вор­ный обы­чай тре­бу­ет, что­бы ты воз­б­ла­го­да­рил эми­ра.

Ходжа Нас­ред­дин прек­ло­нил ко­ле­ни пе­ред эми­ром.

— На­ко­нец-то свер­ши­лась моя меч­та! — го­во­рил он. — И как я до­са­дую на за­дер­ж­ку, ко­то­рая про­ис­те­ка­ет из не­об­хо­ди­мос­ти при­го­то­вить ле­кар­с­т­во для на­лож­ни­цы эми­ра, да­бы зак­ре­пить ее ис­це­ле­ние, без че­го бо­лезнь опять вер­нет­ся в ее те­ло.

— Раз­ве при­го­тов­ле­ние ле­кар­с­т­ва за­ни­ма­ет так мно­го вре­ме­ни? — спро­сил, встре­во­жив­шись, Бах­ти­яр. — Ле­кар­с­т­во мож­но при­го­то­вить в пол­ча­са.

— Вот имен­но, — под­т­вер­дил эмир. — Пол­ча­са, это­го со­вер­шен­но дос­та­точ­но.

— О по­ве­ли­тель, все за­ви­сит от звез­ды Сад-ад-За­бих, — от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин, пус­кая в ход пос­лед­нее и са­мое силь­ное сред­с­т­во. — В за­ви­си­мос­ти от их со­че­та­ния мне по­на­до­бит­ся от двух до пя­ти дней.

— Пять дней! — вос­к­лик­нул Бах­ти­яр. — О поч­тен­ней­ший Гус­сейн Гус­лия, я ни­ког­да еще не слы­шал, что­бы на при­го­тов­ле­ние ле­кар­с­т­ва тре­бо­ва­лось пять дней!

Ходжа Нас­ред­дин об­ра­тил­ся к эми­ру:

— Мо­жет быть, прес­вет­ло­му вла­ды­ке бла­го­угод­но бу­дет по­ру­чить даль­ней­шее ле­че­ние но­вой на­лож­ни­цы не мне, а ве­ли­ко­му ви­зи­рю Бах­ти­яру? Пусть он поп­ро­бу­ет вы­ле­чить ее, но толь­ко я тог­да не ру­ча­юсь за ее жизнь.

— Что ты, что ты, Гус­сейн Гус­лия! — ис­пу­гал­ся эмир. — Бах­ти­яр ни­че­го не по­ни­ма­ет в бо­лез­нях, да и во­об­ще не очень кре­пок умом, о чем мы с то­бой уже го­во­ри­ли, ког­да я пред­ла­гал те­бе за­нять дол­ж­ность ве­ли­ко­го ви­зи­ря.

По все­му те­лу ве­ли­ко­го ви­зи­ря прош­ла мед­лен­ная су­до­ро­га; он ус­т­ре­мил на Ход­жу Нас­ред­ди­на взгляд, пол­ный не­уто­ли­мой зло­бы.

— Иди и зай­мись при­го­тов­ле­ни­ем ле­кар­с­т­ва, — за­кон­чил эмир. — Но пять дней — это очень дол­го, Гус­сейн Гус­лия. Мо­жет быть, ты су­ме­ешь уп­ра­вить­ся по­быс­т­рее, ибо нам не тер­пит­ся уви­дать те­бя глав­ным ев­ну­хом.

— Ве­ли­кий вла­ды­ка, мне и са­мо­му не тер­пит­ся! — вос­к­лик­нул Ход­жа Нас­ред­дин. — Я пос­та­ра­юсь уп­ра­вить­ся по­быс­т­рее.

Пятясь и от­ве­ши­вая бес­чис­лен­ные пок­ло­ны, он уда­лил­ся. Бах­ти­яр про­во­дил его взгля­дом, в ко­то­ром скво­зи­ло яв­ное со­жа­ле­ние, что враг и со­пер­ник ухо­дит, не по­те­ряв ни­че­го про­тив преж­не­го ве­са.

«О змея, о ко­вар­ная ги­ена! — ду­мал Ход­жа Нас­ред­дин, пос­к­ри­пы­вая зу­ба­ми от ярос­ти. — Но ты опоз­дал, Бах­ти­яр, те­перь ты ни­че­го не ус­пе­ешь сде­лать со мной, ибо я знаю то, что хо­тел уз­нать: все вхо­ды, пе­ре­хо­ды и вы­хо­ды в эмир­с­ком га­ре­ме! О моя дра­го­цен­ная Гюль­д­жан, ты ухит­ри­лась за­бо­леть как раз вов­ре­мя и сво­ей бо­лез­нью спас­ла Ход­жу Нас­ред­ди­на от но­жей двор­цо­во­го ле­ка­ря. Впро­чем, спра­вед­ли­во бу­дет ска­зать, что хло­по­та­ла ты о се­бе!»

Он нап­ра­вил­ся в свою баш­ню. У ее под­но­жия в те­ни си­де­ли страж­ни­ки и иг­ра­ли в кос­ти; один из них, вко­нец уже про­иг­рав­ший­ся, сни­мал са­по­ги, что­бы пос­та­вить на кон. Бы­ло очень жар­ко, но в баш­не, за тол­с­ты­ми сте­на­ми, ца­ри­ла сы­рая прох­ла­да. Под­ни­ма­ясь по уз­кой ка­мен­ной лес­т­ни­це, Ход­жа Нас­ред­дин про­шел ми­мо сво­ей две­ри, пря­мо в вер­х­нюю ком­на­ту, где со­дер­жал­ся баг­дад­с­кий муд­рец.

Старик за вре­мя сво­его пле­на не­обы­чай­но об­рос, об­лик его стал ди­ким. Гла­за его свер­ка­ли из-под на­вис­ших бро­вей. Он встре­тил Ход­жу Нас­ред­ди­на прок­ля­ти­ями:

— Дол­го ли ты бу­дешь дер­жать ме­ня вза­пер­ти, о сын гре­ха, да упа­дет ка­мень на твою го­ло­ву и вый­дет в по­дош­ву! О гнус­ный плут и об­ман­щик, прис­во­ив­ший се­бе мое имя, мой ха­лат, мою чал­му и мой по­яс, да прог­ры­зут те­бя за­жи­во мо­гиль­ные чер­ви, да ис­то­чат они твой же­лу­док и твою пе­чень!..

Ходжа Нас­ред­дин при­вык и не оби­жал­ся:

— Поч­тен­ный Гус­сейн Гус­лия, на се­год­ня я при­ду­мал для те­бя но­вую пыт­ку, а имен­но: сдав­ли­ва­ние тво­ей го­ло­вы с по­мощью ве­ре­воч­ной пет­ли и пал­ки. Вни­зу си­дят страж­ни­ки, ты дол­жен кри­чать так, что­бы они слы­ша­ли.

Старик по­до­шел к за­ре­ше­чен­но­му ок­ну и на­чал кри­чать скуч­ным го­ло­сом:

— О все­мо­гу­щий ал­лах! О, му­че­ния мои нес­тер­пи­мы! О, не сдав­ли­вай мне го­ло­ву с по­мощью ве­ре­воч­ной пет­ли и пал­ки! О, луч­ше смерть, чем та­кие му­ки!

— По­дож­ди, поч­тен­ный Гус­сейн Гус­лия, — ос­та­но­вил его Ход­жа Нас­ред­дин. — Ты кри­чишь ле­ни­во и без вся­ко­го стра­да­ния, а страж­ни­ки, не за­бы­вай, чрез­вы­чай­но опыт­ны в по­доб­ных де­лах. Ес­ли они в тво­их кри­ках уло­вят прит­вор­с­т­во и до­не­сут Ар­с­лан­бе­ку, тог­да ты по­па­дешь в ру­ки нас­то­яще­го па­ла­ча. Так луч­ше про­яви дол­ж­ное усер­дие сей­час. Вот я по­ка­жу те­бе, как нуж­но кри­чать.

Ходжа Нас­ред­дин по­до­шел к ок­ну, наб­рал пол­ную грудь воз­ду­ха и вдруг за­во­пил так, что ста­рик, зат­к­нув уши, ша­рах­нул­ся в сто­ро­ну.

— О по­то­мок не­чес­ти­вых! — вос­к­лик­нул он. — Да где же мне взять та­кую глот­ку, что­бы кри­ки мои бы­ли слыш­ны на дру­гом кон­це го­ро­да!

— Это для те­бя един­с­т­вен­ный спо­соб из­бег­нуть рук па­ла­ча, — воз­ра­зил Ход­жа Нас­ред­дин.

Старику приш­лось под­на­ту­жить­ся. Он кри­чал и во­пил столь го­рес­т­но, что страж­ни­ки у под­но­жия баш­ни прер­ва­ли на вре­мя иг­ру и слу­ша­ли с упо­ени­ем.

После это­го ста­рик дол­го не мог от­каш­лять­ся и от­ды­шать­ся.

— Ох! — го­во­рил он. — Раз­ве мож­но за­да­вать та­кую ра­бо­ту мо­ей ста­рой гор­та­ни! Ну, до­во­лен ли ты се­год­ня мо­ими воп­ля­ми, през­рен­ный обор­ва­нец, да по­се­тит те­бя Аз­ра­ил?!

— Впол­не до­во­лен, — от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин. — И вот сей­час, муд­рей­ший Гус­сейн Гус­лия, ты по­лу­чишь наг­ра­ду за свое усер­дие.

Он вы­та­щил ко­шель­ки, по­жа­ло­ван­ные эми­ром, вы­сы­пал день­ги на под­нос и раз­де­лил на две рав­ные час­ти.

Старик не пе­рес­та­вал ру­гать­ся и прок­ли­нать.

— За что ты ру­га­ешь ме­ня? — спо­кой­но ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин. — Раз­ве я опо­зо­рил чем-ни­будь имя Гус­сей­на Гус­лия? Или ос­ра­мил его уче­ность? Вот день­ги, ви­дишь? Эмир дал их Гус­сей­ну Гус­лия, зна­ме­ни­то­му звез­до­че­ту и ле­ка­рю, за то, что он вы­ле­чил де­вуш­ку из га­ре­ма.

— Ты вы­ле­чил де­вуш­ку? — Ста­рик за­дох­нул­ся. — Но что ты по­ни­ма­ешь в бо­лез­нях, ты, не­веж­да, плут и го­лод­ра­нец!

— Я ни­че­го не по­ни­маю в бо­лез­нях, за­то по­ни­маю в де­вуш­ках, — от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин. — И бу­дет спра­вед­ли­во по­это­му раз­де­лить эмир­с­кий по­да­рок по­по­лам — те­бе за то, что ты по­ни­ма­ешь, а мне за то, в чем по­ни­маю я. Кро­ме то­го, дол­жен ска­зать те­бе, Гус­сейн Гус­лия, что я ле­чил ее не как-ни­будь, но ис­сле­до­вав пред­ва­ри­тель­но рас­по­ло­же­ние звезд. Вче­ра ночью я уви­дел, что звез­ды Сад-ад-Су­уд сов­па­ли со звез­да­ми Сад-ад-Ах­бия, в то вре­мя как соз­вез­дие Скор­пи­она об­ра­ти­лось к соз­вез­дию Ко­зе­ро­га.

— Что? — зак­ри­чал ста­рик и в не­го­до­ва­нии при­нял­ся бе­гать по ком­на­те. — О не­веж­да, дос­той­ный лишь по­го­нять ос­лов. Ты не зна­ешь да­же то­го, что звез­ды Сад-ад-Су­уд не мо­гут сов­пасть со звез­да­ми Сад-аль-Ах­бия, ибо и те и дру­гие на­хо­дят­ся в од­ном соз­вез­дии! И как ты мог уви­деть в это вре­мя го­да соз­вез­дие Скор­пи­она? Я сам всю ночь смот­рел на не­бо, там сов­па­да­ли звез­ды Сад-Бу­ла и Ас-Си­мак, в то вре­мя как Аль-Джах­ба опус­ка­лась, ты слы­шишь, не­веж­да! Ни­ка­ко­го Скор­пи­она там нет сей­час!.. Ты пе­ре­пу­тал, о по­гон­щик ос­лов, взяв­ший­ся не за свое де­ло, ты при­нял за Скор­пи­она звез­ды Аль-Ха­ка, ко­то­рые про­ти­вос­то­ят сей­час звез­дам Аль-Бу­тейн!..

g30

Негодуя и об­ли­чая Ход­жу Нас­ред­ди­на в не­ве­жес­т­ве, он дол­го го­во­рил об ис­тин­ном рас­по­ло­же­нии звезд. Ход­жа Нас­ред­дин слу­шал вни­ма­тель­но, ста­ра­ясь за­пом­нить каж­дое сло­во, да­бы по­том не оши­бить­ся, раз­го­ва­ри­вая с эми­ром в при­сут­с­т­вии муд­ре­цов.

— О не­веж­да, сын не­веж­ды, внук и прав­нук не­веж­ды! — про­дол­жал ста­рик. — Ты да­же не зна­ешь, что сей­час, в де­вят­над­ца­тое сто­яние лу­ны, име­ну­емое Аш-Шу­ала и при­хо­дя­ще­еся на знак Стрель­ца, че­ло­ве­чес­кие судь­бы оп­ре­де­ля­ют­ся толь­ко звез­да­ми это­го зна­ка и ни­ка­ки­ми дру­ги­ми, о чем яс­но ска­за­но в кни­ге муд­рей­ше­го Ши­хаб-ад-ди­на Мах­му­да ибн-Ка­рад­жи…

«Шихаб-ад-дина Мах­му­да ибн-Ка­рад­жи, — за­по­ми­нал Ход­жа Нас­ред­дин. — Зав­т­ра же в при­сут­с­т­вии эми­ра ули­чу бо­ро­да­то­го муд­ре­ца в нез­на­нии этой кни­ги, да­бы все­лить в его сер­д­це спа­си­тель­ный страх пе­ред мо­ей уче­нос­тью…»

Глава тридцатая

В до­ме у рос­тов­щи­ка Джа­фа­ра сто­яли две­над­цать за­пе­ча­тан­ных гор­ш­ков, пол­ных зо­ло­та, ему же хо­те­лось иметь неп­ре­мен­но двад­цать. Но судь­ба, слов­но бы на­роч­но, с целью пре­дос­те­речь не­опыт­ных и до­вер­чи­вых прос­та­ков, от­ме­ти­ла Джа­фа­ра пе­чатью не­обык­но­вен­но­го шель­мов­с­т­ва: ему при­хо­ди­лось упот­реб­лять мно­го уси­лий, что­бы зав­лечь в свои се­ти но­вую жер­т­ву; гор­ш­ки его на­пол­ня­лись мед­лен­нее, чем он бы хо­тел. «Ах, ес­ли бы я мог из­ба­вить­ся от мо­его урод­с­т­ва! — меч­тал он. — Тог­да лю­ди не раз­бе­га­лись бы, за­ви­дев ме­ня, от­но­си­лись бы ко мне с до­ве­ри­ем и не по­доз­ре­ва­ли ко­вар­с­т­ва в мо­их ре­чах. И мне тог­да бы­ло бы мно­го лег­че об­ма­ны­вать, и мои до­хо­ды ум­но­жи­лись бы нес­рав­нен­но».

Когда по го­ро­ду раз­нес­ся слух, что но­вый эмир­с­кий муд­рец Гус­сейн Гус­лия про­явил не­обы­чай­ное ис­кус­ство в ис­це­ле­нии бо­лез­ней, рос­тов­щик Джа­фар, зах­ва­тив кор­зи­ну с бо­га­ты­ми по­дар­ка­ми, явил­ся во дво­рец к Ар­с­лан­бе­ку.

Арсланбек, заг­ля­нув в кор­зи­ну, вы­ра­зил пол­ную го­тов­ность ус­лу­жить:

— Ты при­шел как раз вов­ре­мя, поч­тен­ный Джа­фар. Наш по­ве­ли­тель пре­бы­ва­ет се­год­ня в счас­т­ли­вом рас­по­ло­же­нии ду­ха, я на­де­юсь, что он не от­ка­жет те­бе.

Эмир выс­лу­шал рос­тов­щи­ка, при­нял по­да­рок, зо­ло­тую шах­мат­ную дос­ку с бе­лы­ми по­ля­ми из сло­но­вой кос­ти, и при­ка­зал поз­вать муд­ре­ца.

— Гус­сейн Гус­лия, — ска­зал он, ког­да Ход­жа Нас­ред­дин прек­ло­нил ко­ле­ни пе­ред ним. — Вот этот че­ло­век, рос­тов­щик Джа­фар, — наш пре­дан­ный раб, име­ющий зас­лу­ги пе­ред на­ми. По­ве­ле­ва­ем те­бе не­мед­лен­но ис­це­лить его от гор­ба, хро­мо­ты, бель­ма и про­чих уродств.

И эмир от­вер­нул­ся в знак то­го, что не же­ла­ет слы­шать ни­ка­ких воз­ра­же­ний. Ход­же Нас­ред­ди­ну ос­та­ва­лось толь­ко пок­ло­нить­ся и вый­ти. Сле­дом вы­полз рос­тов­щик, вла­ча, по­доб­но че­ре­па­хе, свой горб.

— Пой­дем же ско­рее, о муд­рей­ший Гус­сейн Гус­лия! — го­во­рил он, не уз­на­вая под фаль­ши­вой бо­ро­дой Ход­жу Нас­ред­ди­на. — Пой­дем ско­рее, сол­н­це еще не заш­ло, и я ус­пею ис­це­лить­ся до но­чи… Ты ведь слы­шал — эмир при­ка­зал те­бе не­мед­лен­но ис­це­лить ме­ня!

Ходжа Нас­ред­дин прок­ли­нал в ду­ше и рос­тов­щи­ка, и эми­ра, и са­мо­го се­бя за то, что пе­ре­усер­д­с­т­во­вал в пре­воз­не­се­нии сво­ей муд­рос­ти. Ну как он вы­пу­та­ет­ся те­перь из это­го де­ла? Рос­тов­щик дер­гал Ход­жу Нас­ред­ди­на за ру­кав, по­нуж­дая при­ба­вить ша­гу. Ули­цы бы­ли пус­тын­ны, но­ги Ход­жи Нас­ред­ди­на уто­па­ли в го­ря­чей пы­ли. Он шел и ду­мал: «Ну как я те­перь вы­пу­та­юсь? — Вдруг он ос­та­но­вил­ся. — Ка­жет­ся, мне приш­ло вре­мя сдер­жать мою клят­ву! — В од­но мгно­ве­ние он все рас­счи­тал и взве­сил. — Да, вре­мя приш­ло! Рос­тов­щик, о без­жа­лос­т­ный ис­тя­за­тель бед­ня­ков, се­год­ня ты бу­дешь утоп­лен!» Он от­вер­нул­ся, что­бы рос­тов­щик не за­ме­тил блес­ка в его чер­ных гла­зах.

Они свер­ну­ли в пе­ре­улок, где кру­тил по до­ро­ге ве­тер, взме­тая пыль­ные смер­чи. Рос­тов­щик от­к­рыл пе­ред Ход­жой Нас­ред­ди­ном ка­лит­ку сво­его до­ма. В глу­би­не дво­ра за ни­зень­ким за­бо­ром, от­де­ляв­шим жен­с­кую по­ло­ви­ну, Ход­жа Нас­ред­дин за­ме­тил сквозь лис­т­ву ка­кое-то дви­же­ние, уло­вил ти­хий ше­пот и смех. То бы­ли же­ны и на­лож­ни­цы, ра­до­вав­ши­еся при­хо­ду гос­тя: иных раз­в­ле­че­ний они не зна­ли в сво­ем пле­ну. Рос­тов­щик при­ос­та­но­вил­ся, гроз­но пос­мот­рел — и все за­тих­ло… «Я ос­во­бо­жу вас се­год­ня, прек­рас­ные плен­ни­цы!» — по­ду­мал Ход­жа Нас­ред­дин.

Комната, в ко­то­рую при­вел его рос­тов­щик, не име­ла окон, а дверь за­пи­ра­лась тре­мя зам­ка­ми и еще ка­ки­ми-то за­со­ва­ми, тай­на ко­то­рых бы­ла из­вес­т­на толь­ко хо­зя­ину. Он дол­го во­зил­ся, зве­ня от­мыч­ка­ми, преж­де чем за­со­вы упа­ли и дверь от­к­ры­лась. Имен­но здесь хра­ни­лись гор­ш­ки, здесь же рос­тов­щик спал на дос­ках, прик­ры­вав­ших вход в под­зе­мелье.

— Раз­день­ся! — при­ка­зал Ход­жа Нас­ред­дин. Рос­тов­щик сбро­сил одеж­ду. На­го­та его бы­ла не­опи­су­емо бе­зоб­раз­на. Ход­жа Нас­ред­дин зак­рыл дверь и на­чал тво­рить зак­ли­на­ния.

Тем вре­ме­нем во дво­ре соб­ра­лись мно­го­чис­лен­ные род­с­т­вен­ни­ки Джа­фа­ра. Мно­гие из них бы­ли дол­ж­ны ему и на­де­ялись, что се­год­ня на ра­дос­тях он прос­тит дол­ги. Нап­рас­но они на­де­ялись: рос­тов­щик слы­шал че­рез зак­ры­тую дверь го­ло­са сво­их дол­ж­ни­ков и злоб­но ус­ме­хал­ся в ду­ше. «Я ска­жу им се­год­ня, что про­щаю дол­ги, — ду­мал он, — но рас­пи­сок я им не вер­ну, рас­пис­ки ос­та­нут­ся у ме­ня. И они, ус­по­ко­ив­шись, нач­нут бес­печ­ную жизнь, а я ни­че­го не ска­жу, я бу­ду мол­чать, но втай­не все вре­мя под­с­чи­ты­вать. И ког­да на каж­дую тань­га дол­га на­рас­тет еще де­сять тань­га и сум­ма дол­га пре­вы­сит сто­имость до­мов, са­дов и ви­ног­рад­ни­ков, при­над­ле­жа­щих ны­не мо­им дол­ж­ни­кам, я по­зо­ву судью, от­ка­жусь от сво­его обе­ща­ния, предъ­яв­лю рас­пис­ки, про­дам все их иму­щес­т­во, ос­тав­лю их ни­щи­ми и на­пол­ню зо­ло­том еще один гор­шок!» Так он меч­тал, сне­да­емый не­уто­ли­мым ко­рыс­то­лю­би­ем.

— Встань и одень­ся! — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин. — Сей­час мы пой­дем к во­до­ему свя­то­го Ах­ме­да, и ты оку­нешь­ся в его свя­щен­ные во­ды. Это не­об­хо­ди­мо для тво­его ис­це­ле­ния.

— Во­до­ем свя­то­го Ах­ме­да! — ис­пу­ган­но вос­к­лик­нул рос­тов­щик. — Я уже то­нул од­наж­ды в его во­дах. За­пом­ни, о муд­рей­ший Гус­сейн Гус­лия, что пла­вать я не умею.

— Ты дол­жен на пу­ти к во­до­ему бес­п­ре­рыв­но чи­тать мо­лит­вы, — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин. — И ты не дол­жен ду­мать о зем­ных ве­щах. Кро­ме то­го, ты возь­мешь ко­ше­лек с зо­ло­том и каж­до­му встреч­но­му бу­дешь да­рить зо­ло­тую мо­не­ту.

Ростовщик сто­нал и охал, но вы­пол­нил все в точ­нос­ти. На пу­ти встре­ча­лись ему раз­ные лю­ди — ре­мес­лен­ни­ки, ни­щие; ме­ня­ясь в ли­це, он каж­до­му да­рил зо­ло­тую мо­не­ту. Сза­ди шли мно­го­чис­лен­ные род­с­т­вен­ни­ки. Ход­жа Нас­ред­дин на­роч­но поз­вал их пос­мот­реть, да­бы из­бег­нуть впос­лед­с­т­вии об­ви­не­ния в пред­на­ме­рен­ном утоп­ле­нии рос­тов­щи­ка.

Солнце опус­ка­лось за кров­ли, де­ревья нак­ры­ли во­до­ем сво­ей тенью, зве­не­ли ко­ма­ры. Джа­фар вто­рич­но раз­дел­ся, по­до­шел к во­де.

— Здесь очень глу­бо­ко, — ска­зал он жа­лоб­но. — Гус­сейн Гус­лия, ты не за­был: ведь я не умею пла­вать.

Родственники наб­лю­да­ли в без­мол­вии. Рос­тов­щик, прик­ры­вая ла­донью свой срам и бо­яз­ли­во под­жи­ма­ясь, обо­шел вок­руг во­до­ема, вы­би­рая мес­то по­мель­че.

Но вот Джа­фар при­сел на кор­точ­ки и, дер­жась за на­вис­шие кус­ты, опас­ли­во поп­ро­бо­вал во­ду но­гой.

— Хо­лод­но, — по­жа­ло­вал­ся он; гла­за его ок­руг­ли­лись.

— Ты слиш­ком мед­лишь, — от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин, ста­ра­ясь не смот­реть на рос­тов­щи­ка, что­бы не до­пус­тить к сво­ему сер­д­цу неп­ра­вед­ной жа­лос­ти. Но он вспом­нил стра­да­ния бед­ня­ков, ра­зо­рен­ных Джа­фа­ром, за­пек­ши­еся гу­бы боль­но­го ре­бен­ка, вспом­нил сле­зы ста­ро­го Ни­яза; ли­цо Ход­жи Нас­ред­ди­на за­го­ре­лось от гне­ва, он сме­ло и от­к­ры­то пос­мот­рел рос­тов­щи­ку пря­мо в гла­за.

— Ты слиш­ком мед­лишь! — пов­то­рил он. — Ес­ли ты хо­чешь ис­це­лить­ся, то по­ле­зай.

Ростовщик по­лез. Он лез очень мед­лен­но, и ког­да его но­ги бы­ли по ко­ле­но в во­де, то жи­во­том он все еще ле­жал на бе­ре­гу. На­ко­нец — вып­ря­мил­ся. Глу­би­на сра­зу же у бе­ре­га бы­ла по по­яс ему. Вско­лых­ну­лись во­до­рос­ли, ще­ко­ча хо­лод­ны­ми при­кос­но­ве­ни­ями его те­ло. Зяб­ко по­ше­ве­ли­вая ло­пат­ка­ми, он шаг­нул впе­ред и ог­ля­нул­ся. Сде­лал еще один шаг и ог­ля­нул­ся. В гла­зах его мож­но бы­ло про­честь не­мую моль­бу. Ход­жа Нас­ред­дин не внял этой моль­бе. По­жа­леть рос­тов­щи­ка зна­чи­ло бы об­речь на даль­ней­шие стра­да­ния ты­ся­чи бед­ня­ков.

Вода пок­ры­ла горб рос­тов­щи­ка, но Ход­жа Нас­ред­дин не­умо­ли­мо за­го­нял рос­тов­щи­ка все даль­ше в глу­би­ну.

— Еще, еще… Пусть во­да кос­нет­ся тво­их ушей, ина­че я не бе­русь ис­це­лять. Ну, иди же сме­лее, поч­тен­ный Джа­фар! Сме­лее! Шаг­ни еще! Ну еще нем­но­го!

— Элп! — вдруг ска­зал рос­тов­щик и ушел под во­ду с го­ло­вой.

— Элп! — пов­то­рил он, по­ка­зы­ва­ясь че­рез се­кун­ду на по­вер­х­нос­ти.

— Он то­нет! Он то­нет! — зак­ри­ча­ли род­с­т­вен­ни­ки. Под­ня­лась су­ма­то­ха и тол­кот­ня, рос­тов­щи­ку про­тя­ги­ва­ли ру­ки, пал­ки; од­ни хо­те­ли по­мочь ему от чис­то­го сер­д­ца, дру­гие ста­ра­лись толь­ко для ви­да.

Ходжа Нас­ред­дин сра­зу оп­ре­де­лил, кто из этих лю­дей и сколь­ко дол­жен. Сам он бе­гал, кри­чал и хло­по­тал боль­ше всех:

— Да­вай! Ну да­вай же ру­ку, поч­тен­ный Джа­фар! Ты слы­шишь, да­вай ру­ку! Да­вай!

— Да­вай! Да­вай! — хо­ром вто­ри­ли род­с­т­вен­ни­ки.

Ростовщик про­дол­жал мол­ча ны­рять, по­ка­зы­ва­ясь на по­вер­х­нос­ти все ре­же и ре­же. И здесь, в этих свя­щен­ных во­дах, он на­шел бы свой ко­нец, ес­ли бы не при­бе­жал от­ку­да-то бо­сой во­до­нос с пус­тым бур­дю­ком за спи­ной.

— Ба! — вос­к­лик­нул он, уви­дев то­ну­ще­го. — Да ведь это рос­тов­щик Джа­фар!

И, не раз­ду­мы­вая, пря­мо как был, в одеж­де, он прыг­нул в во­ду, про­тя­нул ру­ку, от­ры­вис­то крик­нув:

— На!

Ростовщик уце­пил­ся и был бла­го­по­луч­но вы­та­щен.

Пока он, ле­жа на бе­ре­гу, при­хо­дил в се­бя, во­до­нос сло­во­охот­ли­во по­яс­нял род­с­т­вен­ни­кам:

— Вы неп­ра­виль­но спа­са­ли его. Вы кри­ча­ли «да­вай», в то вре­мя как нуж­но бы­ло кри­чать ему «на»! Вы зна­ете, ко­неч­но, что поч­тен­ный Джа­фар уже то­нул од­наж­ды в этом свя­щен­ном во­до­еме и был спа­сен ка­ким-то че­ло­ве­ком, про­ез­жав­шим ми­мо на се­ром иша­ке. Этот че­ло­век при­ме­нил для спа­се­ния рос­тов­щи­ка имен­но та­кой спо­соб, а я — за­пом­нил. Се­год­ня эта на­ука мне при­го­ди­лась…

Ходжа Нас­ред­дин слу­шал, ку­сая гу­бы. Вы­хо­ди­ло так, что он спас рос­тов­щи­ка дваж­ды — один раз сво­ими ру­ка­ми и вто­рой — ру­ка­ми во­до­но­са. «Нет, я все-та­ки утоп­лю его, хо­тя бы мне приш­лось для это­го про­жить в Бу­ха­ре еще це­лый год», — ду­мал он. Тем вре­ме­нем рос­тов­щик от­ды­шал­ся и на­чал свар­ли­во кри­чать:

— О Гус­сейн Гус­лия, ты взял­ся ис­це­лить ме­ня, а вмес­то это­го чуть не уто­пил ме­ня! Кля­нусь ал­ла­хом, — ни­ког­да боль­ше я не по­дой­ду к это­му во­до­ему бли­же чем на сто ша­гов! И ка­кой же ты муд­рец, Гус­сейн Гус­лия, ес­ли не зна­ешь, как нуж­но спа­сать лю­дей из во­ды, прос­той во­до­нос пре­вос­хо­дит те­бя сво­им ра­зу­мом! По­дай­те мой ха­лат и мою чал­му; идем, Гус­сейн Гус­лия, уже тем­не­ет, а нам нуж­но за­вер­шить на­ча­тое. Во­до­нос! — до­ба­вил рос­тов­щик, под­ни­ма­ясь. — Не за­будь, что срок тво­ему дол­гу ис­те­ка­ет че­рез не­де­лю. Но я хо­чу наг­ра­дить те­бя и по­это­му про­щаю те­бе по­ло­ви­ну… то есть я хо­тел ска­зать — чет­верть… нет, од­ну де­ся­тую часть тво­его дол­га. Это впол­не дос­та­точ­ная наг­ра­да, ибо я мог бы вып­лыть сам, без тво­ей по­мо­щи.

— О поч­тен­ный Джа­фар, — роб­ко ска­зал во­до­нос. — Ты не вып­лыл бы без мо­ей по­мо­щи. Прос­ти мне хо­тя бы чет­верть мо­его дол­га.

— Ага! Зна­чит, ты спа­сал ме­ня с ко­рыс­т­ны­ми це­ля­ми! — зак­ри­чал рос­тов­щик. — Зна­чит, в те­бе го­во­ри­ли не чув­с­т­ва доб­ро­го му­суль­ма­ни­на, но од­но лишь ко­рыс­то­лю­бие! За это, во­до­нос, ты под­ле­жишь на­ка­за­нию. Из тво­его дол­га я ни­че­го не про­щаю те­бе!

Водонос, по­ну­рясь, ото­шел. Ход­жа Нас­ред­дин с жа­лос­тью пос­мот­рел на не­го, по­том — с не­на­вис­тью и през­ре­ни­ем — на Джа­фа­ра.

— Гус­сейн Гус­лия, идем ско­рее, — то­ро­пил рос­тов­щик. — О чем ты шеп­чешь­ся там с этим ко­рыс­то­лю­би­вым во­до­но­сом?

— По­дож­ди, — от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин. — Ты за­был, что дол­жен да­рить каж­до­му встреч­но­му зо­ло­тую мо­не­ту. По­че­му ты ни­че­го не дал во­до­но­су?

— О, го­ре мне, о ра­зо­ре­ние! — вос­к­лик­нул рос­тов­щик. — Это­му през­рен­но­му ко­рыс­то­люб­цу я дол­жен еще да­вать день­ги! — Он раз­вя­зал ко­ше­лек, швыр­нул мо­не­ту. — Пусть это бу­дет пос­лед­няя. Уже стем­не­ло, и мы ни­ко­го не встре­тим на об­рат­ном пу­ти.

Но Ход­жа Нас­ред­дин не зря шеп­тал­ся о чем-то с во­до­но­сом.

Двинулись в об­рат­ный путь — впе­ре­ди рос­тов­щик, за ним — Ход­жа Нас­ред­дин, сза­ди — род­с­т­вен­ни­ки. Но не прош­ли они и пя­ти­де­ся­ти ша­гов, как нав­с­т­ре­чу им из пе­ре­ул­ка вы­шел во­до­нос, — тот са­мый, ко­то­ро­го они толь­ко что ос­та­ви­ли на бе­ре­гу.

Ростовщик от­вер­нул­ся, хо­тел прой­ти ми­мо. Ход­жа Нас­ред­дин стро­гим го­ло­сом ос­та­но­вил его:

— Не за­бы­вай, Джа­фар: каж­до­му встреч­но­му!

В ноч­ном воз­ду­хе про­нес­ся му­чи­тель­ный стон: это Джа­фар раз­вя­зы­вал ко­ше­лек.

Получив мо­не­ту, во­до­нос ис­чез в тем­но­те. Но че­рез пять­де­сят ша­гов — опять вы­шел нав­с­т­ре­чу. Рос­тов­щик по­бе­лел и зат­ряс­ся.

— Гус­сейн Гус­лия, — жа­лоб­но ска­зал он. — Пос­мот­ри, ведь это опять тот же са­мый…

— Каж­до­му встреч­но­му, — пов­то­рил Ход­жа Нас­ред­дин.

В ти­хом воз­ду­хе сно­ва проз­ву­чал стон. Это Джа­фар раз­вя­зы­вал ко­ше­лек.

Так бы­ло всю до­ро­гу. Во­до­нос че­рез каж­дые пять­де­сят ша­гов по­па­дал­ся нав­с­т­ре­чу. Он за­пы­хал­ся, ды­шал тя­же­ло и пре­ры­вис­то, по его ли­цу стру­ил­ся пот. Он ни­че­го не по­ни­мал в про­ис­хо­дя­щем. Он хва­тал мо­не­ту и ки­дал­ся оп­ро­метью в об­ход, что­бы че­рез ми­ну­ту опять выс­ко­чить от­ку­да-ни­будь из кус­тов на до­ро­гу.

Ростовщик, спа­сая свои день­ги, все убыс­т­рял и убыс­т­рял ша­ги, на­ко­нец ки­нул­ся бе­гом. Но раз­ве мог он со сво­ей хро­мо­той пе­рег­нать во­до­но­са, ко­то­рый, обе­зу­мев, мчал­ся как вихрь, пе­ре­ма­хи­вал че­рез за­бо­ры; он ухит­рил­ся выс­ко­чить нав­с­т­ре­чу рос­тов­щи­ку не ме­нее пят­над­ца­ти раз и, на­ко­нец, пе­ред са­мым до­мом, он спрыг­нул от­ку­да-то с кры­ши и за­го­ро­дил со­бою ка­лит­ку. По­лу­чив пос­лед­нюю мо­не­ту, он в из­не­мо­же­нии по­ва­лил­ся на зем­лю.

Ростовщик прос­ко­чил в ка­лит­ку. За ним во­шел Ход­жа Нас­ред­дин. Рос­тов­щик швыр­нул к его но­гам пус­той ко­ше­лек и зак­ри­чал в бе­шен­с­т­ве:

— Гус­сейн Гус­лия, мое ис­це­ле­ние об­хо­дит­ся мне слиш­ком до­ро­го! Я уже пот­ра­тил боль­ше трех ты­сяч тань­га на по­дар­ки, на ми­лос­ты­ню и на это­го прок­ля­то­го во­до­но­са!

— Ус­по­кой­ся! — от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин. — Че­рез пол­ча­са ты бу­дешь воз­наг­раж­ден. Пусть пос­ре­ди дво­ра заж­гут боль­шой кос­тер.

Пока слу­ги но­си­ли дро­ва и раз­жи­га­ли кос­тер, Ход­жа Нас­ред­дин ду­мал о том, как бы оду­ра­чить рос­тов­щи­ка и взва­лить на не­го всю ви­ну за не­удав­ше­еся ис­це­ле­ние. Раз­ные спо­со­бы при­хо­ди­ли ему в го­ло­ву, но он от­вер­гал их под­ряд, не приз­на­вая дос­той­ны­ми. Кос­тер меж­ду тем раз­го­рал­ся, язы­ки пла­ме­ни, слег­ка ко­леб­ле­мые вет­ром, под­ня­лись вы­со­ко, оза­рив баг­ря­ным блес­ком лис­т­ву ви­ног­рад­ни­ка.

— Раз­день­ся, Джа­фар, и триж­ды обой­ди вок­руг кос­т­ра, — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин. Он все еще не при­ду­мал дос­той­но­го спо­со­ба и вы­иг­ры­вал вре­мя. Ли­цо его бы­ло оза­бо­чен­ным.

Родственники наб­лю­да­ли в без­мол­вии. Рос­тов­щик хо­дил вок­руг кос­т­ра, слов­но обезь­яна на це­пи, бол­тая ру­ка­ми, сви­сав­ши­ми поч­ти до ко­лен.

Лицо Ход­жи Нас­ред­ди­на вдруг про­яс­ни­лось. Он об­лег­чен­но вздох­нул и, от­ки­нув­шись, рас­п­ра­вил пле­чи.

— Дай­те мне оде­яло! — ска­зал он звуч­ным го­ло­сом. — Джа­фар и все ос­таль­ные, по­дой­ди­те ко мне!

Он выс­т­ро­ил род­с­т­вен­ни­ков коль­цом, а рос­тов­щи­ка по­са­дил в се­ре­ди­не на зем­лю. По­том он об­ра­тил­ся к ним со сле­ду­ющи­ми сло­ва­ми:

— Сей­час я нак­рою Джа­фа­ра этим оде­ялом и проч­ту мо­лит­ву. А все вы, и Джа­фар в том чис­ле, дол­ж­ны, зак­рыв гла­за, пов­то­рять эту мо­лит­ву за мной. И ког­да я сни­му оде­яло, Джа­фар бу­дет уже ис­це­лен. Но я дол­жен пре­дуп­ре­дить вас об од­ном не­обы­чай­но важ­ном ус­ло­вии, и ес­ли кто-ни­будь на­ру­шит это ус­ло­вие, то Джа­фар ос­та­нет­ся не­ис­це­лен­ным. Слу­шай­те вни­ма­тель­но и за­по­ми­най­те.

Родственники мол­ча­ли, го­то­вые слу­шать и за­по­ми­нать.

— Ког­да вы бу­де­те пов­то­рять за мною сло­ва мо­лит­вы, — раз­дель­но и гром­ко ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин, — ни один из вас, ни тем бо­лее сам Джа­фар, не дол­жен ду­мать об обезь­яне! Ес­ли кто-ни­будь из вас нач­нет ду­мать о ней или, что еще ху­же, пред­с­тав­лять ее се­бе в сво­ем во­об­ра­же­нии — с хвос­том, крас­ным за­дом, от­в­ра­ти­тель­ной мор­дой и жел­ты­ми клы­ка­ми — тог­да, ко­неч­но, ни­ка­ко­го ис­це­ле­ния не бу­дет и не мо­жет быть, ибо свер­ше­ние бла­го­чес­ти­во­го де­ла не­сов­мес­ти­мо с мыс­ля­ми о столь гнус­ном су­щес­т­ве, как обезь­яна. Вы по­ня­ли ме­ня?

— По­ня­ли! — от­ве­ти­ли род­с­т­вен­ни­ки.

— Го­товь­ся, Джа­фар, зак­рой гла­за! — тор­жес­т­вен­но ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин, нак­ры­вая рос­тов­щи­ка оде­ялом. — Те­перь вы зак­рой­те гла­за, — об­ра­тил­ся он к род­с­т­вен­ни­кам. — И пом­ни­те мое ус­ло­вие: не ду­мать об обезь­яне.

Он про­из­нес на­рас­пев пер­вые сло­ва мо­лит­вы:

— Муд­рый ал­лах и все­ве­ду­щий, си­лою свя­щен­ных зна­ков Алиф, Лам, Мим и Ра нис­пош­ли ис­це­ле­ние нич­тож­но­му ра­бу тво­ему Джа­фа­ру.

— Муд­рый ал­лах и все­ве­ду­щий, — вто­рил раз­но­го­ло­сый хор род­с­т­вен­ни­ков.

И вот на ли­це од­но­го Ход­жа Нас­ред­дин за­ме­тил тре­во­гу и сму­ще­ние; вто­рой род­с­т­вен­ник на­чал каш­лять, тре­тий — пу­тать сло­ва, а чет­вер­тый — тряс­ти го­ло­вой, точ­но бы ста­ра­ясь отог­нать на­вяз­чи­вое ви­де­ние. А че­рез ми­ну­ту и сам Джа­фар бес­по­кой­но за­во­ро­чал­ся под оде­ялом: обезь­яна, от­в­ра­ти­тель­ная и не­вы­ра­зи­мо гнус­ная, с длин­ным хвос­том и жел­ты­ми клы­ка­ми, не­от­с­туп­но сто­яла пе­ред его ум­с­т­вен­ным взо­ром и да­же драз­ни­лась, по­ка­зы­вая ему по­пе­ре­мен­но то язык, то круг­лый крас­ный зад, то есть мес­та на­ибо­лее неп­ри­лич­ные для со­зер­ца­ния му­суль­ма­ни­на.

Ходжа Нас­ред­дин про­дол­жал гром­ко чи­тать мо­лит­ву, и вдруг ос­та­но­вил­ся, как бы прис­лу­ши­ва­ясь. За ним умол­к­ли род­с­т­вен­ни­ки, не­ко­то­рые по­пя­ти­лись. Джа­фар зас­к­ри­пел под оде­ялом зу­ба­ми, ибо его обезь­яна на­ча­ла про­де­лы­вать сов­сем уж неп­рис­той­ные шту­ки.

— Как! — гро­мо­вым го­ло­сом вос­к­лик­нул Ход­жа Нас­ред­дин. — О не­чес­тив­цы и бо­го­хуль­ни­ки! Вы на­ру­ши­ли мой зап­рет, вы ос­ме­ли­лись, чи­тая мо­лит­ву, ду­мать о том, о чем я зап­ре­тил вам ду­мать! — Он сор­вал оде­яло и на­пус­тил­ся на рос­тов­щи­ка: — За­чем ты поз­вал ме­ня! Те­перь я по­ни­маю, что ты не хо­тел ис­це­лять­ся! Ты хо­тел уни­зить мою муд­рость, те­бя по­ду­чи­ли мои вра­ги! Но бе­ре­гись, Джа­фар! Зав­т­ра же обо всем бу­дет из­вес­т­но эми­ру! Я рас­ска­жу ему, что ты, чи­тая мо­лит­ву, на­роч­но с бо­го­хуль­ны­ми це­ля­ми все вре­мя ду­мал об обезь­яне! Бе­ре­гись, Джа­фар, и вы все бе­ре­ги­тесь: это вам не прой­дет да­ром, вы зна­ете, ка­кое по­ла­га­ет­ся на­ка­за­ние за бо­го­хуль­с­т­во!

А так как за бо­го­хуль­с­т­во дей­с­т­ви­тель­но по­ла­га­лось очень тя­же­лое на­ка­за­ние, то все род­с­т­вен­ни­ки оце­пе­не­ли от ужа­са, а рос­тов­щик на­чал что-то ле­пе­тать, ста­ра­ясь оп­рав­дать­ся. Но Ход­жа Нас­ред­дин не слу­шал; он рез­ко по­вер­нул­ся и ушел, хлоп­нув ка­лит­кой…

Вскоре взош­ла лу­на, за­ли­ла всю Бу­ха­ру мяг­ким и теп­лым све­том. А в до­ме рос­тов­щи­ка до поз­д­ней но­чи слы­ша­лись кри­ки и брань: там раз­би­ра­лись, кто пер­вый по­ду­мал о обезь­яне…

Глава тридцать первая

Одурачив рос­тов­щи­ка, Ход­жа Нас­ред­дин от­п­ра­вил­ся во дво­рец.

Бухара за­сы­па­ла, окон­чив днев­ные тру­ды. Прох­лад­ный мрак сто­ял в пе­ре­ул­ках, под мос­та­ми звуч­но пе­ла во­да. Пах­ло сы­рой зем­лей, кое-где но­ги Ход­жи Нас­ред­ди­на разъ­ез­жа­лись по гря­зи: это зна­чи­ло, что здесь ра­бо­тал осо­бен­но усер­д­ный по­ли­валь­щик, обиль­но ув­лаж­нив­ший до­ро­гу, да­бы по­рыв ноч­но­го вет­ра не под­нял пы­ли и не пот­ре­во­жил сна ус­тав­ших лю­дей во дво­рах и на кры­шах. Са­ды, по­то­нув­шие в тем­но­те, ды­ша­ли по­верх за­бо­ров ноч­ной, бла­го­ухан­ной све­жес­тью. Да­ле­кие звез­ды под­ми­ги­ва­ли с вы­со­ты Ход­же Нас­ред­ди­ну, обе­ща­ли ему уда­чу. «Да! — пос­ме­ивал­ся он. — Мир ус­т­ро­ен все-та­ки неп­ло­хо для то­го, кто но­сит на пле­чах го­ло­ву, а не пус­той гор­шок!»

По пу­ти он за­вер­нул на ба­зар­ную пло­щадь, уви­дел яр­кие гос­теп­ри­им­ные ог­ни в чай­ха­не сво­его дру­га Али. Ход­жа Нас­ред­дин обог­нул чай­ха­ну, пос­ту­чал в дверь. Ему от­к­рыл сам хо­зя­ин. Они об­ня­лись, вош­ли в тем­ную ком­на­ту. За пе­ре­го­род­кой слы­ша­лись го­ло­са, смех, звон по­су­ды. Али за­пер дверь, за­жег коп­тил­ку.

— Все го­то­во, — со­об­щил он. — Я бу­ду ждать Гюль­д­жан в чай­ха­не. Куз­нец Юсуп при­го­то­вил ей бе­зо­пас­ное убе­жи­ще. Ишак день и ночь сто­ит осед­лан­ным, он здо­ров, ис­п­рав­но ку­ша­ет и очень рас­тол­с­тел.

— Спа­си­бо, Али. Не знаю, удас­т­ся ли мне ког­да-ни­будь от­б­ла­го­да­рить те­бя.

— Удас­т­ся, — ска­зал чай­хан­щик. — Те­бе, Ход­жа Нас­ред­дин, все уда­ет­ся, и не бу­дем боль­ше го­во­рить о бла­го­дар­нос­ти.

Они се­ли, на­ча­ли шеп­тать­ся. Чай­хан­щик по­ка­зал муж­с­кой ха­лат, при­го­тов­лен­ный для Гюль­д­жан, боль­шую чал­му, что­бы скрыть ее ко­сы.

Они до­го­во­ри­лись обо всем. Ход­жа Нас­ред­дин уже соб­рал­ся ухо­дить, ког­да ус­лы­шал за сте­ной зна­ко­мый го­лос. Это был го­лос ря­бо­го шпи­она. Ход­жа Нас­ред­дин при­от­к­рыл дверь, выг­ля­нул.

Рябой шпи­он, в бо­га­том ха­ла­те, в чал­ме, с фаль­ши­вой бо­род­кой на ли­це, си­дел в кру­гу прос­то­лю­ди­нов и важ­но раз­г­ла­голь­с­т­во­вал:

— Тот, кто все вре­мя вы­да­вал се­бя пе­ред ва­ми за Ход­жу Нас­ред­ди­на — вов­се не Ход­жа Нас­ред­дин, а прос­то са­моз­ва­нец. Нас­то­ящий Ход­жа Нас­ред­дин — это я! Но я дав­но от­рек­ся от всех мо­их заб­луж­де­ний, по­няв их ги­бель­ность и не­чес­ти­вость. И я, нас­то­ящий, под­лин­ный Ход­жа Нас­ред­дин, со­ве­тую вам всем пос­ле­до­вать мо­ему при­ме­ру. Я по­нял на­ко­нец, что ис­лам — это един­с­т­вен­ная пра­вед­ная ве­ра, по­нял, что наш ве­ли­кий, сол­н­це­по­доб­ный эмир дей­с­т­ви­тель­но яв­ля­ет­ся на­мес­т­ни­ком ал­ла­ха на зем­ле, что до­ка­зу­ет­ся его нес­рав­нен­ной муд­рос­тью, его бла­го­чес­ти­ем и ми­ло­сер­ди­ем. Это го­во­рю вам я, под­лин­ный и нас­то­ящий Ход­жа Нас­ред­дин!

— Эге! — ти­хонь­ко ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин, под­тол­к­нув лок­тем чай­хан­щи­ка. — На ка­кие шту­ки они пус­ти­лись, ду­мая, что ме­ня нет в го­ро­де. При­дет­ся на­пом­нить им о се­бе. Али, я ос­тав­лю по­ка у те­бя свою фаль­ши­вую бо­ро­ду, пар­чо­вый ха­лат и чал­му, а ты дай мне ка­кую-ни­будь ве­тошь.

Чайханщик по­дал ему ха­лат, дав­но уж слу­жив­ший под­с­тил­кой, — гряз­ный, рва­ный и пол­ный блох.

— Ты их на­роч­но раз­во­дишь? — спро­сил Ход­жа Нас­ред­дин, на­тя­ги­вая ха­лат. — Ты, на­вер­ное, со­би­ра­ешь­ся от­к­рыть тор­гов­лю бло­ши­ным мя­сом. Но бло­хи съедят те­бя рань­ше, Али.

С эти­ми сло­ва­ми он вы­шел на ули­цу. Чай­хан­щик вер­нул­ся к сво­им гос­тям, не­тер­пе­ли­во ожи­дая, что про­изой­дет даль­ше. Ждать ему приш­лось не­дол­го. Из пе­ре­ул­ка вы­шел Ход­жа Нас­ред­дин — утом­лен­ной по­ход­кой че­ло­ве­ка, ос­та­вив­ше­го за со­бой це­лый день пу­ти. Он под­нял­ся в чай­ха­ну, сел в те­ни, пот­ре­бо­вал чаю. Ник­то не об­ра­щал вни­ма­ния на Ход­жу Нас­ред­ди­на: ма­ло ли раз­ных лю­дей хо­дит по бу­хар­с­ким до­ро­гам? Ря­бой шпи­он про­дол­жал:

— Заб­луж­де­ния мои бы­ли не­ис­чис­ли­мы, но те­перь я, Ход­жа Нас­ред­дин, рас­ка­ял­ся и дал клят­ву быть всег­да бла­го­чес­ти­вым, вы­пол­нять все пред­пи­са­ния ис­ла­ма, по­ви­но­вать­ся эми­ру, его ви­зи­рям, его уп­ра­ви­те­лям и страж­ни­кам. С тех пор я об­рел по­кой и бла­жен­с­т­во и при­ум­но­жил сос­то­яние; рань­ше я был през­рен­ным бро­дя­гой, а те­перь жи­ву, как по­ла­га­ет­ся жить вся­ко­му доб­ро­му му­суль­ма­ни­ну.

Какой-то по­гон­щик с плетью за по­ясом поч­ти­тель­но про­тя­нул ря­бо­му шпи­ону пи­алу с ча­ем:

— Я при­ехал в Бу­ха­ру из Ко­кан­да, о нес­рав­нен­ный Ход­жа Нас­ред­дин. Я мно­го слы­шал о тво­ей муд­рос­ти, но я ни­ког­да в жиз­ни не ду­мал, что мне при­дет­ся встре­тить­ся с то­бой и да­же раз­го­ва­ри­вать. Те­перь я бу­ду рас­ска­зы­вать всем о встре­че с то­бой и пе­ре­да­вать твои сло­ва.

— Вот, вот! — ря­бой шпи­он одоб­ри­тель­но кив­нул. — Рас­ска­зы­вай всем, что Ход­жа Нас­ред­дин ис­п­ра­вил­ся, от­рек­ся от сво­их заб­луж­де­ний, те­перь он бла­го­чес­ти­вый му­суль­ма­нин, вер­ный раб ве­ли­ко­го эми­ра. Пусть все зна­ют об этом.

— У ме­ня есть к те­бе воп­рос, о нес­рав­нен­ный Ход­жа Нас­ред­дин, — про­дол­жал по­гон­щик. — Я бла­го­чес­ти­вый му­суль­ма­нин и не хо­чу на­ру­шать за­ко­на да­же по не­ве­де­нию, меж­ду тем я не знаю, как нуж­но пос­ту­пать в тех слу­ча­ях, ког­да ку­па­ешь­ся в реч­ке и вдруг ус­лы­шишь при­зыв му­эд­зи­на. В ка­кую сто­ро­ну луч­ше все­го об­ра­тить свой взор?

Рябой шпи­он снис­хо­ди­тель­но ус­мех­нул­ся:

— Ко­неч­но, в сто­ро­ну Мек­ки…

Из тем­но­го уг­ла до­нес­лось:

— В сто­ро­ну одеж­ды. Так бу­дет луч­ше все­го, что­бы не воз­в­ра­щать­ся го­лым до­мой.

Несмотря на поч­те­ние к ря­бо­му шпи­ону, все опус­ти­ли го­ло­вы, скры­вая улыб­ки.

Шпион прис­таль­но пос­мот­рел на Ход­жу Нас­ред­ди­на, но в те­ни не уз­нал его.

— Это кто еще там ква­ка­ет из уг­ла? — ска­зал он вы­со­ко­мер­но. — Эй ты, обор­ва­нец, ты, ка­жет­ся, взду­мал сос­тя­зать­ся в ос­т­ро­умии с Ход­жой Нас­ред­ди­ном.

— Где уж мне, нич­тож­но­му, — от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин и скром­но за­нял­ся в сво­ем уг­лу ча­епи­ти­ем.

К шпи­ону об­ра­тил­ся ка­кой-то крес­ть­янин:

— Ска­жи мне, о бла­го­чес­ти­вый Ход­жа Нас­ред­дин, ког­да му­суль­ма­ни­ну при­хо­дит­ся учас­т­во­вать в по­хо­рон­ной про­цес­сии, где по пред­пи­са­ни­ям ис­ла­ма луч­ше все­го на­хо­дить­ся — впе­ре­ди пог­ре­баль­ных но­си­лок или по­за­ди?

Шпион с важ­нос­тью под­нял па­лец, со­би­ра­ясь от­ве­тить, но го­лос из уг­ла опе­ре­дил его:

— Это со­вер­шен­но без­раз­лич­но — впе­ре­ди или по­за­ди, лишь бы не на са­мих но­сил­ках.

Смешливый чай­хан­щик схва­тил­ся за пу­зо и при­сел от хо­хо­та; не мог­ли удер­жать­ся и ос­таль­ные. Этот че­ло­век в уг­лу не ла­зил за сло­вом в кар­ман и мог бы, по­жа­луй, при слу­чае пос­по­рить с Ход­жой Нас­ред­ди­ном.

Шпион, сви­ре­пея, мед­лен­но по­вер­нул го­ло­ву:

— Эй, ты, как те­бя там! У те­бя, я ви­жу, слиш­ком длин­ный язык, как бы те­бе не приш­лось с ним рас­стать­ся!.. Мне не сос­та­ви­ло бы ни­ка­ко­го тру­да унич­то­жить его сво­им ос­т­ро­уми­ем, — до­ба­вил шпи­он, об­ра­ща­ясь к лю­дям, ок­ру­жав­шим его, — но мы ве­дем сей­час бла­го­чес­ти­вую и ду­шес­па­си­тель­ную бе­се­ду, в ко­то­рой ос­т­ро­умие не­умес­т­но. Все­му свое вре­мя, и по­это­му я ос­тав­лю без от­ве­та сло­ва обор­ван­ца. Итак, я, Ход­жа Нас­ред­дин, при­зы­ваю вас, о му­суль­ма­не, во всем сле­до­вать мо­ему при­ме­ру: ува­жай­те мулл, по­ви­нуй­тесь влас­тям, и бла­го­ден­с­т­вие сой­дет на ва­ши до­ма. А са­мое глав­ное: не слу­шай­те раз­ных по­доз­ри­тель­ных бро­дяг, лож­но име­ну­ющих се­бя Ход­жой Нас­ред­ди­ном, вро­де то­го, нап­ри­мер, бро­дя­ги, ко­то­рый не­дав­но бес­чин­с­т­во­вал в Бу­ха­ре и бес­след­но ис­чез, как толь­ко ус­лы­шал о при­бы­тии в го­род под­лин­но­го Ход­жи Нас­ред­ди­на. Ло­ви­те, хва­тай­те та­ких са­моз­ван­цев и пре­да­вай­те их в ру­ки эмир­с­кой стра­жи.

— Пра­виль­но! — вос­к­лик­нул Ход­жа Нас­ред­дин, выс­ту­пив из тем­но­ты на свет.

Все сра­зу уз­на­ли его, оце­пе­не­ли от не­ожи­дан­нос­ти.

Шпион по­бе­лел. Ход­жа Нас­ред­дин вплот­ную по­до­шел к не­му, а чай­хан­щик Али не­за­мет­но стал по­за­ди, го­то­вый схва­тить шпи­она в лю­бую ми­ну­ту.

— Зна­чит, ты и есть под­лин­ный Ход­жа Нас­ред­дин?

Шпион в за­ме­ша­тель­с­т­ве ог­ля­нул­ся, ще­ки его дро­жа­ли, гла­за бе­га­ли. Од­на­ко он на­шел в се­бе си­лы от­ве­тить:

— Да, я и есть под­лин­ный, нас­то­ящий Ход­жа Нас­ред­дин, все же ос­таль­ные — са­моз­ван­цы, и ты в том чис­ле!

— Му­суль­ма­не, че­го же вы смот­ри­те! — зак­ри­чал Ход­жа Нас­ред­дин. — Он сам приз­нал­ся! Хва­тай­те его, дер­жи­те, раз­ве не слы­ша­ли вы эмир­с­ко­го ука­за и не зна­ете, как на­до пос­ту­пать с Ход­жой Нас­ред­ди­ном! Хва­тай­те его, ина­че вы са­ми поп­ла­ти­тесь, как ук­ры­ва­те­ли!

Он сор­вал со шпи­она фаль­ши­вую бо­ро­ду.

Все в чай­ха­не уз­на­ли ря­бое не­на­вис­т­ное ли­цо с плос­ким но­сом и бе­га­ющи­ми гла­за­ми.

— Он сам приз­нал­ся! — вскри­чал Ход­жа Нас­ред­дин, под­миг­нув нап­ра­во. — Хва­тай­те Ход­жу Нас­ред­ди­на! — Он под­миг­нул на­ле­во.

Чайханщик Али пер­вый схва­тил шпи­она. Тот рва­нул­ся бы­ло бе­жать, но по­дос­пе­ли во­до­но­сы, крес­ть­яне, ре­мес­лен­ни­ки. Не­ко­то­рое вре­мя ни­че­го не бы­ло вид­но, кро­ме под­ни­ма­ющих­ся и опус­ка­ющих­ся ку­ла­ков. Ход­жа Нас­ред­дин ста­рал­ся боль­ше всех.

g31

— Я по­шу­тил! — кри­чал, сте­ная, шпи­он. — О му­суль­ма­не, я по­шу­тил, я не Ход­жа Нас­ред­дин! От­пус­ти­те ме­ня!

— Врешь! — кри­чал в от­вет Ход­жа Нас­ред­дин, ра­бо­тая ку­ла­ка­ми, по­доб­но хо­ро­ше­му тес­то­ме­су. — Ты сам соз­нал­ся, мы слы­ша­ли! О му­суль­ма­не, мы все здесь бес­п­ре­дель­но пре­да­ны на­ше­му эми­ру и дол­ж­ны в точ­нос­ти вы­пол­нить его указ, по­это­му бей­те Ход­жу Нас­ред­ди­на, о му­суль­ма­не! Та­щи­те его во дво­рец, что­бы пре­дать в ру­ки страж­ни­ков! Бей­те его, во сла­ву ал­ла­ха и во сла­ву эми­ра!

Шпиона по­во­лок­ли во дво­рец. До­ро­гой би­ли его с не­ос­ла­бе­ва­ющим усер­ди­ем. Ход­жа Нас­ред­дин, наг­ра­див его про­щаль­ным пин­ком по­ни­же спи­ны, вер­нул­ся в чай­ха­ну.

— Уф! — ска­зал он, вы­ти­рая пот. — Мы, ка­жет­ся, его слав­но от­де­ла­ли! Да и сей­час ему дос­та­ет­ся, ты слы­шишь, Али?

Издали нес­лись воз­буж­ден­ные го­ло­са и жа­лоб­ные кри­ки шпи­она. Он всем на­со­лил, этот шпи­он, и се­год­ня каж­дый стре­мил­ся от­п­ла­тить ему, прик­ры­ва­ясь эмир­с­ким ука­зом.

Довольный и ра­дос­т­ный, чай­хан­щик, ус­ме­ха­ясь, пог­ла­жи­вал пу­зо:

— Это ему на­ука. Боль­ше он ни­ког­да не при­дет в мою чай­ха­ну!

Ходжа Нас­ред­дин пе­ре­одел­ся в зад­ней ком­на­те, при­це­пил бо­ро­ду и прев­ра­тил­ся опять в Гус­сей­на Гус­лия, муд­ре­ца из Баг­да­да.

Когда он при­шел во дво­рец, то ус­лы­шал сто­ны, не­су­щи­еся из ка­ра­уль­но­го по­ме­ще­ния. Он заг­ля­нул ту­да.

Рябой шпи­он, весь опух­ший, из­би­тый, из­мя­тый, ле­жал на кош­ме, а над ним с фо­на­рем в ру­ке сто­ял Ар­с­лан­бек.

— Поч­тен­ный Ар­с­лан­бек, что слу­чи­лось? — не­вин­ным го­ло­сом спро­сил Ход­жа Нас­ред­дин.

— Очень не­хо­ро­шее де­ло, Гус­сейн Гус­лия. Этот бро­дя­га Ход­жа Нас­ред­дин опять вер­нул­ся в го­род и уже ус­пел из­бить на­ше­го са­мо­го ис­кус­но­го шпи­она, ко­то­рый по мо­ему при­ка­за­нию вы­да­вал се­бя всю­ду за Ход­жу Нас­ред­ди­на и про­из­но­сил бла­го­чес­ти­вые ре­чи с целью ос­ла­бить вред­ное вли­яние под­лин­но­го Ход­жи Нас­ред­ди­на на умы жи­те­лей. Но ты ви­дишь, что из это­го по­лу­чи­лось!

— Ох, ох! — ска­зал шпи­он, под­ни­мая ли­цо, ра­зук­ра­шен­ное си­ня­ка­ми и кро­во­под­те­ка­ми. — Ни­ког­да боль­ше не бу­ду я свя­зы­вать­ся с этим прок­ля­тым бро­дя­гой, ибо знаю, что в сле­ду­ющий раз он убь­ет ме­ня. И я не хо­чу боль­ше слу­жить шпи­оном, зав­т­ра же я уеду ку­да-ни­будь по­даль­ше, где ник­то не зна­ет ме­ня, и зай­мусь там чес­т­ным тру­дом.

«Однако мои друзья пос­та­ра­лись на со­весть! — ду­мал Ход­жа Нас­ред­дин, раз­г­ля­ды­вая шпи­она и чув­с­т­вуя да­же не­ко­то­рую жа­лость к не­му. — Ес­ли бы до двор­ца бы­ло ша­гов на двес­ти по­даль­ше, то вряд ли бы они дос­та­ви­ли его жи­вым. Пос­мот­рим, пой­дет ли ему на поль­зу этот урок».

На ут­рен­ней за­ре Ход­жа Нас­ред­дин ви­дел из ок­на сво­ей баш­ни, как вы­шел из во­рот двор­ца ря­бой шпи­он с ма­лень­ким узел­ком в ру­ках. При­па­дая то на пра­вую, то на ле­вую но­гу, хва­та­ясь за грудь, за пле­чи и за бо­ка, по­ми­нут­но при­са­жи­ва­ясь, что­бы от­ды­шать­ся, он пе­ре­сек ба­зар­ную пло­щадь, ос­ве­щен­ную пер­вы­ми прох­лад­ны­ми лу­ча­ми, и ис­чез в те­ни кры­тых ря­дов. На сме­ну тем­ной но­чи вста­ва­ло ут­ро — чис­тое, проз­рач­ное, яс­ное, омы­тое ро­сой, про­ни­зан­ное сол­неч­ным све­том. Пти­цы щел­ка­ли, свис­те­ли и ще­бе­та­ли, ба­боч­ки под­ни­ма­лись вы­со­ко, что­бы сог­реть­ся в пер­вых лу­чах, пче­ла опус­ти­лась на по­до­кон­ник пе­ред Ход­жой Нас­ред­ди­ном и на­ча­ла пол­зать в по­ис­ках ме­да, за­пах ко­то­ро­го до­нес­ся до нее из кув­ши­на, сто­яв­ше­го на ок­не.

Всходило сол­н­це, ста­рин­ный, не­из­мен­ный друг Ход­жи Нас­ред­ди­на; каж­дое ут­ро встре­ча­лись они, и каж­дое ут­ро Ход­жа Нас­ред­дин умел об­ра­до­вать­ся сол­н­цу так, слов­но не ви­дел его це­лый год. Всхо­ди­ло сол­н­це, как доб­рый, щед­рый бог, рав­но на всех из­ли­ва­ющий ми­лость, и все в ми­ре, бла­го­дар­но ли­куя, рас­к­ры­ва­ло нав­с­т­ре­чу ему свою кра­со­ту, го­ре­ло, свер­ка­ло и си­яло в ут­рен­них лу­чах — пу­шис­тые об­ла­ка, из­раз­цы ми­на­ре­тов, мок­рые лис­тья, во­да, тра­ва и цве­ты; да­же прос­той уг­рю­мый бу­лыж­ник, по­за­бы­тый и об­де­лен­ный при­ро­дой, да­же он, встре­чая сол­н­це, су­мел ук­ра­сить се­бя, ис­к­рил­ся и блес­тел в из­ло­ме, слов­но осы­пан­ный ал­маз­ной пылью. И раз­ве мог Ход­жа Нас­ред­дин в этот час ос­та­вать­ся хо­лод­ным пе­ред ли­цом сво­его си­я­юще­го дру­га? Де­ре­во тре­пе­та­ло под яр­ки­ми сол­неч­ны­ми лу­ча­ми, и Ход­жа Нас­ред­дин тре­пе­тал вмес­те с ним, слов­но сам был одет зе­ле­ной лис­т­вой; на ближ­нем ми­на­ре­те вор­ко­ва­ли го­лу­би, чис­ти­ли крылья, и Ход­же Нас­ред­ди­ну хо­те­лось по­чис­тить кры­ло; две ба­боч­ки пор­ха­ли пе­ред ок­ном — ему хо­те­лось быть треть­им в их лег­кой иг­ре. Гла­за Ход­жи Нас­ред­ди­на си­яли от счас­тья, он вспом­нил ря­бо­го шпи­она и по­же­лал, что­бы это ут­ро для не­го бы­ло ут­ром но­вой жиз­ни — чис­той и яс­ной. Но тут же он по­ду­мал с огор­че­ни­ем, что в ду­ше это­го че­ло­ве­ка на­ко­пи­лось столь­ко мер­зос­ти, что он не смо­жет ос­во­бо­дить­ся от нее и, от­ле­жав­шись, возь­мет­ся опять за ста­рое.

Ходжа Нас­ред­дин, как это бу­дет вид­но из даль­ней­ше­го, не ошиб­ся в сво­их пред­ви­де­ни­ях. Слиш­ком хо­ро­шо знал он лю­дей, что­бы оши­бать­ся в них. А как хо­те­лось ему оши­бить­ся, как об­ра­до­вал­ся бы он ду­хов­но­му ис­це­ле­нию ря­бо­го шпи­она! Но гни­ло­му не да­но сно­ва стать цве­ту­щим и све­жим, зло­во­ние не мо­жет прев­ра­тить­ся в бла­го­уха­ние. Ход­жа Нас­ред­дин вздох­нул с огор­че­ни­ем.

Самой за­вет­ной меч­той его бы­ла меч­та о ми­ре, в ко­то­ром все лю­ди бу­дут жить как братья, не зная ни ал­ч­нос­ти, ни за­вис­ти, ни ко­вар­с­т­ва, ни зло­бы, по­мо­гая друг дру­гу в бе­де и раз­де­ляя ра­дость каж­до­го как об­щую ра­дость. Но, меч­тая о та­ком счас­т­ли­вом ми­ре, он с го­речью ви­дел, что лю­ди жи­вут неп­ра­виль­но, уг­не­та­ют и по­ра­бо­ща­ют друг дру­га и ос­к­вер­ня­ют ду­ши свои вся­чес­кой мер­зос­тью. Сколь­ко вре­ме­ни по­на­до­бит­ся лю­дям, что­бы по­нять на­ко­нец за­ко­ны чис­той и чес­т­ной жиз­ни? А в том, что лю­ди ког­да-ни­будь пой­мут эти за­ко­ны, Ход­жа Нас­ред­дин не сом­не­вал­ся нис­коль­ко. Он твер­до ве­рил, что хо­ро­ших лю­дей на све­те го­раз­до боль­ше, чем пло­хих; рос­тов­щик Джа­фар и ря­бой шпи­он с их нас­к­возь прог­нив­ши­ми ду­ша­ми — это лишь урод­ли­вые ис­к­лю­че­ния; он твер­до ве­рил, что от при­ро­ды че­ло­ве­ку да­ет­ся толь­ко хо­ро­шее, а все пло­хое в нем — это чуж­дая на­кипь, прив­не­сен­ная в че­ло­ве­чес­кую ду­шу из­в­не неп­ра­виль­ным, нес­п­ра­вед­ли­во ус­т­ро­ен­ным по­ряд­ком жиз­ни; он твер­до ве­рил, что бу­дет вре­мя, ког­да лю­ди нач­нут пе­рес­т­ра­ивать и очи­щать жизнь, очи­щая в этой бла­го­род­ной ра­бо­те и ду­ши свои от вся­чес­кой сквер­ны… То­му же, что он, Ход­жа Нас­ред­дин, ду­мал имен­но так, а не ина­че, слу­жат до­ка­за­тель­с­т­вом мно­го­чис­лен­ные ис­то­рии о нем, на ко­то­рых от­пе­ча­тал­ся че­кан ду­ши его, в том чис­ле эта кни­га; и хо­тя мно­гие из ко­рыс­ти, или же низ­кой за­вис­ти, или по зло­бе ста­ра­лись очер­нить его па­мять, они не дос­тиг­ли ус­пе­ха в сво­ем на­ме­ре­нии, ибо лжи ни­ког­да не да­но вос­тор­жес­т­во­вать над прав­дой. Па­мять о Ход­же Нас­ред­ди­не ос­та­лась и впредь ос­та­нет­ся бла­го­род­ной и свет­лой, сох­ра­ня­ющей, по­доб­но ал­ма­зу, веч­но и воп­ре­ки все­му свой чис­тый блеск! И до сих пор пут­ни­ки, ос­та­нав­ли­ва­ясь пе­ред скром­ным над­г­ро­би­ем в ту­рец­ком Ак-Ше­хи­ре, вспо­ми­на­ют доб­рым сло­вом Ход­жу Нас­ред­ди­на, ве­се­ло­го бро­дя­гу из Бу­ха­ры, и пов­то­ря­ют сло­ва по­эта: «Он от­дал сер­д­це зем­ле, хо­тя и кру­жил­ся по све­ту как ве­тер, — как ве­тер, ко­то­рый пос­ле его смер­ти раз­нес по все­лен­ной бла­го­уха­ние цве­ту­щих роз его сер­д­ца. Прек­рас­на жизнь, пот­ра­чен­ная на то, что­бы ос­та­вить по се­бе в ми­ре че­кан ду­ши сво­ей и обоз­реть всю кра­со­ту ми­ра!»

Впрочем, не­ко­то­рые го­во­рят, что под этим над­г­ро­би­ем ник­то не ле­жит, что лу­ка­вый Ход­жа Нас­ред­дин на­роч­но пос­та­вил его и, рас­пус­тив пов­сю­ду слу­хи о сво­ей смер­ти, от­п­ра­вил­ся даль­ше бро­дить по све­ту. Так ли бы­ло это, или не так?.. Не бу­дем стро­ить бес­п­лод­ных до­га­док; ска­жем толь­ко, что от Ход­жи Нас­ред­ди­на мож­но все­го ожи­дать!

Глава тридцать вторая

Утренние ча­сы про­ле­те­ли, на сме­ну им при­шел душ­ный зной­ный день.

Все бы­ло го­то­во к по­бе­гу.

Ходжа Нас­ред­дин под­нял­ся к сво­ему плен­ни­ку:

— Срок тво­его пле­на, муд­рей­ший Гус­сейн Гус­лия, окон­чил­ся. Се­год­ня ночью я по­ки­даю дво­рец. Я ос­тав­лю твою ком­на­ту не­за­пер­той, но с тем ус­ло­ви­ем, что ты вый­дешь от­сю­да не рань­ше чем че­рез два дня. Ес­ли же ты на­ру­шишь этот срок, то слу­чай­но мо­жешь зас­тать ме­ня еще во двор­це, и тог­да, ты сам по­ни­ма­ешь, мне при­дет­ся об­ви­нить те­бя в по­бе­ге и пре­дать па­ла­чу. Про­щай, Гус­сейн Гус­лия, муд­рец из Баг­да­да, не по­ми­най ме­ня ли­хом! По­ру­чаю те­бе от­к­рыть эми­ру ис­ти­ну и наз­вать пе­ред ним мое имя. Слу­шай вни­ма­тель­но — ме­ня зо­вут Ход­жа Нас­ред­дин!

— О! — вос­к­лик­нул ста­рик, от­шат­нув­шись, и боль­ше ни­че­го не мог ска­зать: так по­ра­зи­ло его это имя.

Скрипнула, зак­ры­ва­ясь, дверь. Ша­ги Ход­жи Нас­ред­ди­на за­тих­ли вни­зу. Ста­рик ос­то­рож­но по­до­шел к две­ри, пот­ро­гал — она бы­ла от­пер­та. Ста­рик выг­ля­нул — ни­ко­го. Тог­да он пос­пеш­но зах­лоп­нул дверь и за­ло­жил из­нут­ри за­сов. «Нет! — бор­мо­тал он. — Луч­ше я про­си­жу здесь еще це­лую не­де­лю, толь­ко бы не свя­зы­вать­ся с Ход­жой Нас­ред­ди­ном».

Вечером, ког­да уже за­го­ра­лись в по­зе­ле­нев­шем не­бе пер­вые звез­ды, Ход­жа Нас­ред­дин с гли­ня­ным кув­ши­ном в ру­ках по­до­шел к страж­ни­кам, ох­ра­няв­шим вход в эмир­с­кий га­рем.

Стражники, не за­ме­тив его приб­ли­же­ния, про­дол­жа­ли свой раз­го­вор.

— Вот упа­ла еще од­на звез­да, — ска­зал тол­с­тый ле­ни­вый страж­ник, пог­ло­ти­тель сы­рых яиц. — Ес­ли они па­да­ют, как ты го­во­ришь, на зем­лю, то по­че­му лю­ди ни­ког­да не на­хо­дят их?

— Они па­да­ют, на­вер­ное, в мо­ре, — от­ве­тил вто­рой страж­ник.

— Эй вы, доб­лес­т­ные во­ины, — вме­шал­ся Ход­жа Нас­ред­дин. — По­зо­ви­те сю­да глав­но­го ев­ну­ха, я дол­жен пе­ре­дать ему ле­кар­с­т­во для боль­ной на­лож­ни­цы.

Пришел глав­ный ев­нух, бла­го­го­вей­но обе­ими ру­ка­ми при­нял кув­шин­чик, в ко­то­ром не бы­ло ни­че­го, кро­ме ме­ла, рас­т­во­рен­но­го в прос­той арыч­ной во­де, выс­лу­шал под­роб­ное нас­тав­ле­ние, как нуж­но поль­зо­вать­ся этим ле­кар­с­т­вом, и уда­лил­ся.

— О муд­рей­ший Гус­сейн Гус­лия! — льсти­во ска­зал тол­с­тый страж­ник. — Ты зна­ешь все на све­те, муд­рость твоя не име­ет пре­де­лов! Ска­жи нам, ку­да па­да­ют звез­ды с не­ба и по­че­му лю­ди ни­ког­да не на­хо­дят их на зем­ле?

Ходжа Нас­ред­дин не мог удер­жать­ся, что­бы не под­шу­тить.

— А вы раз­ве не зна­ете? — ска­зал он без те­ни ус­меш­ки. — Ког­да звез­ды па­да­ют, то рас­сы­па­ют­ся на мел­кие се­реб­ря­ные мо­не­ты, а по­том ни­щие под­би­ра­ют эти мо­не­ты. Я да­же зна­вал лю­дей, ко­то­рые обо­га­ти­лись та­ким об­ра­зом.

Стражники пе­рег­ля­ну­лись. На их ли­цах изоб­ра­зи­лось не­опи­су­емое удив­ле­ние.

Ходжа Нас­ред­дин ушел, пос­ме­ива­ясь над глу­пы­ми страж­ни­ка­ми. Он и по­ду­мать не мог, как при­го­дит­ся ему в са­мом ско­ром вре­ме­ни эта шут­ка.

До по­лу­но­чи он про­си­дел в сво­ей баш­не. Но вот все за­тих­ло и в го­ро­де и во двор­це; ог­ни по­тух­ли. Мед­лить даль­ше бы­ло нель­зя: лет­ние но­чи про­ле­та­ют на быс­т­рых крыль­ях. Ход­жа Нас­ред­дин со­шел вниз и, кра­ду­чись, вы­би­рая за­те­нен­ные мес­та, нап­ра­вил­ся к эмир­с­ко­му га­ре­му. «Страж­ни­ки, на­вер­ное, уже ус­ну­ли», — ду­мал он.

Каково же бы­ло его огор­че­ние, ког­да, приб­ли­зив­шись, он ус­лы­шал ти­хие го­ло­са страж­ни­ков.

— Вот ес­ли бы хоть од­на звез­да упа­ла сю­да! — го­во­рил тол­с­тый ле­ни­вый страж­ник. — Мы по­доб­ра­ли бы се­реб­ро и сра­зу раз­бо­га­те­ли.

— Зна­ешь, я все-та­ки не ве­рю, что­бы звез­ды мог­ли рас­сы­пать­ся на се­реб­ря­ные мо­не­ты, — от­ве­тил вто­рой страж­ник.

— Но так го­во­рит баг­дад­с­кий муд­рец, — воз­ра­зил пер­вый. — Уче­ность его из­вес­т­на всем, он, ко­неч­но, не оши­ба­ет­ся.

«Будьте вы прок­ля­ты! — мыс­лен­но вос­к­ли­цал Ход­жа Нас­ред­дин, за­та­ив­шись в те­ни. — Ах, за­чем толь­ко я ска­зал им о звез­дах; те­перь они бу­дут спо­рить до ут­ра! Не­уже­ли при­дет­ся от­ло­жить по­бег?»

Над Бу­ха­рой в не­до­ся­га­емой вы­со­те го­ре­ли чис­тым и ти­хим све­том ты­ся­чи звезд: од­на ма­лень­кая звез­да вдруг обор­ва­лась и ри­ну­лась в стре­ми­тель­ный по­лет, рас­се­кая на­ис­кось не­бо; вдо­гон­ку за ней ри­ну­лась вто­рая звез­да, ос­та­вив за со­бой мгно­вен­ный, ос­ле­пи­тель­ный рос­черк. Бы­ла се­ре­ди­на ле­та, приб­ли­жа­лось вре­мя звез­д­ных дож­дей.

— Ес­ли бы они рас­сы­па­лись на се­реб­ря­ные мо­не­ты… — на­чал вто­рой страж­ник.

Ходжу Нас­ред­ди­на вдруг осе­ни­ло. Он то­роп­ли­во дос­тал из кар­ма­на ко­ше­лек, ту­го на­би­тый се­реб­ром. Ему приш­лось ждать очень дол­го, а звез­ды не па­да­ли. На­ко­нец од­на по­ле­те­ла. Ход­жа Нас­ред­дин бро­сил мо­не­ту под но­ги страж­ни­кам. Се­реб­ро заз­ве­не­ло на ка­мен­ных пли­тах.

Стражники сна­ча­ла оце­пе­не­ли, по­том при­под­ня­лись, гля­дя в упор друг на дру­га.

— Ты слы­шал? — дро­жа­щим го­ло­сом спро­сил пер­вый.

— Слы­шал, — от­ве­тил вто­рой, за­ика­ясь.

Ходжа Нас­ред­дин бро­сил еще мо­не­ту. Она блес­ну­ла в лун­ных лу­чах. Ле­ни­вый страж­ник, ко­рот­ко вскрик­нув, упал жи­во­том на нее.

— По… пой­мал? — спро­сил не­ме­ющим язы­ком вто­рой.

— По… пой­мал, — от­ве­тил тря­су­щи­ми­ся гу­ба­ми тол­с­тяк, под­ни­ма­ясь и по­ка­зы­вая мо­не­ту.

В не­бе вдруг обор­ва­лось нес­коль­ко звезд сра­зу. Ход­жа Нас­ред­дин на­чал швы­рять се­реб­ро гор­с­тя­ми. Ти­ши­на но­чи на­пол­ни­лась тон­ким, пе­ву­чим зво­ном. Страж­ни­ки, обе­зу­мев, поб­ро­са­ли свои копья и ки­ну­лись ша­рить по зем­ле.

— На­шел! — зак­ри­чал один хрип­лым и душ­ным го­ло­сом. — Вот она!

Второй пол­зал мол­ча и вдруг за­ур­чал, нат­к­нув­шись на це­лую рос­сыпь мо­нет.

Ходжа Нас­ред­дин под­б­ро­сил им еще горсть и бес­п­ре­пят­с­т­вен­но прос­коль­з­нул в ка­лит­ку.

Теперь ему бы­ло лег­ко. Мяг­кие пер­сид­с­кие ков­ры нес­лыш­но при­ни­ма­ли ша­ги. Он пом­нил все пе­ре­хо­ды. Ев­ну­хи спа­ли…

Гюльджан встре­ти­ла его влаж­ным, го­ря­чим по­це­лу­ем и при­ник­ла к не­му, тре­пе­ща.

— Ско­рее! — шеп­тал он.

Никто не ос­та­но­вил их, толь­ко ев­нух за­во­ро­чал­ся и зас­то­нал во сне. Ход­жа Нас­ред­дин, приг­нув­шись, ос­та­но­вил­ся над ним. Но ев­ну­ху бы­ло еще ра­но уми­рать: он поч­мо­кал гу­ба­ми и опять зах­ра­пел… Сла­бый лун­ный свет про­би­вал­ся сквозь раз­ноц­вет­ные стек­ла.

У са­мой ка­лит­ки Ход­жа Нас­ред­дин ос­та­но­вил­ся, выг­ля­нул. Страж­ни­ки, стоя на чет­ве­рень­ках пос­ре­ди дво­ра, смот­ре­ли в не­бо, жда­ли, ког­да упа­дет звез­да. Ход­жа Нас­ред­дин, силь­но раз­мах­нув­шись, бро­сил горсть мо­нет; они упа­ли где-то да­ле­ко за де­ревь­ями. Страж­ни­ки пом­ча­лись ту­да. Они обе­зу­ме­ли до то­го, что ни­че­го уже не ви­де­ли пе­ред со­бой и, шум­но ды­ша, су­до­рож­но вскри­ки­вая, ло­ми­лись нап­ря­мик, че­рез из­го­родь ко­лю­че­го кус­тар­ни­ка, ос­тав­ляя на вет­ках лох­мотья сво­их шта­нов и ха­ла­тов.

В эту ночь из га­ре­ма мож­но бы­ло ук­расть всех на­лож­ниц, а не толь­ко од­ну.

— Ско­рее! Ско­рее! — го­во­рил Ход­жа Нас­ред­дин, ув­ле­кая за со­бой де­вуш­ку. Они под­бе­жа­ли к баш­не, под­ня­лись. Ход­жа Нас­ред­дин дос­тал из-под пос­те­ли дав­но при­го­тов­лен­ную ве­рев­ку.

— Здесь вы­со­ко… Я бо­юсь, — про­шеп­та­ла Гюль­д­жан. Он сер­ди­то прик­рик­нул на нее, и она по­ко­ри­лась.

Ходжа Нас­ред­дин об­вя­зал ее пет­лей, вы­нул из ок­на вы­пи­лен­ную ре­шет­ку.

Гюльджан се­ла на по­до­кон­ник. Бы­ло очень вы­со­ко, она зад­ро­жа­ла. «Вы­ле­зай!» — влас­т­но ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин, слег­ка под­тол­к­нув ее в спи­ну. Она зак­ры­ла гла­за, сколь­з­ну­ла по глад­ко­му кам­ню, по­вис­ла.

Она оч­ну­лась на зем­ле. «Бе­ги! Бе­ги!» — ус­лы­ша­ла она свер­ху. Ход­жа Нас­ред­дин вы­су­нул­ся до по­яса из ок­на, ма­хал ру­ка­ми, дер­гал ве­рев­ку. Гюль­д­жан пос­пеш­но от­вя­за­лась и по­бе­жа­ла че­рез без­люд­ную пло­щадь.

Она не зна­ла, что в эту ми­ну­ту весь дво­рец был уже объ­ят тре­во­гой и смя­те­ни­ем. Глав­ный ев­нух, вос­пы­лав­ший пос­ле не­дав­не­го вну­ше­ния трос­тью не­обы­чай­ным усер­ди­ем к эмир­с­кой служ­бе, заг­ля­нул сре­ди но­чи в ком­на­ту но­вой на­лож­ни­цы и об­на­ру­жил, что пос­тель ее пус­та. Ев­нух ки­нул­ся к эми­ру, раз­бу­дил его. Эмир поз­вал Ар­с­лан­бе­ка. Ар­с­лан­бек под­нял двор­цо­вую стра­жу, за­го­ре­лись фа­ке­лы, заз­ве­не­ли щи­ты и копья.

Послали за баг­дад­с­ким муд­ре­цом. Эмир встре­тил Ход­жу Нас­ред­ди­на крик­ли­вы­ми жа­ло­ба­ми:

— Гус­сейн Гус­лия, до че­го же дош­ло рас­пут­с­т­во в на­шем го­су­дар­с­т­ве, ес­ли мы, ве­ли­кий эмир, не име­ем да­же в соб­с­т­вен­ном на­шем двор­це по­коя от это­го бро­дя­ги Ход­жи Нас­ред­ди­на! Да слы­хан­ное ли это де­ло, что­бы из эмир­с­ко­го га­ре­ма ук­ра­ли на­лож­ни­цу!

— О ве­ли­кий эмир, — ос­ме­лил­ся вме­шать­ся Бах­ти­яр. — Но мо­жет быть, это сде­лал не Ход­жа Нас­ред­дин.

— А кто же еще? — зак­ри­чал эмир. — Ут­ром нам до­ло­жи­ли, что он вер­нул­ся в Бу­ха­ру, а ночью про­па­да­ет на­лож­ни­ца, ко­то­рая бы­ла его не­вес­той! Кто еще мог это сде­лать, кро­ме Ход­жи Нас­ред­ди­на?! Ищи­те его, пос­тавь­те всю­ду ут­ро­ен­ные ка­ра­улы, — он, на­вер­ное, не ус­пел еще выб­рать­ся из двор­ца! Ар­с­лан­бек, за­пом­ни: твоя го­ло­ва под­п­ры­ги­ва­ет на тво­их пле­чах!

Начались по­ис­ки. Стра­жа об­ша­ри­ла все угол­ки во двор­це. Всю­ду пы­ла­ли фа­ке­лы, от­б­ра­сы­вая дро­жа­щее за­ре­во.

Больше всех усер­д­с­т­во­вал в по­ис­ках сам Ход­жа Нас­ред­дин. Он при­под­ни­мал ков­ры, ша­рил пал­кой в мра­мор­ных бас­сей­нах, кри­чал и су­етил­ся, заг­ля­ды­вая в чай­ник, в кув­ши­ны и да­же в мы­ши­ные но­ры.

Вернувшись в эмир­с­кую опо­чи­валь­ню, он до­ло­жил:

— Ве­ли­кий вла­ды­ка, Ход­жа Нас­ред­дин уже ус­пел по­ки­нуть дво­рец.

— Гус­сейн Гус­лия! — в гне­ве от­ве­тил эмир. — Твое лег­ко­мыс­лие удив­ля­ет нас. А что, ес­ли он где-ни­будь спря­тал­ся? Зна­чит, он мо­жет про­ник­нуть в на­шу опо­чи­валь­ню. Эй, стра­жу сю­да! Стра­жу! — зак­ри­чал эмир, ужас­нув­ший­ся этой мыс­ли.

За сте­ной уда­ри­ла пуш­ка — для ус­т­ра­ше­ния не­уло­ви­мо­го Ход­жи Нас­ред­ди­на.

Эмир за­бил­ся ку­да-то в угол и кри­чал от­ту­да:

— Стра­жу! Стра­жу!

Он не ус­по­ко­ил­ся до тех пор, по­ка Ар­с­лан­бек не пос­та­вил трид­цать страж­ни­ков у две­рей его опо­чи­валь­ни и по де­сять страж­ни­ков под каж­дым ок­ном.

Только тог­да эмир вы­лез из сво­его уг­ла и ска­зал жа­лоб­но:

— Как ты ду­ма­ешь, Гус­сейн Гус­лия, не спря­тал­ся ли этот бро­дя­га где-ни­будь в на­шей опо­чи­валь­не?

— Две­ри и ок­на ох­ра­ня­ют­ся стра­жей, — от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин. — Нас в этой ком­на­те толь­ко двое. От­ку­да же взять­ся здесь Ход­же Нас­ред­ди­ну?

— Но по­хи­ще­ние на­шей на­лож­ни­цы не прой­дет ему да­ром! — вскри­чал эмир. Страх в его ду­ше сме­нил­ся ярос­тью, паль­цы его су­до­рож­но скрю­чи­лись, слов­но под ни­ми он чув­с­т­во­вал гор­ло Ход­жи Нас­ред­ди­на. — О Гус­сейн Гус­лия! — про­дол­жал эмир. — Нет пре­де­ла на­ше­му гне­ву и на­ше­му воз­му­ще­нию! Ведь мы так и не ус­пе­ли ни ра­зу вой­ти к ней; мысль об этом пе­ре­пол­ня­ет скор­бью на­ше цар­с­т­вен­ное сер­д­це! А ви­но­ва­ты во всем, о Гус­сейн Гус­лия, твои звез­ды; ес­ли бы мы мог­ли, от­ру­би­ли бы всем звез­дам го­ло­вы за по­доб­ные зло­на­ме­рен­ные пос­туп­ки! Но на этот раз Ход­жа Нас­ред­дин не ус­коль­з­нет без­на­ка­зан­но! Мы уже от­да­ли при­ка­за­ние Ар­с­лан­бе­ку! Те­бе, Гус­сейн Гус­лия, мы так­же по­ру­ча­ем при­ло­жить все усер­дие к по­им­ке бро­дя­ги! За­пом­ни, что от ус­пе­ха в этом де­ле за­ви­сит твое наз­на­че­ние на дол­ж­ность глав­но­го ев­ну­ха. Зав­т­ра ты дол­жен по­ки­нуть дво­рец, Гус­сейн Гус­лия, и не воз­в­ра­щать­ся об­рат­но без Ход­жи Нас­ред­ди­на.

Щуря лу­ка­вые, яс­ные гла­за, Ход­жа Нас­ред­дин скло­нил­ся пе­ред эми­ром до зем­ли.

Глава тридцать третья

До ут­ра Ход­жа Нас­ред­дин рас­ска­зы­вал эми­ру о сво­их пла­нах по­им­ки Ход­жи Нас­ред­ди­на. Пла­ны эти бы­ли весь­ма хит­ро­ум­ны, эмир ос­тал­ся до­во­лен.

Утром, по­лу­чив на рас­хо­ды ко­ше­лек зо­ло­та, Ход­жа Нас­ред­дин в пос­лед­ний раз под­нял­ся в баш­ню, уло­жил в ко­жа­ный по­яс день­ги и ог­ля­дел­ся со вздо­хом: ему вдруг ста­ло жаль по­ки­дать свое жи­ли­ще, — столь­ко оди­но­ких бес­сон­ных но­чей про­вел он здесь и столь­ко пе­ре­ду­мал; он ос­тав­лял в этих уг­рю­мых сте­нах час­ти­цу сво­ей ду­ши.

Он зах­лоп­нул за со­бой дверь, лег­ко сбе­жал по ка­мен­ной кру­той лес­т­ни­це — нав­с­т­ре­чу сво­бо­де. Опять весь мир был от­к­рыт пе­ред ним. До­ро­ги, пе­ре­ва­лы и гор­ные тро­пы зва­ли его в даль­ний путь, зе­ле­ные ле­са обе­ща­ли ему при­ют в те­ни на мяг­ких лис­ть­ях, ре­ки жда­ли его, что­бы на­по­ить сту­де­ной во­дой, пти­цы при­го­то­ви­ли на ра­дость ему са­мые луч­шие пес­ни, — он слиш­ком дол­го про­был в сво­ей по­зо­ло­чен­ной клет­ке, ве­се­лый бро­дя­га Ход­жа Нас­ред­дин, и мир сос­ку­чил­ся без не­го.

Но у са­мых во­рот пря­мо в сер­д­це ему был на­не­сен страш­ный удар.

Он ос­та­но­вил­ся и, поб­лед­нев, при­жал­ся к сте­не.

В от­к­ры­тые во­ро­та под ох­ра­ной мно­го­чис­лен­ных страж­ни­ков вхо­ди­ли ве­ре­ни­цей с опу­щен­ны­ми го­ло­ва­ми и свя­зан­ны­ми ру­ка­ми его друзья; он уви­дел ста­ро­го гор­шеч­ни­ка Ни­яза, чай­хан­щи­ка Али, куз­не­ца Юсу­па и мно­гих дру­гих; все, с кем он ког­да-ли­бо встре­чал­ся, го­во­рил, у ко­го про­сил во­ды на­пить­ся или брал кло­чок се­на для иша­ка, — все бы­ли здесь!.. Пе­чаль­ное шес­т­вие за­мы­кал Ар­с­лан­бек.

Не ско­ро опом­нил­ся Ход­жа Нас­ред­дин, а ког­да опом­нил­ся — во­ро­та уже зак­ры­лись и во дво­ре ни­ко­го не бы­ло: всех уве­ли в под­зе­мелье.

Ходжа Нас­ред­дин ки­нул­ся ис­кать Ар­с­лан­бе­ка.

— Что слу­чи­лось, поч­тен­ный Ар­с­лан­бек? От­ку­да эти лю­ди? Ка­кое прес­туп­ле­ние со­вер­ши­ли они?

— Эти лю­ди — ук­ры­ва­те­ли и со­об­щ­ни­ки прок­ля­то­го Ход­жи Нас­ред­ди­на! — от­ве­тил с тор­жес­т­вом Ар­с­лан­бек. — Мои шпи­оны выс­ле­ди­ли их, и се­год­ня же они все­на­род­но бу­дут пре­да­ны жес­то­кой каз­ни, ес­ли не вы­да­дут Ход­жу Нас­ред­ди­на. Но ты бле­ден, Гус­сейн Гус­лия! Ты силь­но рас­стро­ен!..

— Еще бы! — от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин. — Зна­чит, наг­ра­да уп­лы­ва­ет из мо­их рук в твои!

Ходже Нас­ред­ди­ну приш­лось ос­тать­ся во двор­це. Да раз­ве мог он пос­ту­пить ина­че, ес­ли не­вин­ным лю­дям гро­зи­ла смерть?

В пол­день на пло­ща­ди выс­т­ро­илось вой­с­ко, оце­пив трой­ным коль­цом су­дей­с­кий по­мост. На­род, опо­ве­щен­ный гла­ша­та­ями о пред­с­то­ящих каз­нях, ждал, без­мол­в­с­т­вуя. Рас­ка­лен­ное не­бо ды­ша­ло па­ля­щим зно­ем.

Открыли во­ро­та двор­ца, и в обыч­ном по­ряд­ке вы­бе­жа­ли сна­ча­ла гла­ша­таи, за ни­ми — стра­жа, выш­ли му­зы­кан­ты, сло­ны, сви­та, и, на­ко­нец, вып­лы­ли из во­рот эмир­с­кие но­сил­ки. На­род рас­п­рос­тер­ся ниц. Но­сил­ки под­ня­лись на по­мост.

Эмир за­нял свое мес­то на тро­не. Из во­рот двор­ца вы­ве­ли осуж­ден­ных. Тол­па встре­ти­ла их по­яв­ле­ние гу­лом. Род­с­т­вен­ни­ки и друзья осуж­ден­ных сто­яли в пер­вых ря­дах, что­бы луч­ше ви­деть.

Палачи хло­по­та­ли, го­то­ви­ли то­по­ры, колья, ве­рев­ки. Се­год­ня у па­ла­чей был труд­ный день: им пред­с­то­яло умер­т­вить под­ряд шес­ть­де­сят че­ло­век.

Старый Ни­яз был пер­вым в этой ро­ко­вой оче­ре­ди. Па­ла­чи дер­жа­ли его под ру­ки, спра­ва от не­го бы­ла ви­се­ли­ца, сле­ва — пла­ха, а пря­мо пе­ред ним тор­чал из зем­ли за­ос­т­рен­ный кол.

Великий ви­зирь Бах­ти­яр гром­ко и тор­жес­т­вен­но объ­явил:

— Во имя ал­ла­ха ми­лос­ти­во­го и ми­ло­сер­д­но­го! По­ве­ли­тель Бу­ха­ры и сол­н­це все­лен­ной, эмир бу­хар­с­кий, взве­сив на ве­сах спра­вед­ли­вос­ти прег­ре­ше­ния, ко­то­рые со­вер­ши­ли шес­ть­де­сят его под­дан­ных по ук­ры­ва­тель­с­т­ву бо­го­хуль­ни­ка, воз­му­ти­те­ля спо­кой­с­т­вия, се­яте­ля раз­до­ров и со­вер­ши­те­ля неп­рис­той­ных дел Ход­жи Нас­ред­ди­на, пос­та­но­вил сле­ду­ющее:

Горшечника Ни­яза, как глав­но­го ук­ры­ва­те­ля, у ко­его оз­на­чен­ный бро­дя­га, име­ну­емый Ход­жой Нас­ред­ди­ном, дол­гое вре­мя скры­вал­ся, — ли­шить жиз­ни че­рез от­де­ле­ние его го­ло­вы от его ту­ло­ви­ща.

Что же ка­са­ет­ся про­чих прес­туп­ни­ков, то пер­вым на­ка­за­ни­ем для них бу­дет ли­цез­ре­ние каз­ни, ко­то­рая со­вер­шит­ся над Ни­язом, да­бы они тре­пе­та­ли, ожи­дая для се­бя еще худ­шей учас­ти. О спо­со­бе каз­ни каж­до­го из них бу­дет воз­г­ла­ше­но осо­бо…

На пло­ща­ди сто­яла та­кая ти­ши­на, что каж­дое сло­во Бах­ти­яра от­чет­ли­во слы­ша­лось в зад­них ря­дах.

— И да бу­дет всем ве­до­мо, — про­дол­жал он, воз­вы­сив го­лос, — что и впредь со вся­ким ук­ры­ва­те­лем Ход­жи Нас­ред­ди­на бу­дет пос­туп­ле­но так же, и ни один не уй­дет от ру­ки па­ла­ча. Ес­ли же кто-ли­бо из осуж­ден­ных ука­жет мес­топ­ре­бы­ва­ние это­го во­ра и без­дель­ни­ка, тот не толь­ко бу­дет ос­во­бож­ден от каз­ни, не толь­ко ста­нет об­ла­да­те­лем эмир­с­кой наг­ра­ды и не­бес­но­го бла­гос­ло­ве­ния, но и ос­во­бо­дит от на­ка­за­ния всех про­чих. Гор­шеч­ник Ни­яз, ты мо­жешь из­ба­вить се­бя и дру­гих от каз­ни, ес­ли от­к­ро­ешь мес­топ­ре­бы­ва­ние Ход­жи Нас­ред­ди­на.

Нияз дол­го мол­чал, не под­ни­мая го­ло­вы. Бах­ти­яр пов­то­рил свой воп­рос.

Нияз от­ве­тил:

— Нет, я не мо­гу ука­зать его мес­топ­ре­бы­ва­ние.

Палачи по­та­щи­ли ста­ри­ка к пла­хе. Кто-то крик­нул в тол­пе. Ста­рик стал на ко­ле­ни и, вы­тя­нув шею, по­ло­жил на пла­ху се­дую го­ло­ву.

В эту ми­ну­ту Ход­жа Нас­ред­дин, рас­тол­кав прид­вор­ных, выс­ту­пил впе­ред и стал пе­ред эми­ром.

— О по­ве­ли­тель! — ска­зал он гром­ко, так, что­бы слы­шал на­род. — При­ка­жи ос­та­но­вить казнь, я сей­час пой­маю Ход­жу Нас­ред­ди­на!

Эмир воз­зрил­ся на не­го с удив­ле­ни­ем. На­род на пло­ща­ди за­ше­ве­лил­ся. Па­лач, по­ви­ну­ясь зна­ку эми­ра, опус­тил к но­гам свой то­пор.

— О вла­ды­ка! — гром­ко ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин. — Бу­дет ли спра­вед­ли­во, что­бы этих мел­ких ук­ры­ва­те­лей пре­да­ли каз­ни, в то вре­мя как ос­та­нет­ся жи­вым са­мый глав­ный ук­ры­ва­тель, у ко­то­ро­го Ход­жа Нас­ред­дин жил все пос­лед­нее вре­мя и жи­вет сей­час, ко­то­рый по­ил, кор­мил, наг­раж­дал его и про­яв­лял о нем вся­чес­кую за­бо­ту?

— Ты прав, — ска­зал эмир важ­но. — Ес­ли есть та­кой ук­ры­ва­тель, то по спра­вед­ли­вос­ти ему дол­ж­но от­ру­бить го­ло­ву пер­во­му. Но ука­жи нам это­го ук­ры­ва­те­ля, Гус­сейн Гус­лия.

По тол­пе про­шел сдер­жан­ный ро­пот; пе­ред­ние пе­ре­да­ва­ли зад­ним сло­ва эми­ра.

— Но ес­ли ве­ли­кий эмир не за­хо­чет каз­нить это­го глав­но­го ук­ры­ва­те­ля, ес­ли ве­ли­кий эмир ос­та­вит его жи­вым, то спра­вед­ли­во ли бу­дет тог­да пре­да­вать каз­ни ма­лых ук­ры­ва­те­лей? — спро­сил Ход­жа Нас­ред­дин.

Эмир от­ве­тил, удив­ля­ясь все боль­ше:

— Ес­ли мы не по­же­ла­ем каз­нить глав­но­го ук­ры­ва­те­ля, то, ко­неч­но, от­ка­жем­ся от каз­ни мел­ких ук­ры­ва­те­лей. Но од­но не­по­нят­но нам, Гус­сейн Гус­лия: ка­кие при­чи­ны мо­гут зас­та­вить нас воз­дер­жать­ся от каз­ни глав­но­го ук­ры­ва­те­ля? Где он? Ука­жи его нам, и мы не­мед­лен­но от­де­лим его го­ло­ву от его ту­ло­ви­ща.

Ходжа Нас­ред­дин об­ра­тил­ся к на­ро­ду:

— Вы слы­ша­ли сло­ва эми­ра. По­ве­ли­тель Бу­ха­ры ска­зал, что ес­ли он от­ка­жет­ся каз­нить глав­но­го ук­ры­ва­те­ля, ко­то­ро­го я сей­час на­зо­ву, тог­да все эти ма­лые ук­ры­ва­те­ли, сто­ящие сей­час у пла­хи, бу­дут ос­во­бож­де­ны и от­пу­ще­ны к сво­им семь­ям. Так ли я ска­зал, о по­ве­ли­тель?

— Ты пра­виль­но ска­зал, Гус­сейн Гус­лия, — под­т­вер­дил эмир. — Да­ем в этом на­ше сло­во. Но ука­жи нам ско­рее глав­но­го ук­ры­ва­те­ля.

— Вы слы­ши­те? — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин, по­вер­нув­шись к на­ро­ду. — Эмир да­ет сло­во!

Он глу­бо­ко вздох­нул. Он чув­с­т­во­вал на се­бе ты­ся­чи глаз.

— Са­мый глав­ный ук­ры­ва­тель…

Он зап­нул­ся, об­вел гла­за­ми пло­щадь; мно­гие за­ме­ти­ли скорбь и смер­т­ную тос­ку на его ли­це. Он про­щал­ся со сво­им лю­би­мым ми­ром, с людь­ми и сол­н­цем.

— Ско­рее! — не­тер­пе­ли­во вос­к­лик­нул эмир. — Го­во­ри ско­рее, Гус­сейн Гус­лия!

Ходжа Нас­ред­дин ска­зал твер­дым, звон­ким го­ло­сом:

— Са­мый глав­ный ук­ры­ва­тель — это ты, эмир!

Резким дви­же­ни­ем он сбро­сил свою чал­му, сор­вал фаль­ши­вую бо­ро­ду.

Толпа ах­ну­ла, за­мер­ла. Эмир, вы­пу­чив гла­за, без­звуч­но ше­ве­лил гу­ба­ми. Прид­вор­ные ока­ме­не­ли.

Тишина про­дол­жа­лась не­дол­го.

— Ход­жа Нас­ред­дин! Ход­жа Нас­ред­дин! — зак­ри­ча­ли в тол­пе.

— Ход­жа Нас­ред­дин! — за­шеп­та­лись прид­вор­ные.

— Ход­жа Нас­ред­дин! — вос­к­лик­нул Ар­с­лан­бек.

Наконец опом­нил­ся и сам по­ве­ли­тель. Гу­бы его нев­нят­но вы­мол­ви­ли:

— Ход­жа Нас­ред­дин!

— Да, это я! Ну что же, эмир, при­ка­жи от­ру­бить се­бе го­ло­ву — как са­мо­му глав­но­му ук­ры­ва­те­лю! Я жил у те­бя во двор­це, де­лил с то­бою пи­щу, по­лу­чал от те­бя наг­ра­ды, я был тво­им глав­ным и бли­жай­шим со­вет­ни­ком во всех де­лах. Ты — ук­ры­ва­тель, эмир, при­ка­жи от­ру­бить се­бе го­ло­ву!

Ходжу Нас­ред­ди­на схва­ти­ли. Он не соп­ро­тив­лял­ся, он кри­чал:

— Эмир обе­щал ос­во­бо­дить осуж­ден­ных! Вы слы­ша­ли сло­во эми­ра.

Народ на­чал гу­деть, вол­но­вать­ся. Трой­ная цепь страж­ни­ков с тру­дом сдер­жи­ва­ла на­пор тол­пы. Все гром­че слы­ша­лись воз­г­ла­сы:

— Ос­во­бо­ди­те осуж­ден­ных!

— Эмир дал сло­во!..

— Ос­во­бо­ди­те!..

Гул в тол­пе на­рас­тал и ши­рил­ся. Це­пи страж­ни­ков по­да­ва­лись на­зад, тес­ни­мые на­ро­дом.

Бахтияр нак­ло­нил­ся к эми­ру:

— О, по­ве­ли­тель, их нуж­но ос­во­бо­дить, ина­че на­род взбун­ту­ет­ся.

Эмир кив­нул.

— Эмир дер­жит свое сло­во! — зак­ри­чал Бах­ти­яр.

Стражники рас­сту­пи­лись. Осуж­ден­ные сра­зу ис­чез­ли в тол­пе.

Ходжу Нас­ред­ди­на по­ве­ли во дво­рец. Мно­гие в тол­пе пла­ка­ли, кри­ча­ли ему вслед:

— Про­щай, Ход­жа Нас­ред­дин! Про­щай, наш лю­би­мый, бла­го­род­ный Ход­жа Нас­ред­дин, ты бу­дешь всег­да бес­смер­тен в на­ших сер­д­цах.

Он шел с вы­со­ко под­ня­той го­ло­вой, на его ли­це бы­ло бес­стра­шие. Пе­ред во­ро­та­ми он обер­нул­ся, мах­нул на про­ща­ние ру­кой. Тол­па от­ве­ти­ла ему мощ­ным ро­ко­том.

Эмир то­роп­ли­во за­лез в свои но­сил­ки. Двор­цо­вое шес­т­вие тро­ну­лось в об­рат­ный путь.

Глава тридцать четвертая

Собрался ди­ван — су­дить Ход­жу Нас­ред­ди­на.

Когда он во­шел, свя­зан­ный по ру­кам и но­гам, ох­ра­ня­емый страж­ни­ка­ми, — прид­вор­ные по­ту­пи­лись. Им бы­ло стыд­но смот­реть друг на дру­га. Муд­ре­цы мор­щи­лись, ог­ла­жи­вая бо­ро­ды, эмир, от­вер­нув­шись, взды­хал и по­каш­ли­вал.

А Ход­жа Нас­ред­дин смот­рел пря­мым, яс­ным взгля­дом; ес­ли бы не его зак­ру­чен­ные за спи­ну ру­ки, то мож­но бы­ло бы по­ду­мать, что прес­туп­ник не он, а все эти лю­ди, си­дя­щие пе­ред ним.

На суд вмес­те с дру­ги­ми прид­вор­ны­ми явил­ся и под­лин­ный Гус­сейн Гус­лия, баг­дад­с­кий муд­рец, ос­во­бож­ден­ный на­ко­нец из сво­его за­то­че­ния. Ход­жа Нас­ред­дин дру­жес­ки под­миг­нул ему, баг­дад­с­кий муд­рец под­с­ко­чил на по­душ­ках и за­ши­пел от ярос­ти.

Суд про­дол­жал­ся не­дол­го. Ход­жу Нас­ред­ди­на при­го­во­ри­ли к смер­ти. Ос­та­ва­лось из­б­рать спо­соб каз­ни.

— О ве­ли­кий вла­ды­ка! — ска­зал Ар­с­лан­бек. — Мое мне­ние, что это­го прес­туп­ни­ка не­об­хо­ди­мо по­са­дить на кол, да­бы он окон­чил жизнь свою в жес­то­чай­ших му­че­ни­ях.

Ходжа Нас­ред­дин да­же бровью не дрог­нул; он сто­ял и без­мя­теж­но улы­бал­ся, под­с­та­вив ли­цо сол­неч­но­му лу­чу, па­дав­ше­му в зал че­рез вер­х­нее от­к­ры­тое ок­но.

— Нет! — ре­ши­тель­но ска­зал эмир. — Сул­тан ту­рец­кий уже са­жал на кол это­го бо­го­хуль­ни­ка, но он, по-ви­ди­мо­му, зна­ет сред­с­т­во пе­ре­но­сить без вре­да для се­бя по­доб­ный спо­соб каз­ни, ина­че он не ушел бы жи­вым из рук сул­та­на.

Бахтияр по­со­ве­то­вал от­ру­бить Ход­же Нас­ред­ди­ну го­ло­ву.

— Прав­да, это один из на­илег­чай­ших ви­дов смер­ти, — до­ба­вил он, — но за­то са­мый вер­ный.

— Нет! — ска­зал эмир. — Ка­лиф баг­дад­с­кий ру­бил ему го­ло­ву, а он все-та­ки жив.

Поочередно под­ни­ма­лись са­нов­ни­ки, пред­ла­га­ли по­ве­сить Ход­жу Нас­ред­ди­на, сод­рать с не­го ко­жу. Эмир от­верг все эти со­ве­ты, по­то­му что, наб­лю­дая тай­ком за Ход­жой Нас­ред­ди­ном, не за­ме­чал приз­на­ков стра­ха на его ли­це, что бы­ло в гла­зах эми­ра яв­ным до­ка­за­тель­с­т­вом не­дей­с­т­ви­тель­нос­ти пред­ла­га­емых спо­со­бов.

Придворные за­мол­ча­ли в сму­ще­нии. Эмир на­чал гне­вать­ся.

Тогда под­нял­ся баг­дад­с­кий муд­рец. Впер­вые он го­во­рил пе­ред ли­цом эми­ра, по­это­му тща­тель­но об­ду­мал свой со­вет, да­бы от­ли­чить­ся муд­рос­тью от всех про­чих.

— О ве­ли­кий по­ве­ли­тель все­лен­ной! Ес­ли этот прес­туп­ник ухо­дил до сих пор нев­ре­ди­мым от все­воз­мож­ных спо­со­бов каз­ни, то не яв­ля­ет­ся ли это пря­мым сви­де­тель­с­т­вом то­го, что ему по­мо­га­ет не­чис­тая си­ла, тот са­мый дух тьмы, имя ко­то­ро­го неп­рис­той­но на­зы­вать здесь, пе­ред ли­цом эми­ра.

При этих сло­вах муд­рец по­дул се­бе на пле­чи, вслед за ним по­ду­ли все ос­таль­ные, кро­ме Ход­жи Нас­ред­ди­на.

— Рас­су­див и взве­сив все, ка­са­юще­еся это­го прес­туп­ни­ка, — про­дол­жал муд­рец, — наш ве­ли­кий эмир от­верг пред­ло­жен­ные спо­со­бы умер­щ­в­ле­ния Ход­жи Нас­ред­ди­на, опа­са­ясь, что не­чис­тая си­ла вновь по­мо­жет прес­туп­ни­ку ус­коль­з­нуть от спра­вед­ли­вой ка­ры. Но су­щес­т­ву­ет еще один спо­соб каз­ни, ко­то­ро­му наз­ван­ный прес­туп­ник Ход­жа Нас­ред­дин ни ра­зу не под­вер­гал­ся, а имен­но — утоп­ле­ние!

Багдадский муд­рец, вы­со­ко вски­нув го­ло­ву, с тор­жес­т­вом пос­мот­рел на при­сут­с­т­ву­ющих.

Ходжа Нас­ред­дин встре­пе­нул­ся.

Эмир за­ме­тил его дви­же­ние. «Ага! Так вот в чем бы­ла его тай­на!»

Ходжа Нас­ред­дин ду­мал в это вре­мя: «Очень хо­ро­шо, что они за­го­во­ри­ли о не­чис­той си­ле; зна­чит, на­деж­да еще не по­те­ря­на для ме­ня!»

— Из­вес­т­но мне из рас­ска­зов и книг, — про­дол­жал меж­ду тем муд­рец, — что в Бу­ха­ре име­ет­ся свя­щен­ный во­до­ем, име­ну­емый во­до­емом шей­ха Ах­ме­да. По­нят­но, что не­чис­тая си­ла не ос­ме­ли­ва­ет­ся приб­ли­жать­ся к это­му во­до­ему, по­че­му и над­ле­жит, о по­ве­ли­тель, пог­ру­зить прес­туп­ни­ка на дли­тель­ный срок с го­ло­вой в свя­щен­ные во­ды, пос­ле че­го он ум­рет.

— Вот со­вет муд­ре­ца, дос­той­ный наг­ра­ды! — вос­к­лик­нул эмир.

Ходжа Нас­ред­дин уко­риз­нен­но ска­зал баг­дад­с­ко­му муд­ре­цу:

— О Гус­сейн Гус­лия, так ли я об­ра­щал­ся с то­бой, ког­да ты был в мо­ей влас­ти? Вот и на­дей­ся пос­ле это­го на люд­с­кую бла­го­дар­ность!

Было ре­ше­но пос­ле за­хо­да сол­н­ца все­на­род­но уто­пить Ход­жу Нас­ред­ди­на в свя­щен­ном во­до­еме шей­ха Ах­ме­да. А что­бы по до­ро­ге Ход­жа Нас­ред­дин не смог убе­жать, ре­ши­ли дос­та­вить его из двор­ца к во­до­ему в ко­жа­ном меш­ке и в этом же меш­ке уто­пить.

…Целый день у во­до­ема сту­ча­ли то­по­ры: плот­ни­ки воз­во­ди­ли по­мост, но что мог­ли они сде­лать, ес­ли над каж­дым из них сто­ял страж­ник? Они ра­бо­та­ли мол­ча, с уг­рю­мы­ми, ожес­то­чен­ны­ми ли­ца­ми; за­кон­чив, они от­ка­за­лись по­лу­чить скуд­ную пла­ту и уш­ли, гля­дя в зем­лю.

Помост и весь бе­рег вок­руг ус­т­ла­ли ков­ра­ми. Про­ти­во­по­лож­ный бе­рег пред­наз­на­чал­ся для на­ро­да.

Шпионы до­но­си­ли, что го­род вол­ну­ет­ся. По­это­му Ар­с­лан­бек сог­нал к во­до­ему ве­ли­кое мно­жес­т­во вой­с­ка, пос­та­вил пуш­ки. Опа­са­ясь, как бы на­род по до­ро­ге не от­бил Ход­жу Нас­ред­ди­на, Ар­с­лан­бек при­ка­зал при­го­то­вить че­ты­ре меш­ка, на­би­тых тряпь­ем: эти фаль­ши­вые меш­ки он на­ме­ре­вал­ся от­п­ра­вить к во­до­ему от­к­ры­то, по люд­ным ули­цам, а ме­шок с Ход­жой Нас­ред­ди­ном, на­обо­рот, — са­мы­ми глу­хи­ми пе­ре­ул­ка­ми. Хит­рость свою он прос­тер еще даль­ше: к фаль­ши­вым меш­кам он прис­та­вил по во­семь страж­ни­ков, а к меш­ку с Ход­жой Нас­ред­ди­ном толь­ко тро­их.

— Я приш­лю к вам от во­до­ема гон­ца, — ска­зал страж­ни­кам Ар­с­лан­бек. — Че­ты­ре фаль­ши­вых меш­ка вы дол­ж­ны вы­нес­ти сра­зу, один за дру­гим, а пя­тый ме­шок, с прес­туп­ни­ком, — нем­но­го по­го­дя и не­за­мет­но, ког­да все лю­бо­пыт­ные, тол­пя­щи­еся у во­рот, ус­т­ре­мят­ся за фаль­ши­вы­ми меш­ка­ми. Хо­ро­шо ли по­ня­ли вы ме­ня? Пом­ни­те, что от­ве­чать при­дет­ся вам го­ло­вой.

Вечером на пло­ща­ди уда­ри­ли ба­ра­ба­ны, воз­ве­щая об окон­ча­нии ба­за­ра. К во­до­ему со всех сто­рон по­тя­ну­лись тол­пы на­ро­да. Вско­ре при­был эмир со сви­той. На по­мос­те и вок­руг не­го заж­г­ли фа­ке­лы. Пла­мя ши­пе­ло и гну­лось от вет­ра, на во­де дро­жа­ли баг­ро­вые от­б­лес­ки. Про­ти­во­по­лож­ный бе­рег то­нул в тем­но­те; с по­мос­та, оза­рен­но­го ог­ня­ми, не вид­но бы­ло тол­пы, но яс­но слы­ша­лось, как во­ро­ча­ет­ся, дви­жет­ся и ды­шит она, сли­вая свой смут­ный тре­вож­ный гул с по­ры­ва­ми ноч­но­го вет­ра.

Бахтияр гром­ким го­ло­сом про­чи­тал в тем­но­ту эмир­с­кий указ о пре­да­нии смер­ти Ход­жи Нас­ред­ди­на. В это вре­мя и ве­тер улег­ся, — бы­ла ти­ши­на, та­кая, что у свет­лей­ше­го эми­ра по­пол­з­ли му­раш­ки по спи­не. Опять вздох­нул ве­тер, вмес­те с ним вздох­ну­ла ты­ся­ча­ми гру­дей тол­па.

— Ар­с­лан­бек! — ска­зал эмир, и го­лос его дрог­нул. — По­че­му ты мед­лишь?

— Я уже от­п­ра­вил гон­ца, о по­ве­ли­тель.

Вдруг в тем­но­те пос­лы­ша­лись кри­ки, лязг ору­жия, где-то на­ча­лась свал­ка. Эмир под­п­рыг­нул, ози­ра­ясь. Че­рез ми­ну­ту в ос­ве­щен­ный круг пе­ред по­мос­том вош­ли во­семь страж­ни­ков без меш­ка.

— Где же прес­туп­ник? — вскри­чал эмир. — Его от­ня­ли у страж­ни­ков, он ус­коль­з­нул! Ар­с­лан­бек, ты ви­дишь!

— О по­ве­ли­тель! — от­ве­тил Ар­с­лан­бек. — Твой нич­тож­ный раб пре­дус­мот­рел все; в этом меш­ке бы­ли ста­рые тряп­ки.

В дру­гой сто­ро­не опять пос­лы­шал­ся шум свал­ки. Ар­с­лан­бек пос­пе­шил ус­по­ко­ить эми­ра:

— Пусть от­ни­ма­ют, о по­ве­ли­тель! В этом меш­ке то­же ни­че­го нет, кро­ме тря­пок.

…Первый ме­шок от­бил у страж­ни­ков чай­хан­щик Али со сво­ими друзь­ями, вто­рой от­би­ли куз­не­цы, воз­г­лав­ля­емые Юсу­пом. Вско­ре гон­ча­ры от­би­ли тре­тий ме­шок, но и в, нем ока­за­лись тряп­ки. Чет­вер­тый ме­шок про­пус­ти­ли к по­мос­ту сво­бод­но. Страж­ни­ки при све­те фа­ке­лов на гла­зах у всей тол­пы под­ня­ли ме­шок над во­дой и выт­рях­ну­ли; по­сы­па­лись тряп­ки.

Толпа за­мер­ла в пол­ном не­до­уме­нии. Это­го и до­би­вал­ся мно­го­опыт­ный Ар­с­лан­бек, по­ни­мав­ший, что не­до­уме­ние вле­чет за со­бою без­дей­с­т­вие.

Настало вре­мя пя­то­му меш­ку. Меж­ду тем страж­ни­ки, ко­то­рым он был по­ру­чен, за­дер­жа­лись где-то и до сих пор не дос­та­ви­ли его к во­до­ему.

Глава тридцать пятая

Когда страж­ни­ки вы­ве­ли Ход­жу Нас­ред­ди­на из под­зе­мелья, он ска­зал:

— Зна­чит, вы по­та­щи­те ме­ня на соб­с­т­вен­ных спи­нах? Жа­лею, что здесь нет мо­его иша­ка, он бы лоп­нул от сме­ха.

— Мол­чи! Ско­ро те­бе при­дет­ся зап­ла­кать! — злоб­но от­ве­ти­ли страж­ни­ки. Они не мог­ли прос­тить Ход­же Нас­ред­ди­ну, что он пре­дал­ся в ру­ки эми­ра по­ми­мо стра­жи.

Распялив тес­ный ме­шок, они на­ча­ли за­пи­хи­вать в не­го Ход­жу Нас­ред­ди­на.

— О слу­ги шай­та­на! — кри­чал Ход­жа Нас­ред­дин, сло­жен­ный втрое. — Не­уже­ли вы не мог­ли выб­рать ме­шок поп­рос­тор­нее!

— Ни­че­го! — го­во­ри­ли страж­ни­ки, пых­тя и об­ли­ва­ясь по­том. — Те­бе не­дол­го при­дет­ся тер­петь. Не рас­то­пы­ри­вай­ся же, о сын гре­ха, ина­че мы вда­вим твои ко­ле­ни в твой жи­вот!

Поднялся шум, сбе­жа­лась двор­цо­вая че­лядь. На­ко­нец пос­ле дол­гих тру­дов страж­ни­ки за­пи­ха­ли Ход­жу Нас­ред­ди­на в ме­шок и за­вя­за­ли ве­рев­кой. В меш­ке бы­ло тес­но, тем­но и во­ню­че. Ду­ша Нас­ред­ди­на оку­та­лась чер­ным ту­ма­ном; ка­за­лось, спа­се­ния для не­го те­перь нет. Он взы­вал к судь­бе и все­мо­гу­ще­му слу­чаю: «О ты, судь­ба, став­шая для ме­ня ма­терью, о ты, все­мо­гу­щий слу­чай, обе­ре­гав­ший ме­ня до сих пор, по­доб­но от­цу, — где вы сей­час, по­че­му не пос­пе­ши­те на по­мощь к Ход­же Нас­ред­ди­ну? О судь­ба, о все­мо­гу­щий слу­чай!»

А страж­ни­ки уже прош­ли по­ло­ви­ну пу­ти; они нес­ли ме­шок, ме­ня­ясь че­рез каж­дые двес­ти ша­гов; по этим ко­рот­ким ос­та­нов­кам Ход­жа Нас­ред­дин вел пе­чаль­ный счет — сколь­ко прой­де­но и сколь­ко ос­та­лось.

g32

Он хо­ро­шо по­ни­мал, что судь­ба и слу­чай ни­ког­да не при­хо­дят на по­мощь к то­му, кто за­ме­ня­ет де­ло жа­ло­ба­ми и при­зы­ва­ми. До­ро­гу оси­лит иду­щий; пусть в пу­ти ос­лаб­нут и по­дог­нут­ся его но­ги — он дол­жен пол­з­ти на ру­ках и ко­ле­нях, и тог­да обя­за­тель­но ночью вда­ли уви­дит он яр­кое пла­мя кос­т­ров и, приб­ли­зив­шись, уви­дит ку­пе­чес­кий ка­ра­ван, ос­та­но­вив­ший­ся на от­дых, и ка­ра­ван этот неп­ре­мен­но ока­жет­ся по­пут­ным, и най­дет­ся сво­бод­ный вер­б­люд, на ко­то­ром пут­ник до­едет ту­да, ку­да нуж­но… Си­дя­щий же на до­ро­ге и пре­да­ющий­ся от­ча­янию — сколь бы ни пла­кал он и ни жа­ло­вал­ся — не воз­бу­дит со­чув­с­т­вия в без­душ­ных кам­нях; он ум­рет от жаж­ды в пус­ты­не, труп его ста­нет до­бы­чей смрад­ных ги­ен, кос­ти его за­не­сет го­ря­чий пе­сок. Сколь­ко лю­дей умер­ли преж­дев­ре­мен­но, и толь­ко по­то­му, что не­дос­та­точ­но силь­но хо­те­ли жить! Та­кую смерть Ход­жа Нас­ред­дин счи­тал по­зор­ной для че­ло­ве­ка.

«Нет! — ска­зал он се­бе и, стис­нув зу­бы, ярос­т­но пов­то­рил: — Нет! Я не ум­ру се­год­ня! Я не хо­чу уми­рать!»

Но что он мог сде­лать, сло­жен­ный втрое и за­су­ну­тый в тес­ный ме­шок, где нель­зя бы­ло да­же по­ше­ве­лить­ся: ко­ле­ни и лок­ти как буд­то при­лип­ли к ту­ло­ви­щу. Сво­бод­ным у Ход­жи Нас­ред­ди­на ос­та­вал­ся толь­ко язык.

— О доб­лес­т­ные во­ины, — ска­зал он из меш­ка. — Ос­та­но­ви­тесь на ми­нут­ку, я хо­чу про­честь пе­ред смер­тью мо­лит­ву, да­бы все­ми­лос­ти­вый ал­лах при­нял мою ду­шу в свет­лые се­ле­ния свои.

Стражники опус­ти­ли ме­шок на зем­лю:

— Чи­тай. Но из меш­ка мы те­бя не вы­пус­тим. Чи­тай свою мо­лит­ву в меш­ке.

— А где мы на­хо­дим­ся? — спро­сил Ход­жа Нас­ред­дин. — Я это за­тем спра­ши­ваю, что­бы вы об­ра­ти­ли ме­ня ли­цом к бли­жай­шей ме­че­ти.

— Мы на­хо­дим­ся близ Кар­шин­с­ких во­рот. Здесь кру­гом ме­че­ти, в ка­кую бы сто­ро­ну мы те­бя не об­ра­ти­ли ли­цом. Чи­тай же ско­рее свою мо­лит­ву. Мы не мо­жем дол­го за­дер­жи­вать­ся.

— Спа­си­бо, о бла­го­чес­ти­вые во­ины, — пе­чаль­ным го­ло­сом от­ве­тил из меш­ка Ход­жа Нас­ред­дин.

На что он рас­счи­ты­вал? Он и сам не знал. «Я вы­га­даю нес­коль­ко ми­нут. А там пос­мот­рим. Мо­жет быть, что-ни­будь под­вер­нет­ся…»

Он на­чал гром­ко мо­лить­ся, прис­лу­ши­ва­ясь в то же вре­мя к раз­го­во­рам страж­ни­ков.

— И как мы не со­об­ра­зи­ли сра­зу, что но­вый звез­до­чет — это и есть Ход­жа Нас­ред­дин? — сок­ру­ша­лись страж­ни­ки. — Ес­ли бы мы уз­на­ли и пой­ма­ли его, то по­лу­чи­ли бы от эми­ра боль­шую наг­ра­ду!

Мысли страж­ни­ков тек­ли в обыч­ном нап­рав­ле­нии, ибо ал­ч­ность сос­тав­ля­ла са­мую сущ­ность их жиз­ни.

Этим и вос­поль­зо­вал­ся Ход­жа Нас­ред­дин. «Поп­ро­бую сде­лать так, что­бы они уш­ли ку­да-ни­будь от меш­ка, хо­тя бы на са­мый ко­рот­кий срок… Мо­жет быть, мне удас­т­ся пор­вать ве­рев­ку, мо­жет быть, кто-ни­будь прой­дет по до­ро­ге и ос­во­бо­дит ме­ня».

— Ско­рей кон­чай мо­лит­ву! — го­во­ри­ли страж­ни­ки, тол­кая ме­шок но­га­ми. — Слы­шишь, ты! Нам не­ког­да ждать!

— Од­ну ми­ну­ту, доб­лес­т­ные во­ины! У ме­ня ос­та­лась пос­лед­няя прось­ба к ал­ла­ху. О все­мо­гу­щий, все­ми­лос­ти­вый ал­лах, сде­лай так, что­бы тот че­ло­век, ко­то­рый най­дет за­ко­пан­ные мною де­сять ты­сяч тань­га, вы­де­лил бы из них од­ну ты­ся­чу, и от­нес в ме­четь, и от­дал мул­ле, по­ру­чив ему мо­лить­ся за ме­ня в те­че­ние це­ло­го го­да…

Услышав о де­ся­ти ты­ся­чах тань­га, страж­ни­ки при­тих­ли. Хо­тя Ход­жа Нас­ред­дин ни­че­го не ви­дел из сво­его меш­ка, но точ­но знал, ка­кие сей­час у страж­ни­ков ли­ца, как они пе­рег­ля­ды­ва­ют­ся и тол­ка­ют друг дру­га лок­тя­ми.

— Не­си­те ме­ня даль­ше, — ска­зал он крот­ким го­ло­сом. — Пре­даю дух мой в ру­ки ал­ла­ха.

Стражники мед­ли­ли.

— Мы еще нем­но­го от­дох­нем, — вкрад­чи­во ска­зал один из них. — О Ход­жа Нас­ред­дин, не ду­май, что мы бес­сер­деч­ные, не­хо­ро­шие лю­ди. Толь­ко служ­ба зас­тав­ля­ет нас пос­ту­пать с то­бою столь жес­то­ко; ес­ли бы мы мог­ли про­жить с на­ши­ми семь­ями без эмир­с­ко­го жа­ло­ванья, тог­да мы, ко­неч­но, не­мед­лен­но вы­пус­ти­ли бы те­бя на во­лю…

— Что ты го­во­ришь! — ис­пу­ган­но про­шеп­тал вто­рой. — Ес­ли мы его вы­пус­тим, то эмир сни­мет нам го­ло­вы.

— Мол­чи! — за­ши­пел пер­вый. — Нам бы толь­ко по­лу­чить день­ги.

Ходжа Нас­ред­дин не слы­шал ше­по­та, но знал, что страж­ни­ки шеп­чут­ся, и знал, о чем они шеп­чут­ся.

— Я не имею зла на вас, о во­ины, — ска­зал он с бла­го­чес­ти­вым вздо­хом. — Я сам че­рес­чур гре­шен для то­го, что­бы осуж­дать дру­гих. Ес­ли ал­лах да­ру­ет мне про­ще­ние на том све­те, обе­щаю вам по­мо­лить­ся за вас пе­ред его тро­ном. Вы го­во­ри­те, что ес­ли бы не эмир­с­кое жа­ло­ванье, то вы бы ме­ня вы­пус­ти­ли? По­ду­май­те над сво­ими сло­ва­ми! Ведь этим вы на­ру­ши­ли бы во­лю эми­ра и, сле­до­ва­тель­но, со­вер­ши­ли бы тяж­кий грех. Нет! Я не хо­чу, что­бы вы из-за ме­ня отя­го­ща­ли гре­хом свои ду­ши; под­ни­май­те ме­шок, не­си­те ме­ня к во­до­ему, пусть свер­шит­ся во­ля эми­ра и во­ля ал­ла­ха!..

Стражники в рас­те­рян­нос­ти пе­рег­ля­ды­ва­лись, прок­ли­ная бла­го­чес­ти­вое рас­ка­яние, ко­то­рое вдруг — и сов­сем, по их мне­нию, не вов­ре­мя — ов­ла­де­ло Ход­жой Нас­ред­ди­ном.

В раз­го­вор всту­пил тре­тий страж­ник; до сих пор он мол­чал, при­ду­мы­вая хит­рость.

— Сколь тяж­ко ви­деть че­ло­ве­ка, ко­то­рый пе­ред смер­тью на­чал рас­ка­ивать­ся в сво­их гре­хах и заб­луж­де­ни­ях, — ска­зал он, под­ми­ги­вая то­ва­ри­щам. — Нет, я не та­ков! Я уже дав­но рас­ка­ял­ся и дав­но ве­ду бла­го­чес­ти­вый об­раз жиз­ни. Но бла­го­чес­тие на сло­вах, не соп­ро­вож­да­емое угод­ны­ми ал­ла­ху де­ла­ми, — мер­т­во, — про­дол­жал страж­ник, в то вре­мя как то­ва­ри­щи его за­жи­ма­ли рты ла­до­ня­ми, что­бы не рас­хо­хо­тать­ся, ибо он был из­вес­тен как не­ис­п­ра­ви­мый иг­рок в кос­ти и рас­пут­ник. — Вот я, нап­ри­мер, соп­ро­вож­даю свою бла­го­чес­ти­вую жизнь пра­вед­ным и бла­го­чес­ти­вым де­лом, а имен­но: я строю в мо­ем род­ном се­ле­нии боль­шую ме­четь и ра­ди это­го от­ка­зы­ваю да­же в пи­ще се­бе и сво­ей семье.

Один из страж­ни­ков не вы­дер­жал и, да­вясь от сме­ха, ушел в тем­но­ту.

— Я от­к­ла­ды­ваю каж­дый грош, — про­дол­жал бла­го­чес­ти­вый страж­ник, — и все-та­ки ме­четь воз­д­ви­га­ет­ся слиш­ком мед­лен­но, что пе­ре­пол­ня­ет скор­бью мое сер­д­це. На днях я про­дал ко­ро­ву. Пусть мне при­дет­ся про­дать пос­лед­ние са­по­ги — я сог­ла­сен хо­дить бо­си­ком, лишь бы за­вер­шить на­ча­тое.

Ходжа Нас­ред­дин всхлип­нул в меш­ке. Страж­ни­ки пе­рег­ля­ну­лись. Де­ло у них шло на лад. Они лок­тя­ми то­ро­пи­ли сво­его до­гад­ли­во­го то­ва­ри­ща.

— О, ес­ли бы мне пов­с­т­ре­чал­ся та­кой че­ло­век, ко­то­рый сог­ла­сил­ся бы по­жер­т­во­вать во­семь или де­сять ты­сяч тань­га на окон­ча­ние этой ме­че­ти! — вос­к­лик­нул он. — Я бы пок­лял­ся пе­ред ним, что в те­че­ние пя­ти и да­же де­ся­ти лет имя его ежед­нев­но воз­но­си­лось бы, оку­тан­ное бла­го­ухан­ным ды­мом мо­лит­вы, из-под сво­дов этой ме­че­ти к тро­ну ал­ла­ха!

Первый страж­ник ска­зал:

— О мой бла­го­чес­ти­вый то­ва­рищ! У ме­ня нет де­ся­ти ты­сяч тань­га, но мо­жет быть, ты сог­ла­сишь­ся при­нять мои пос­лед­ние сбе­ре­же­ния — пять­сот тань­га. Не от­вер­гай мо­его скром­но­го да­ра, мне то­же хо­чет­ся при­нять учас­тие в этом пра­вед­ном де­ле.

— И мне, — ска­зал вто­рой, за­ика­ясь и дро­жа от внут­рен­не­го сме­ха. — У ме­ня есть трис­та тань­га…

— О пра­вед­ник, о бла­го­чес­ти­вый! — вос­к­лик­нул Ход­жа Нас­ред­дин, всхли­пы­вая. — Как я жа­лею, что не мо­гу при­ло­жить к сво­им гу­бам край тво­его ха­ла­та! Я ве­ли­кий греш­ник, но будь ми­лос­тив ко мне и не от­вер­г­ни мо­его да­ра. У ме­ня есть де­сять ты­сяч тань­га. Ког­да я, со­вер­шив бо­го­хуль­ный об­ман, был приб­ли­жен к эми­ру, то час­то по­лу­чал от не­го в по­да­рок ко­шель­ки с зо­ло­том и се­реб­ром; на­ко­пив де­сять ты­сяч тань­га, я ре­шил спря­тать их, с тем что­бы, свер­шая бег­с­т­во, зах­ва­тить по до­ро­ге. А так как я ре­шил бе­жать че­рез Кар­шин­с­кие во­ро­та, то и за­ко­пал эти день­ги на Кар­шин­с­ком клад­би­ще под од­ним из ста­рых над­г­ро­бий.

— На Кар­шин­с­ком клад­би­ще! — вос­к­лик­ну­ли страж­ни­ки. — Зна­чит, они где-то здесь, ря­дом!

— Да! Сей­час мы на­хо­дим­ся на се­вер­ном кон­це клад­би­ща, и ес­ли прой­ти…

— Мы на­хо­дим­ся на вос­точ­ном кон­це! Где, где они спря­та­ны, твои день­ги?

— Они спря­та­ны на за­пад­ном кон­це клад­би­ща, — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин. — Но сна­ча­ла пок­ля­нись мне, о бла­го­чес­ти­вый страж­ник, что мое имя дей­с­т­ви­тель­но бу­дет по­ми­нать­ся в ме­че­ти ежед­нев­но в те­че­ние де­ся­ти лет.

— Кля­нусь! — ска­зал страж­ник, дро­жа от не­тер­пе­ния. — Кля­нусь те­бе име­нем ал­ла­ха и про­ро­ка его Ма­го­ме­та! Ну, го­во­ри ско­рее, где за­ко­па­ны твои день­ги?

Ходжа Нас­ред­дин мед­лил. «А что, ес­ли они ре­шат от­нес­ти ме­ня сна­ча­ла к во­до­ему, от­ло­жив на зав­т­ра по­ис­ки де­нег? — ду­мал он. — Нет, это­го не слу­чит­ся. Во-пер­вых, они обу­яны ал­ч­нос­тью и не­тер­пе­ни­ем, во-вто­рых, они по­бо­ят­ся, что кто-ни­будь мо­жет опе­ре­дить их, в-треть­их, они не до­ве­ря­ют друг дру­гу. Ка­кое же ука­зать им мес­то, что­бы они по­доль­ше ко­па­лись?»

Стражники жда­ли, скло­нив­шись над меш­ком. Ход­жа Нас­ред­дин слы­шал их отя­же­лев­шее ды­ха­ние, как буд­то они толь­ко что при­бе­жа­ли от­ку­да-то из­да­ле­ка.

— На за­пад­ном кон­це клад­би­ща есть три ста­рых над­г­ро­бия, рас­по­ло­жен­ные тре­уголь­ни­ком, — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин. — Под каж­дым из них я за­ко­пал по три ты­ся­чи трис­та трид­цать три тань­га с од­ной третью…

— Рас­по­ло­жен­ные тре­уголь­ни­ком, — хо­ром пов­то­ря­ли страж­ни­ки, упо­доб­ля­ясь пос­луш­ным уче­ни­кам, пов­то­ря­ющим за сво­им учи­те­лем сло­ва ко­ра­на. — По три ты­ся­чи трис­та трид­цать три тань­га с од­ной третью…

Они сго­во­ри­лись, что двое пой­дут за день­га­ми, а тре­тий ос­та­нет­ся ка­ра­улить. Это мог­ло бы по­вер­г­нуть Ход­жу Нас­ред­ди­на в уны­ние, ес­ли бы он не об­ла­дал спо­соб­нос­тью на­пе­ред уга­ды­вать че­ло­ве­чес­кие пос­туп­ки: он точ­но знал, что тре­тий страж­ник не­дол­го уси­дит око­ло меш­ка. Пред­ви­де­ния оп­рав­да­лись: ос­тав­шись один, страж­ник на­чал бес­по­кой­но взды­хать, каш­лять, хо­дить взад-впе­ред по до­ро­ге, зве­ня ору­жи­ем. По этим зву­кам Ход­жа Нас­ред­дин уга­ды­вал все его мыс­ли: страж­ни­ка грыз­ла тре­во­га за свои три ты­ся­чи трис­та трид­цать три тань­га с од­ной третью. Ход­жа Нас­ред­дин тер­пе­ли­во ждал.

— Как дол­го они там во­зят­ся, — ска­зал страж­ник.

— Они, на­вер­ное, пря­чут день­ги ку­да-ни­будь в дру­гое мес­то, а зав­т­ра вы все трое при­де­те за ни­ми, — от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин.

Это был мет­кий удар. Страж­ник шум­но за­со­пел, по­том на­чал прит­вор­но зе­вать.

— Как хо­чет­ся мне пе­ред смер­тью пос­лу­шать ка­кую-ни­будь ду­шес­па­си­тель­ную ис­то­рию, — ска­зал из меш­ка Ход­жа Нас­ред­дин. — Мо­жет быть, ты вспом­нишь и рас­ска­жешь мне, о доб­рый страж­ник.

— Нет! — сер­ди­то от­ве­тил страж­ник. — Я не знаю ду­шес­па­си­тель­ных ис­то­рий… К то­му же, я ус­тал, пой­ду при­ля­гу вот здесь на тра­ве.

Но он не со­об­ра­зил, что по зем­ле его ша­ги бу­дут от­да­вать­ся гул­ко и да­ле­ко. Сна­ча­ла шел он мед­лен­но, по­том до Ход­жи Нас­ред­ди­на до­нес­ся час­тый то­пот, — страж­ник пом­чал­ся на клад­би­ще.

Настало вре­мя дей­с­т­во­вать. Но тщет­но ка­тал­ся и ку­выр­кал­ся Ход­жа Нас­ред­дин, — пор­вать ве­рев­ку не уда­лось. «Про­хо­же­го! — мо­лил Ход­жа Нас­ред­дин. — О судь­ба, пош­ли мне про­хо­же­го!»

И судь­ба пос­ла­ла ему про­хо­же­го.

Судьба и бла­гоп­ри­ят­ный слу­чай всег­да при­хо­дят на по­мощь то­му, кто пре­ис­пол­нен ре­ши­мос­ти и бо­рет­ся до кон­ца (об этом уж бы­ло ска­за­но рань­ше, но ис­ти­на не тус­к­не­ет от пов­то­ре­ния). Ход­жа Нас­ред­дин все­ми си­ла­ми бо­рол­ся за свою жизнь, и судь­ба не мог­ла от­ка­зать ему в по­мо­щи.

Прохожий шел мед­лен­но; он был хром, как оп­ре­де­лил Ход­жа Нас­ред­дин по зву­ку его ша­гов, и не мо­лод, по­то­му что стра­дал одыш­кой.

Мешок ле­жал на са­мой се­ре­ди­не до­ро­ги. Про­хо­жий ос­та­но­вил­ся, дол­го раз­г­ля­ды­вал, ткнул ра­за два клю­кой.

— Что это за ме­шок? От­ку­да он здесь взял­ся? — скри­пу­че ска­зал про­хо­жий.

Ходжа Нас­ред­дин — о ве­ли­кая ра­дость! — уз­нал го­лос рос­тов­щи­ка Джа­фа­ра.

Теперь Ход­жа Нас­ред­дин не сом­не­вал­ся в сво­ем спа­се­нии. Толь­ко бы по­доль­ше ис­ка­ли…

Он каш­ля­нул в меш­ке — ти­хонь­ко, что­бы не ис­пу­гать рос­тов­щи­ка.

— Эге! Да здесь че­ло­век! — вос­к­лик­нул Джа­фар, от­с­ко­чив.

— Ко­неч­но, че­ло­век, — спо­кой­но от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин, из­ме­нив свой го­лос. — А что в этом уди­ви­тель­но­го?

— Как что уди­ви­тель­но­го? За­чем ты заб­рал­ся в ме­шок?

— Зна­чит, нуж­но, ес­ли заб­рал­ся. Про­хо­ди сво­ей до­ро­гой и не на­до­едай мне рас­спро­са­ми.

Ходжа Нас­ред­дин знал, что лю­бо­пыт­с­т­во рос­тов­щи­ка те­перь воз­буж­де­но до край­нос­ти и он все рав­но не уй­дет.

— По­ис­ти­не, уди­ви­тель­ное со­бы­тие! — встре­тить на до­ро­ге че­ло­ве­ка, си­дя­ще­го в за­вя­зан­ном меш­ке! — го­во­рил рос­тов­щик. — Мо­жет быть, те­бя по­са­ди­ли в ме­шок на­силь­но?

— На­силь­но! — ус­мех­нул­ся Ход­жа Нас­ред­дин. — Стал бы я пла­тить шес­ть­сот тань­га за то, что­бы ме­ня по­са­ди­ли в ме­шок на­силь­но!

— Шес­ть­сот тань­га! За что же ты уп­ла­тил та­кие день­ги?

— О про­хо­жий, я те­бе рас­ска­жу все, ес­ли ты по­обе­ща­ешь, выс­лу­шав, уда­лить­ся и не тре­во­жить боль­ше мой по­кой. Этот ме­шок при­над­ле­жит од­но­му ара­бу, жи­ву­ще­му у нас в Бу­ха­ре, и об­ла­да­ет чу­дес­ным свой­с­т­вом ис­це­лять бо­лез­ни и урод­с­т­ва. Хо­зя­ин да­ет его на по­дер­жа­ние, но за боль­шие день­ги и не всем. Я был хро­мым, гор­ба­тым и кри­вым на один глаз, и вот я на­ду­мал же­нить­ся, и отец мо­ей не­вес­ты, да­бы не огор­чить ее взо­ра со­зер­ца­ни­ем мо­их уродств, по­вел ме­ня к это­му ара­бу, и я по­лу­чил на по­дер­жа­ние ме­шок сро­ком на че­ты­ре ча­са, уп­ла­тив хо­зя­ину шес­ть­сот тань­га. А так как этот ме­шок про­яв­ля­ет свои це­леб­ные свой­с­т­ва толь­ко вбли­зи клад­би­ща, то я и при­шел пос­ле за­хо­да сол­н­ца сю­да, к ста­ро­му Кар­шин­с­ко­му клад­би­щу, вмес­те с от­цом мо­ей не­вес­ты, ко­то­рый, за­вя­зав ве­рев­ку на меш­ке, уда­лил­ся, ибо при­сут­с­т­вие пос­то­рон­не­го че­ло­ве­ка мо­жет ис­пор­тить все де­ло. Араб, хо­зя­ин меш­ка, пре­дуп­ре­дил ме­ня — как толь­ко я ос­та­нусь один, ко мне под­ле­тят три джи­на, про­из­во­дя шум и звон сво­ими мед­ны­ми крыль­ями. И джи­ны че­ло­ве­чес­ки­ми го­ло­са­ми спро­сят ме­ня, где на клад­би­ще за­ко­па­ны де­сять ты­сяч тань­га, на что я дол­жен от­ве­тить им сле­ду­ющим та­ин­с­т­вен­ным зак­ли­на­ни­ем: «Тот, кто но­сит мед­ный щит, тот име­ет мед­ный лоб. На мес­те со­ко­ла си­дит фи­лин. О джи­ны, вы ище­те там, где не пря­та­ли, по­це­луй­те за это под хвост мо­его иша­ка!» Так оно в точ­нос­ти и слу­чи­лось: яви­лись джи­ны и спро­си­ли ме­ня, где за­ко­па­ны де­сять ты­сяч тань­га; ус­лы­шав мой от­вет, джи­ны приш­ли в не­опи­су­емую ярость и на­ча­ли бить ме­ня, а я, па­мя­туя нас­тав­ле­ния ара­ба, про­дол­жал кри­чать: «Тот, кто но­сит мед­ный щит, тот име­ет мед­ный лоб, по­це­луй­те под хвост мо­его иша­ка!» По­том джи­ны под­х­ва­ти­ли ме­шок и по­нес­ли ку­да-то… А даль­ше я ни­че­го уже не пом­ню, оч­нул­ся я че­рез два ча­са на том же са­мом мес­те впол­не ис­це­лен­ный — мой горб ис­чез, но­га вып­ря­ми­лась, и глаз проз­рел, в чем я убе­дил­ся, гля­дя в ды­роч­ку, ко­то­рую кто-то про­де­лал в меш­ке еще до ме­ня. И те­перь я до­си­жи­ваю в меш­ке свой срок толь­ко по­то­му, что день­ги все рав­но зап­ла­че­ны, — не про­па­дать же им зря! Ко­неч­но, я со­вер­шил ошиб­ку: на­до бы­ло сго­во­рить­ся с ка­ким-ни­будь че­ло­ве­ком, об­ла­да­ющим те­ми же урод­с­т­ва­ми; мы взя­ли бы ме­шок по­по­лам, про­си­де­ли бы в нем по два ча­са, и на­ше ис­це­ле­ние обош­лось бы нам все­го по трис­та тань­га. Но сде­лан­но­го не вер­нешь: пусть про­па­да­ют мои день­ги, са­мое глав­ное, что я все-та­ки ис­це­лил­ся. Те­перь, про­хо­жий, ты зна­ешь все, сдер­жи свое обе­ща­ние и уда­лись. Я нем­но­го ос­лаб пос­ле ис­це­ле­ния, мне труд­но раз­го­ва­ри­вать. Уже де­ся­тый че­ло­век прис­та­ет ко мне с рас­спро­са­ми, я ус­тал пов­то­рять всем од­но и то же.

Ростовщик слу­шал с глу­бо­ким вни­ма­ни­ем, пре­ры­вая иног­да рас­сказ Ход­жи Нас­ред­ди­на воз­г­ла­са­ми удив­ле­ния.

— Пос­лу­шай, о че­ло­век, си­дя­щий в меш­ке! — ска­зал рос­тов­щик. — Мы оба мо­жем из­в­лечь поль­зу из на­шей встре­чи. Ты со­жа­ле­ешь о том, что не сго­во­рил­ся за­ра­нее с ка­ким-ни­будь че­ло­ве­ком, об­ла­да­ющим та­ки­ми же урод­с­т­ва­ми, что­бы взять ме­шок на по­дер­жа­ние по­по­лам. Но те­бе еще не поз­д­но сго­во­рить­ся, ибо я и есть как раз тот че­ло­век, ко­то­рый те­бе ну­жен: я гор­бат, хром на пра­вую но­гу и крив на один глаз. И я охот­но уп­ла­чу трис­та тань­га за то, что­бы про­си­деть в меш­ке ос­тав­ши­еся два ча­са.

— Ты, на­вер­ное, сме­ешь­ся на­до мной, — от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин. — Мо­жет ли быть та­кое чу­дес­ное сов­па­де­ние! Ес­ли ты го­во­ришь прав­ду, то воз­б­ла­го­да­ри ал­ла­ха за нис­пос­ла­ние те­бе столь счас­т­ли­во­го слу­чая! Я сог­ла­сен, про­хо­жий, но пре­дуп­реж­даю, что я уп­ла­тил впе­ред и те­бе то­же при­дет­ся уп­ла­тить впе­ред. В долг я не по­ве­рю.

— Я уп­ла­чу впе­ред, — ска­зал рос­тов­щик, раз­вя­зы­вая ве­рев­ку. — Не бу­дем те­рять вре­ме­ни, ибо ми­ну­ты идут, а те­перь они при­над­ле­жат уже мне.

Вылезая из меш­ка, Ход­жа Нас­ред­дин прик­рыл ру­ка­вом ха­ла­та ли­цо. Но рос­тов­щи­ку не­ког­да бы­ло раз­г­ля­ды­вать: он то­роп­ли­во счи­тал день­ги, со­жа­лея о про­ле­та­ющих ми­ну­тах.

С крях­те­ни­ем и сто­на­ми он за­лез в ме­шок, приг­нул го­ло­ву.

Ходжа Нас­ред­дин за­тя­нул ве­рев­ку, от­бе­жал и при­та­ил­ся в те­ни за де­ре­вом.

Он ус­пел как раз вов­ре­мя. Со сто­ро­ны клад­би­ща пос­лы­ша­лась гром­кая ру­гань страж­ни­ков. Сна­ча­ла из про­ло­ма в клад­би­щен­с­ком за­бо­ре вы­пол­з­ли на до­ро­гу их длин­ные те­ни, за­тем и са­ми они по­ка­за­лись, от­ра­жая лу­ну медью сво­их щи­тов.

Глава тридцать шестая

— Эй ты, бро­дя­га! — кри­ча­ли страж­ни­ки, тол­кая ме­шок но­га­ми, при­чем ору­жие их ляз­га­ло и зве­не­ло, что впол­не мог­ло сой­ти за шум, про­из­во­ди­мый мед­ны­ми крыль­ями. — Мы об­ша­ри­ли все клад­би­ще и ни­че­го не наш­ли. Го­во­ри, о сын гре­ха, где за­ко­па­ны де­сять ты­сяч тань­га?

Ростовщик твер­до пом­нил та­ин­с­т­вен­ное зак­ли­на­ние.

— Тот, кто но­сит мед­ный щит, тот име­ет мед­ный лоб, — от­ве­тил он из меш­ка. — На мес­те со­ко­ла си­дит фи­лин. О джи­ны, вы ище­те там, где не пря­та­ли, по­це­луй­те за это под хвост мо­его иша­ка!

Услышав та­кие сло­ва, страж­ни­ки приш­ли в не­опи­су­емую ярость.

— Ты об­ма­нул нас, по­доб­ный зло­вон­но­му псу, и ты еще на­зы­ва­ешь нас ду­ра­ка­ми[8]! Смот­ри­те, смот­ри­те, он из­ва­лял в пы­ли весь ме­шок, зна­чит, он ка­тал­ся и ку­выр­кал­ся по до­ро­ге в на­деж­де ос­во­бо­дить­ся, по­ка мы, раз­ди­рая в кровь ру­ки, тру­ди­лись на клад­би­ще! Ты жес­то­ко поп­ла­тишь­ся за свой об­ман, о гнус­ное по­рож­де­ние ли­си­цы!

Они об­ру­ши­ли на ме­шок град тя­же­лых уда­ров, не удо­воль­с­т­во­вав­шись этим, они по­оче­ред­но спля­са­ли на меш­ке в сво­их под­ко­ван­ных са­по­гах. А рос­тов­щик, сле­дуя нас­тав­ле­ни­ям Ход­жи Нас­ред­ди­на, бес­п­ре­рыв­но кри­чал: «Кто но­сит мед­ный щит, тот име­ет мед­ный лоб!..» — чем до­вел страж­ни­ков до пол­но­го ис­ступ­ле­ния. Жа­лея, что им не доз­во­ле­но са­мим рас­п­ра­вить­ся с прес­туп­ни­ком, они под­х­ва­ти­ли ме­шок и по­та­щи­ли к во­до­ему.

Ходжа Нас­ред­дин вы­шел из сво­его ук­ры­тия на до­ро­гу, об­мыл в ары­ке ли­цо, сбро­сил ха­лат, от­к­рыв ноч­но­му вет­ру ши­ро­кую грудь. Как ра­дос­т­но и лег­ко бы­ло ему сей­час, ког­да чер­ное ды­ха­ние смер­ти про­нес­лось, не опа­лив его! Он ото­шел в сто­ро­ну, рас­сте­лил ха­лат, под­ло­жил ка­мень под го­ло­ву и лег, — он ус­тал в душ­ном и тес­ном меш­ке, он хо­тел от­дох­нуть. В гус­тых вер­ши­нах шу­мел ве­тер, плы­ли в не­бес­ном оке­ане зо­ло­тые сон­мы звезд, жур­ча­ла во­да в ары­ке; все это бы­ло Ход­же Нас­ред­ди­ну в де­сять раз ми­лее и бли­же, чем рань­ше. «Да! В ми­ре слиш­ком мно­го хо­ро­ше­го, что­бы я сог­ла­сил­ся ког­да-ни­будь уме­реть, ес­ли бы да­же мне твер­до по­обе­ща­ли рай; ведь там мож­но взбе­сить­ся от ску­ки, си­дя веч­но и бес­ко­неч­но под од­ним и тем же де­ре­вом, в ок­ру­же­нии од­них и тех же гу­рий».

Так он ду­мал, ле­жа под звез­да­ми на теп­лой зем­ле, чут­ко прис­лу­ши­ва­ясь к не­уми­ра­ющей и ни­ког­да не за­сы­па­ющей жиз­ни: сту­ча­ло сер­д­це в его гру­ди, вскри­ки­вал ноч­ным го­ло­сом фи­лин на клад­би­ще, кто-то ти­хонь­ко и ос­то­рож­но про­би­рал­ся че­рез кус­ты — на­вер­но, еж; пря­но пах­ла увя­да­ющая тра­ва, и вся ночь бы­ла на­пол­не­на ка­кой-то за­та­ен­ной воз­ней, не­по­нят­ны­ми шо­ро­ха­ми, пол­за­ни­ем и шур­ша­ни­ем. Мир жил и ды­шал — ши­ро­кий, рав­но от­к­ры­тый для всех, при­ни­ма­ющий с оди­на­ко­вым гос­теп­ри­им­с­т­вом в свои без­г­ра­нич­ные прос­то­ры и му­равья, и пти­цу, и че­ло­ве­ка, и тре­бу­ющий от них лишь од­но­го — не упот­реб­лять во зло ока­зан­но­го им при­ве­та и до­ве­рия. Хо­зя­ин с по­зо­ром из­го­ня­ет гос­тя, ко­то­рый за праз­д­нич­ным сто­лом, вос­поль­зо­вав­шись об­щим ве­сель­ем, на­чи­на­ет ша­рить по кар­ма­нам дру­гих гос­тей; точ­но так же из­го­нял­ся из ве­се­ло­го и ра­дос­т­но­го ми­ра гнус­ный рос­тов­щик, впол­не по­доб­ный это­му во­ру. Ход­жа Нас­ред­дин не ис­пы­ты­вал ни ма­лей­шей жа­лос­ти к не­му, да и как мож­но по­жа­леть то­го, кто ис­чез­но­ве­ни­ем сво­им об­лег­чит жизнь ты­ся­чам и ты­ся­чам дру­гих лю­дей! Ход­жа Нас­ред­дин со­жа­лел лишь о том, что рос­тов­щик — не един­с­т­вен­ный и не пос­лед­ний зло­дей на зем­ле; о, ес­ли бы мож­но бы­ло соб­рать в один ме­шок всех эми­ров, са­нов­ни­ков, мулл и рос­тов­щи­ков и уто­пить их сра­зу в свя­щен­ном во­до­еме шей­ха Ах­ме­да, что­бы они сво­им вре­до­нос­ным ды­ха­ни­ем не су­ши­ли ве­сен­них цве­тов на де­ревь­ях, что­бы зво­ном сво­их де­нег, лжи­вы­ми про­по­ве­дя­ми и ляз­гом ме­чей не заг­лу­ша­ли они птичь­его ще­бе­та, что­бы не ме­ша­ли они лю­дям нас­лаж­дать­ся кра­со­той ми­ра и дос­той­но вы­пол­нять свое глав­ное де­ло на зем­ле — быть всег­да и во всем счас­т­ли­вы­ми!

Тем вре­ме­нем страж­ни­ки, бо­ясь опоз­дать, все убыс­т­ря­ли и убыс­т­ря­ли ша­ги, на­ко­нец — пус­ти­лись бе­гом. Рос­тов­щик, тря­сясь и под­п­ры­ги­вая в меш­ке, смир­но ждал кон­ца сво­его не­обы­чай­но­го пу­те­шес­т­вия; он слы­шал лязг ору­жия, шо­рох кам­ней под но­га­ми страж­ни­ков и удив­лял­ся то­му, что мо­гу­чие джи­ны не под­ни­ма­ют­ся в воз­дух, а бе­гут, рас­пус­тив сов­ком свои мед­ные крылья и чер­тя ими по зем­ле, как де­ла­ют это мо­ло­дые пе­ту­хи, го­ня­ясь за ку­ра­ми. Но вот вда­ли пос­лы­шал­ся ка­кой-то гул, на­по­ми­на­ющий от­да­лен­ный рев гор­но­го по­то­ка, и рос­тов­щик сна­ча­ла по­ду­мал, что джи­ны за­та­щи­ли его ку­да-то в го­ры, мо­жет быть к сво­ей оби­те­ли Хан Тен­г­ри — Вер­ши­не Ду­хов. Но вско­ре он стал раз­ли­чать от­дель­ные го­ло­са и убе­дил­ся, что по­пал в ноч­ное мно­го­люд­ное сбо­ри­ще; су­дя по шу­му, здесь бы­ли ты­ся­чи лю­дей, как на ба­за­ре, но с ка­ких это пор ба­за­ры в Бу­ха­ре на­ча­ли тор­го­вать по но­чам? Вдруг он по­чув­с­т­во­вал, что воз­но­сит­ся вверх: ага, зна­чит, джи­ны ре­ши­ли все-та­ки под­нять­ся на воз­дух. От­ку­да мог он знать, что страж­ни­ки в это вре­мя всхо­ди­ли по лес­т­ни­це на по­мост? Взой­дя, они сбро­си­ли ме­шок, он рух­нул, дос­ки вздрог­ну­ли и заг­ре­ме­ли под ним. Рос­тов­щик ох­нул и кряк­нул.

— Эй вы, джи­ны! — не вы­дер­жал он. — Ес­ли вы бу­де­те так швы­рять ме­шок, то изу­ро­ду­ете ме­ня еще боль­ше, в то вре­мя как вам над­ле­жит сде­лать об­рат­ное!

В от­вет он по­лу­чил ярос­т­ный пи­нок:

— Ты сей­час най­дешь свое ис­це­ле­ние, о сын гре­ха, на дне во­до­ема свя­то­го Ах­ме­да.

Эти сло­ва при­ве­ли рос­тов­щи­ка в пол­ное не­до­уме­ние: при чем здесь во­до­ем свя­то­го Ах­ме­да? Не­до­уме­ние рос­тов­щи­ка пе­реш­ло в изум­ле­ние, ког­да он ус­лы­шал над меш­ком го­лос сво­его ста­рин­но­го при­яте­ля (рос­тов­щик мог бы пок­ляс­ть­ся в этом!), поч­тен­но­го Ар­с­лан­бе­ка, на­чаль­ни­ка двор­цо­вой стра­жи и вой­с­ка. Мыс­ли в го­ло­ве рос­тов­щи­ка пош­ли ку­выр­ком: от­ку­да взял­ся вдруг Ар­с­лан­бек, по­че­му ру­га­ет он джи­нов за то, что они за­дер­жа­лись в пу­ти, и по­че­му джи­ны, от­ве­чая ему, тре­пе­щут от стра­ха и ра­бо­ле­пия; ведь не мо­жет быть, что­бы Ар­с­лан­бек за­ни­мал од­нов­ре­мен­но дол­ж­ность глав­но­го джи­на! И как сле­ду­ет те­перь пос­ту­пить — про­мол­чать или ок­лик­нуть его? Так как на этот счет рос­тов­щик не по­лу­чил ни­ка­ких нас­тав­ле­ний, то и ре­шил на вся­кий слу­чай про­мол­чать.

Между тем гул тол­пы уси­ли­вал­ся, и все ча­ще, гром­че зву­ча­ло ка­кое-то сло­во: ка­за­лось, все вок­руг — и зем­ля, и воз­дух, и ве­тер — на­сы­ще­но этим сло­вом, — оно гу­де­ло, шу­ме­ло, ро­ко­та­ло и, за­ми­рая, от­да­ва­лось вда­ли. Рос­тов­щик при­тих, вслу­ши­ва­ясь. И он ра­зоб­рал.

— Ход­жа Нас­ред­дин!.. — гу­де­ла тол­па ты­ся­ча­ми го­ло­сов. — Ход­жа Нас­ред­дин!.. Ход­жа Нас­ред­дин!..

Вдруг все за­тих­ло, и в мер­т­вой ти­ши­не рос­тов­щик ус­лы­шал ши­пе­ние го­ря­щих фа­ке­лов, ше­лест вет­ра, всплес­ки во­ды. Му­раш­ки по­бе­жа­ли по его урод­ли­вой спи­не, чер­ный ужас на­чал мед­лен­но под­пол­зать к не­му, об­да­вая его сво­им ле­дя­ным, це­пе­ня­щим ды­ха­ни­ем.

Раздался но­вый го­лос, и рос­тов­щик мог бы пок­ляс­ть­ся, что го­лос этот при­над­ле­жит ве­ли­ко­му ви­зи­рю Бах­ти­яру:

— Во имя ал­ла­ха все­ми­лос­ти­во­го и все­мо­гу­ще­го! По по­ве­ле­нию ве­ли­ко­го и сол­н­це­по­доб­но­го эми­ра бу­хар­с­ко­го, пре­да­ет­ся смер­ти прес­туп­ник и ос­к­вер­ни­тель ве­ры, воз­му­ти­тель спо­кой­с­т­вия и се­ятель раз­до­ров Ход­жа Нас­ред­дин че­рез утоп­ле­ние в меш­ке!

Чьи-то ру­ки под­х­ва­ти­ли ме­шок и под­ня­ли. Тут рос­тов­щик со­об­ра­зил, что по­пал в смер­тель­ную ло­вуш­ку.

— По­дож­ди­те! По­дож­ди­те! — за­во­пил он. — Что вы хо­ти­те де­лать со мной! По­дож­ди­те, я не Ход­жа Нас­ред­дин, я — рос­тов­щик Джа­фар! От­пус­ти­те ме­ня! Я рос­тов­щик Джа­фар, я не Ход­жа Нас­ред­дин! Ку­да вы ме­ня по­та­щи­ли, го­во­рят вам — я рос­тов­щик Джа­фар!

Эмир и сви­та в без­мол­вии вни­ма­ли его воп­лям. Баг­дад­с­кий муд­рец Гус­сейн Гус­лия, си­дев­ший бли­же всех к эми­ру, ска­зал, сок­ру­шен­но по­ка­чи­вая го­ло­вой:

— Ка­кая без­д­на бес­стыд­с­т­ва сок­ры­та в этом прес­туп­ни­ке. То он на­зы­вал се­бя Гус­сей­ном Гус­лия, муд­ре­цом из Баг­да­да, те­перь он пы­та­ет­ся об­ма­нуть нас, на­зы­вая се­бя рос­тов­щи­ком Джа­фа­ром!

— И он ду­ма­ет, что здесь най­дут­ся ду­ра­ки, ко­то­рые по­ве­рят ему, — до­ба­вил Ар­с­лан­бек. — Пос­лу­шай­те, пос­лу­шай­те, как ис­кус­но он под­де­лы­ва­ет свой го­лос!

— От­пус­ти­те ме­ня! Я — не Ход­жа Нас­ред­дин, я — Джа­фар! — над­ры­вал­ся рос­тов­щик, в то вре­мя как два страж­ни­ка, стоя на краю по­мос­та, мер­ны­ми дви­же­ни­ями рас­ка­чи­ва­ли ме­шок, го­то­вясь швыр­нуть его в тем­ную во­ду. — Я не Ход­жа Нас­ред­дин, сколь­ко раз на­до вам пов­то­рять!

Но в этот миг Ар­с­лан­бек мах­нул ру­кой, и ме­шок, груз­но пе­ре­во­ра­чи­ва­ясь в воз­ду­хе, по­ле­тел вниз; раз­дал­ся силь­ный всплеск, блес­ну­ли в крас­ном све­те фа­ке­лов брыз­ги, и во­да тя­же­ло сом­к­ну­лась, пог­ло­тив греш­ное те­ло и греш­ную ду­шу рос­тов­щи­ка Джа­фа­ра…

Над тол­пой в тем­но­те под­нял­ся и по­вис еди­ный ог­ром­ный вздох. Нес­коль­ко мгно­ве­ний сто­яла страш­ная ти­ши­на, и вдруг всех пот­ряс прон­зи­тель­ный вопль, пол­ный не­вы­ра­зи­мой му­ки.

То кри­ча­ла и би­лась на ру­ках сво­его ста­ро­го от­ца прек­рас­ная Гюль­д­жан.

Чайханщик Али от­вер­нул­ся, об­х­ва­тил ру­ка­ми го­ло­ву. Куз­нец Юсуп весь дро­жал мел­кой пре­ры­вис­той дрожью…

Глава тридцать седьмая

По свер­ше­нии каз­ни эмир со сво­ей сви­той от­был во дво­рец.

Арсланбек, опа­са­ясь, что прес­туп­ни­ка мо­гут вы­та­щить рань­ше, чем он за­дох­нет­ся, при­ка­зал оце­пить во­до­ем и не под­пус­кать ни­ко­го. Тол­па вско­лых­ну­лась, от­с­ту­пи­ла под на­по­ром страж­ни­ков и ос­та­но­ви­лась, слит­но чер­нея жи­вой мол­ча­ли­вой гро­ма­дой. Ар­с­лан­бек по­пы­тал­ся ра­зог­нать тол­пу, но лю­ди толь­ко пе­ре­хо­ди­ли с од­но­го мес­та на дру­гое или пря­та­лись в тем­но­ту, что­бы, пе­реж­дав, вер­нуть­ся на ста­рое мес­то.

Во двор­це на­ча­лось ве­ли­кое ли­ко­ва­ние. Эмир праз­д­но­вал по­бе­ду над сво­им вра­гом. Свер­ка­ло зо­ло­то и се­реб­ро, ки­пе­ли кот­лы, ды­ми­ли жа­ров­ни, гу­де­ли буб­ны, ре­ве­ли тру­бы, гро­хо­та­ли, сот­ря­сая воз­дух, ба­ра­ба­ны, и столь­ко ог­ней бы­ло на этом праз­д­ни­ке, что над эмир­с­ким двор­цом сто­яло за­ре­во, как от по­жа­ра.

Но го­род вок­руг двор­ца мол­чал, пог­ру­жен­ный во тьму и объ­ятый скор­б­ной ти­ши­ной.

Эмир щед­ро раз­да­вал по­дар­ки, мно­гие в этот день по­жи­ви­лись. По­эты ох­рип­ли от бес­п­ре­рыв­но­го сла­вос­ло­вия, спи­ны их на­ча­ли ти­хонь­ко, но сла­дос­т­но ныть, — столь час­то при­хо­ди­лось на­ги­бать­ся за се­реб­ря­ны­ми и зо­ло­ты­ми мо­не­та­ми.

— Поз­вать сю­да пис­ца! — при­ка­зал эмир; при­бе­жал пи­сец и быс­т­ро зас­к­ри­пел трос­т­ни­ко­вым пе­ром.

— «От Ве­ли­ко­го и Блис­та­тель­но­го и Зат­ме­ва­юще­го сол­н­це Влас­ти­те­ля, По­ве­ли­те­ля и За­ко­но­да­те­ля Бу­ха­ры Эми­ра Бу­хар­с­ко­го — Ве­ли­ко­му и Блис­та­тель­но­му и Зат­ме­ва­юще­му сол­н­це Влас­ти­те­лю, По­ве­ли­те­лю и За­ко­но­да­те­лю Хи­вы Ха­ну Хи­вин­с­ко­му по­сы­ла­ют­ся ро­зы при­ве­та и ли­лии доб­ро­же­ла­тель­с­т­ва. Со­об­ща­ем Вам, о Воз­люб­лен­ный и Цар­с­т­вен­ный Брат Наш, не­кую но­вость, ко­то­рая мо­жет сог­реть ог­нем вос­тор­га Ва­ше Сер­д­це и сла­дос­т­но раз­мяг­чить Ва­шу Пе­чень, а имен­но: се­год­ня, в сем­над­ца­тый день ме­ся­ца Са­фа­ра, Мы, Ве­ли­кий Эмир Бу­хар­с­кий, пре­да­ли все­на­род­ной каз­ни из­вес­т­но­го все­му све­ту сво­ими бо­го­хуль­ны­ми и не­пот­реб­ны­ми де­яни­ями прес­туп­ни­ка Ход­жу Нас­ред­ди­на, да прок­ля­нет его ал­лах, че­рез утоп­ле­ние в меш­ке, ка­ко­вое утоп­ле­ние со­вер­ше­но бы­ло в На­шем при­сут­с­т­вии и на На­ших Гла­зах, бла­го­да­ря че­му Мы Са­ми цар­с­т­вен­ным сло­вом На­шим сви­де­тель­с­т­ву­ем пе­ред Ва­ми, что вы­ше­наз­ван­ный зло­дей, воз­му­ти­тель спо­кой­с­т­вия, ос­к­вер­ни­тель ве­ры и се­ятель раз­до­ров, ны­не не пре­бы­ва­ет в жи­вых и не смо­жет боль­ше до­ку­чать Вам, о Воз­люб­лен­ный Брат Наш, сво­ими бо­го­мер­з­ки­ми про­дел­ка­ми…»

Такие же пись­ма эмир на­пи­сал ка­ли­фу баг­дад­с­ко­му, сул­та­ну ту­рец­ко­му, ша­ху иран­с­ко­му, ха­ну ко­кан­д­с­ко­му, эми­ру аф­ган­с­ко­му и мно­гим дру­гим го­су­да­рям соп­ре­дель­ных и не­соп­ре­дель­ных стран. Ве­ли­кий ви­зирь Бах­ти­яр свер­нул пись­ма в труб­ки, при­ве­сил пе­ча­ти и вру­чил гон­цам, при­ка­зав от­п­рав­лять­ся не­мед­лен­но. И в ноч­ной час от­к­ры­лись, гром­ко скри­пя и виз­жа пет­ля­ми, все один­над­цать во­рот Бу­ха­ры, и, раз­б­рыз­ги­вая звон­кий ще­бень, вы­се­кая ис­к­ры под­ко­ва­ми сво­их ко­ней, во все сто­ро­ны по боль­шим до­ро­гам пом­ча­лись гон­цы — в Хи­ву, в Те­ге­ран, в Стам­бул, в Баг­дад, в Ка­бул и во мно­гие дру­гие го­ро­да.

…Поздней ночью, че­рез че­ты­ре ча­са пос­ле каз­ни, Ар­с­лан­бек увел стра­жу от во­до­ема.

— Кто бы он ни был, хо­тя бы сам шай­тан, но он не мог ос­тать­ся жи­вым, про­ле­жав че­ты­ре ча­са в во­де! — ска­зал Ар­с­лан­бек. — И не дос­та­вай­те его, пусть кто хо­чет во­зит­ся с его по­га­ным тру­пом.

Как толь­ко пос­лед­ний страж­ник ис­чез в тем­но­те — тол­па хлы­ну­ла к бе­ре­гу, за­шу­ме­ла и за­гу­де­ла; заж­г­лись фа­ке­лы, ко­то­рые бы­ли при­го­тов­ле­ны за­ра­нее и ле­жа­ли не­по­да­ле­ку в кус­тах. Скор­б­но зак­ри­ча­ли жен­щи­ны, оп­ла­ки­вая Ход­жу Нас­ред­ди­на.

— На­до по­хо­ро­нить его как доб­ро­го му­суль­ма­ни­на, — ска­зал ста­рый Ни­яз.

Гюльджан сто­яла ря­дом с ним, опи­ра­ясь на его пле­чо; она бы­ла нед­ви­жи­ма и без­мол­в­на.

Чайханщик Али и куз­нец Юсуп по­лез­ли с баг­ра­ми в во­ду. Они ша­ри­ли дол­го, на­ко­нец — за­це­пи­ли ме­шок и по­во­лок­ли к бе­ре­гу. Ког­да он по­ка­зал­ся из во­ды — чер­ный, от­б­лес­ки­ва­ющий при све­те фа­ке­лов и опу­тан­ный цеп­ки­ми во­до­рос­ля­ми, — жен­щи­ны за­вы­ли еще гром­че, заг­лу­шая сво­ими воп­ля­ми зву­ки ве­селья, до­но­сив­ши­еся из двор­ца.

Десятки рук под­х­ва­ти­ли ме­шок.

— Не­си­те за мной, — ска­зал Юсуп, ос­ве­щая фа­ке­ла­ми путь.

Мешок по­ло­жи­ли под рас­ки­дис­тым де­ре­вом на тра­ву. Стол­пив­ший­ся вок­руг на­род ждал мол­ча.

Юсуп вы­нул нож, ос­то­рож­но раз­ре­зал ме­шок по дли­не, заг­ля­нул в ли­цо мер­т­во­му и вдруг от­шат­нул­ся, зас­тыл с вы­пу­чен­ны­ми гла­за­ми, си­лясь что-то вы­мол­вить не­по­ви­ну­ющим­ся язы­ком.

Чайханщик Али бро­сил­ся на по­мощь к Юсу­пу, но и с чай­хан­щи­ком стряс­лось то же; он вскрик­нул и вдруг по­ва­лил­ся на спи­ну, об­ра­тив к не­бу свое тол­с­тое пу­зо.

— Что слу­чи­лось? — за­гу­де­ли в тол­пе. — Пус­ти­те нас, по­ка­жи­те нам!

Гюльджан, ры­дая, ста­ла на ко­ле­ни, наг­ну­лась к без­ды­хан­но­му те­лу, но кто-то под­су­нул фа­кел — и она от­п­ря­ну­ла в без­мер­ном стра­хе и удив­ле­нии.

Тут по­лез­ли с фа­ке­ла­ми со всех сто­рон, бе­рег оза­рил­ся яр­ко, и об­щий мо­гу­чий вопль пот­ряс ти­ши­ну но­чи:

— Джа­фар!

— Это — рос­тов­щик Джа­фар!

— Это — не Ход­жа Нас­ред­дин!

Было оце­пе­не­ние, смя­те­ние, а по­том лю­ди вдруг за­ора­ли, по­лез­ли на пле­чи друг дру­гу, на­ча­лась дав­ка и тол­кот­ня: каж­дый хо­тел убе­дить­ся соб­с­т­вен­ны­ми гла­за­ми. С Гюль­д­жан тво­ри­лось та­кое, что ста­рый Ни­яз пос­пе­шил увес­ти ее по­даль­ше от бе­ре­га, опа­са­ясь за ее рас­су­док: она пла­ка­ла и сме­ялась, ве­ри­ла и не ве­ри­ла, и по­ры­ва­лась взгля­нуть еще.

— Джа­фар, Джа­фар! — нес­лись ли­ку­ющие кри­ки, в ко­то­рых бес­след­но то­нул да­ле­кий гул ве­селья во двор­це. — Это рос­тов­щик Джа­фар! Это он! И его сум­ка с дол­го­вы­ми рас­пис­ка­ми здесь!

Прошло мно­го вре­ме­ни, преж­де чем кто-то опом­нил­ся и спро­сил, об­ра­щая свой воп­рос ко всем:

— Но где же тог­да Ход­жа Нас­ред­дин?

По всей тол­пе за­гу­де­ло из края в край, из кон­ца в ко­нец:

— Но где же тог­да Ход­жа Нас­ред­дин? Ку­да он де­вал­ся, наш Ход­жа Нас­ред­дин?

— Здесь он, здесь! — раз­дал­ся зна­ко­мый, спо­кой­ный го­лос, и все, по­вер­нув­шись, с изум­ле­ни­ем уви­де­ли жи­во­го и не соп­ро­вож­да­емо­го страж­ни­ка­ми Ход­жу Нас­ред­ди­на, ко­то­рый шел зе­вая и ле­ни­во по­тя­ги­ва­ясь: он не­за­мет­но ус­нул око­ло клад­би­ща и по­это­му опоз­дал к во­до­ему.

— Я здесь! — пов­то­рил он. — Ко­му я ну­жен, под­хо­ди­те! О бла­го­род­ные жи­те­ли Бу­ха­ры, за­чем вы соб­ра­лись у во­до­ема и что вы здесь де­ла­ете в та­кой поз­д­ний час?

— Как за­чем соб­ра­лись? — от­ве­ти­ли сот­ни го­ло­сов. — Мы соб­ра­лись, о Ход­жа Нас­ред­дин, что­бы прос­тить­ся с то­бой, дос­той­но оп­ла­кать и по­хо­ро­нить те­бя.

— Ме­ня? — ска­зал он. — Оп­ла­ки­вать?.. О бла­го­род­ные жи­те­ли Бу­ха­ры, вы пло­хо зна­ете Ход­жу Нас­ред­ди­на, ес­ли ду­ма­ете, что он со­би­ра­ет­ся ког­да-ни­будь уме­реть! Я прос­то при­лег от­дох­нуть око­ло клад­би­ща, а вы уже ре­ши­ли, что я умер!

Больше ему не уда­лось ни­че­го ска­зать, по­то­му что на­ле­тел, кри­ча, тол­с­тый чай­хан­щик Али, за ним — куз­нец Юсуп; Ход­жа Нас­ред­дин ед­ва не за­дох­нул­ся в их жар­ких объ­яти­ях. Мел­ко се­ме­ня, под­бе­жал Ни­яз, но ста­ри­ка сей­час же от­тес­ни­ли. Ход­жа Нас­ред­дин очу­тил­ся в се­ре­ди­не боль­шой тол­пы, каж­дый хо­тел об­нять его и поз­до­ро­вать­ся с ним, а он, пе­ре­хо­дя из объ­ятий в объ­ятья, стре­мил­ся ту­да, где слы­шал­ся сер­ди­тый и не­тер­пе­ли­вый го­лос Гюль­д­жан, ко­то­рая тщет­но ста­ра­лась про­бить­ся к не­му сквозь тол­пу. Ког­да на­ко­нец они встре­ти­лись, Гюль­д­жан по­вис­ла на его шее. Ход­жа Нас­ред­дин при всех це­ло­вал ее, от­ки­нув пок­ры­ва­ло, и ник­то, да­же са­мые рев­нос­т­ные блюс­ти­те­ли за­ко­нов и при­ли­чий, не пос­мел ус­мот­реть в этом что-ли­бо пре­до­су­ди­тель­ное.

Ходжа Нас­ред­дин под­нял ру­ку, при­зы­вая к ти­ши­не и вни­ма­нию.

— Вы соб­ра­лись оп­ла­ки­вать ме­ня, о жи­те­ли Бла­го­род­ной Бу­ха­ры! Да раз­ве не зна­ете вы, что я — бес­смер­тен!

Я — Ход­жа Нас­ред­дин, сам се­бе гос­по­дин,

И ска­жу — не сов­ру — ни­ког­да не ум­ру.

Он сто­ял, оза­рен­ный яр­ким пла­ме­нем ши­пя­щих фа­ке­лов; тол­па друж­но под­х­ва­ти­ла его пес­ню, и над ноч­ной Бу­ха­рой по­нес­лось, гу­дя, зве­ня и ли­куя:

Нищий, бо­сый и го­лый, я — бро­дя­га ве­се­лый,

Буду жить, бу­ду петь и на сол­н­це гля­деть!

Куда бы­ло двор­цу до та­ко­го ве­селья и ли­ко­ва­ния.

— Рас­ска­жи! — зак­ри­чал кто-то. — Рас­ска­жи, как ты ухит­рил­ся уто­пить вмес­то се­бя рос­тов­щи­ка Джа­фа­ра?

— Да! — вспом­нил Ход­жа Нас­ред­дин. — Юсуп! Ты пом­нишь мою клят­ву?

— Пом­ню! — отоз­вал­ся Юсуп. — Ты сдер­жал ее, Ход­жа Нас­ред­дин!

— Где он? — спро­сил Ход­жа Нас­ред­дин. — Где рос­тов­щик? Вы взя­ли его сум­ку?

— Нет. Мы не прит­ра­ги­ва­лись к не­му.

— Ай-ай-ай! — уко­риз­нен­но ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин. — Не­уже­ли вы не по­ни­ма­ете, о жи­те­ли Бу­ха­ры, с из­быт­ком на­де­лен­ные бла­го­род­с­т­вом, но чу­точ­ку оби­жен­ные умом, что ес­ли эта сум­ка по­па­дет в ру­ки нас­лед­ни­кам рос­тов­щи­ка, то они выж­мут из вас все дол­ги до пос­лед­не­го гро­ша! По­дай­те мне его сум­ку!

Десятки лю­дей, кри­ча и тол­пясь, бро­си­лись вы­пол­нять при­ка­за­ние Ход­жи Нас­ред­ди­на, при­нес­ли мок­рую сум­ку и по­да­ли ему.

Он на­угад вы­нул од­ну рас­пис­ку.

— Се­дель­ник Ма­мед! — крик­нул он. — Кто здесь се­дель­ник Ма­мед?

— Я, — от­ве­тил тон­кий, дре­без­жа­щий го­лос; из тол­пы выс­ту­пил впе­ред ма­лень­кий ста­рик в цве­тис­том, до­нель­зя рва­ном ха­ла­те и с бо­ро­ден­кой в три во­ло­са.

— Зав­т­ра ты, се­дель­ник Ма­мед, дол­жен уп­ла­тить по этой рас­пис­ке пять­сот тань­га. Но я, Ход­жа Нас­ред­дин, ос­во­бож­даю те­бя от уп­ла­ты дол­га; об­ра­ти эти день­ги на свои нуж­ды и ку­пи се­бе но­вый ха­лат, ибо твой боль­ше по­хож на соз­рев­шее хлоп­ко­вое по­ле: отов­сю­ду ле­зет ва­та!

С эти­ми сло­ва­ми он пор­вал рас­пис­ку в клоч­ки.

Так он пос­ту­пил со все­ми рас­пис­ка­ми.

Когда бы­ла пор­ва­на пос­лед­няя, Ход­жа Нас­ред­дин, силь­но раз­мах­нув­шись, швыр­нул сум­ку в во­ду.

— Пусть она ле­жит на дне всег­да и веч­но, эта сум­ка! — вос­к­лик­нул он. — И пусть ни­ког­да ник­то не на­де­нет ее на се­бя! О бла­го­род­ные жи­те­ли Бу­ха­ры, нет боль­ше­го по­зо­ра для че­ло­ве­ка, чем но­сить та­кую сум­ку, и что бы ни слу­чи­лось с каж­дым из вас, и ес­ли да­же кто-ни­будь из вас раз­бо­га­те­ет, — на что, впро­чем, ма­ло на­деж­ды, по­ка здрав­с­т­ву­ют наш сол­н­це­по­доб­ный эмир и его не­усып­ные ви­зи­ри, — но ес­ли так слу­чит­ся и кто-ни­будь из вас раз­бо­га­те­ет, то он ни­ког­да не дол­жен на­де­вать та­кую сум­ку, да­бы не пок­рыть веч­ным по­зо­ром и се­бя са­мо­го, и свое по­том­с­т­во до че­тыр­над­ца­то­го ко­ле­на! А кро­ме то­го, он дол­жен пом­нить, что на све­те су­щес­т­ву­ет Ход­жа Нас­ред­дин, ко­то­рый шу­тить не лю­бит, — вы все ви­де­ли, ка­ко­му на­ка­за­нию под­верг он рос­тов­щи­ка Джа­фа­ра! Те­перь я про­ща­юсь с ва­ми, о жи­те­ли Бла­го­род­ной Бу­ха­ры, приш­ло мне вре­мя от­п­рав­лять­ся в даль­ний путь. Гюль­д­жан, ты по­едешь со мной?!

— По­еду — ку­да хо­чешь! — ска­за­ла она.

Жители Бу­ха­ры дос­той­но про­во­ди­ли Ход­жу Нас­ред­ди­на. Ка­ра­ван-са­рай­щи­ки при­ве­ли для не­вес­ты бе­ло­го, как хло­пок, иша­ка; ни од­но­го тем­но­го пят­ныш­ка не бы­ло на нем, и он гор­де­ли­во си­ял, стоя ря­дом со сво­им се­рым соб­ра­том, ста­рин­ным и вер­ным спут­ни­ком Ход­жи Нас­ред­ди­на в ски­та­ни­ях. Но се­рый ишак ни­чуть не сму­щал­ся столь блис­та­тель­ным со­сед­с­т­вом, спо­кой­но же­вал зе­ле­ный соч­ный кле­вер и да­же от­тал­ки­вал сво­ей мор­дой мор­ду бе­ло­го иша­ка, как бы да­вая этим по­нять, что, нес­мот­ря на бес­спор­ное пре­вос­ход­с­т­во в мас­ти, бе­лый ишак да­ле­ко еще не име­ет пе­ред Ход­жой Нас­ред­ди­ном та­ких зас­луг, ка­кие име­ет он, се­рый ишак.

Кузнецы при­та­щи­ли пе­ре­нос­ный горн и под­ко­ва­ли тут же обо­их иша­ков, се­дель­ни­ки по­да­ри­ли два бо­га­тых сед­ла: от­де­лан­ное бар­ха­том — для Ход­жи Нас­ред­ди­на и от­де­лан­ное се­реб­ром — для Гюль­д­жан. Чай­хан­щи­ки при­нес­ли два чай­ни­ка и две ки­тай­с­кие на­илуч­шие пи­алы, ору­жей­ник — саб­лю зна­ме­ни­той ста­ли гур­да, что­бы Ход­же Нас­ред­ди­ну бы­ло чем обо­ро­нять­ся в пу­ти от раз­бой­ни­ков; ко­вер­щи­ки при­нес­ли по­по­ны, ар­кан­щи­ки — во­ло­ся­ной ар­кан, ко­то­рый, бу­ду­чи рас­тя­нут коль­цом вок­руг спя­ще­го, пре­дох­ра­ня­ет от уку­са ядо­ви­той змеи, ибо змея, на­ка­лы­ва­ясь на жес­т­кие во­ло­син­ки, не мо­жет пе­ре­пол­з­ти че­рез не­го.

Принесли свои по­дар­ки тка­чи, мед­ни­ки, пор­т­ные, са­пож­ни­ки; вся Бу­ха­ра, за ис­к­лю­че­ни­ем мулл, са­нов­ни­ков и бо­га­чей, со­би­ра­ла в путь сво­его Ход­жу Нас­ред­ди­на.

Гончары сто­яли в сто­ро­не пе­чаль­ные: им не­че­го бы­ло по­да­рить. За­чем че­ло­ве­ку ну­жен в до­ро­ге гли­ня­ный кув­шин, ког­да есть мед­ный, по­да­рен­ный че­кан­щи­ка­ми?

Но вдруг воз­вы­сил свой го­лос са­мый древ­ний из гон­ча­ров, ко­то­ро­му нас­чи­ты­ва­лось уже за сто лет:

— Кто это го­во­рит, что мы, гон­ча­ры, ни­че­го не по­да­ри­ли Ход­же Нас­ред­ди­ну? А раз­ве его не­вес­та, эта прек­рас­ная де­вуш­ка, не про­ис­хо­дит из слав­но­го и зна­ме­ни­то­го сос­ло­вия бу­хар­с­ких гон­ча­ров?

Гончары зак­ри­ча­ли и за­шу­ме­ли, при­ве­ден­ные в пол­ное вос­хи­ще­ние сло­ва­ми ста­ри­ка. По­том они да­ли от се­бя Гюль­д­жан стро­гое нас­тав­ле­ние — быть Ход­же Нас­ред­ди­ну вер­ной, пре­дан­ной под­ру­гой, да­бы не уро­нить сла­вы и чес­ти сос­ло­вия.

— Бли­зит­ся рас­свет, — об­ра­тил­ся Ход­жа Нас­ред­дин к на­ро­ду. — Ско­ро от­к­ро­ют го­род­с­кие во­ро­та. Мы с мо­ей не­вес­той дол­ж­ны уехать не­за­мет­но, ес­ли же вы пой­де­те нас про­во­жать, то страж­ни­ки, во­об­ра­зив, что все жи­те­ли Бу­ха­ры ре­ши­ли по­ки­нуть го­род и пе­ре­се­лить­ся на дру­гое мес­то, зак­ро­ют во­ро­та и ни­ко­го не вы­пус­тят. По­это­му — рас­хо­ди­тесь по до­мам, о жи­те­ли Бла­го­род­ной Бу­ха­ры, пусть бу­дет спо­ко­ен ваш сон, и пусть ни­ког­да не на­ви­са­ют над ва­ми чер­ные крылья бе­ды, и пусть де­ла ва­ши бу­дут ус­пеш­ны. Ход­жа Нас­ред­дин про­ща­ет­ся с ва­ми! На­дол­го ли? Я не знаю и сам…

На вос­то­ке уже на­ча­ла про­та­ивать уз­кая, ед­ва за­мет­ная по­лос­ка. Над во­до­емом под­ни­мал­ся лег­кий пар. На­род на­чал рас­хо­дить­ся, лю­ди га­си­ли фа­ке­лы, кри­ча­ли, про­ща­ясь:

— Доб­рый путь, Ход­жа Нас­ред­дин! Не за­бы­вай свою род­ную Бу­ха­ру!

Особенно тро­га­тель­ным бы­ло про­ща­ние с куз­не­цом Юсу­пом и чай­хан­щи­ком Али. Тол­с­тый чай­хан­щик не мог удер­жать­ся от слез, ко­то­рые обиль­но ув­лаж­ни­ли его крас­ные пол­ные ще­ки.

До от­к­ры­тия во­рот Ход­жа Нас­ред­дин про­был в до­ме Ни­яза, но как толь­ко пер­вый му­эд­зин про­тя­нул над го­ро­дом пе­чаль­но зве­ня­щую нить сво­его го­ло­са — Ход­жа Нас­ред­дин и Гюль­д­жан тро­ну­лись в путь. Ста­рик Ни­яз про­во­дил их до уг­ла, — даль­ше Ход­жа Нас­ред­дин не поз­во­лил, и ста­рик ос­та­но­вил­ся, гля­дя вслед им влаж­ны­ми гла­за­ми, по­ка они не скры­лись за по­во­ро­том. При­ле­тел лег­кий ут­рен­ний ве­те­рок и на­чал хло­по­тать на пыль­ной до­ро­ге, за­бот­ли­во за­ме­тая сле­ды.

g33

Нияз бе­гом пус­тил­ся до­мой, то­роп­ли­во под­нял­ся на кры­шу, от­ку­да бы­ло вид­но да­ле­ко за го­род­с­кую сте­ну, и, нап­ря­гая ста­рые гла­за, сма­хи­вая неп­ро­ше­ные сле­зы, дол­го смот­рел на бу­рое, сож­жен­ное сол­н­цем взгорье, по ко­то­ро­му ви­лась, ухо­дя за три­де­вять зе­мель, се­рая лен­та до­ро­ги. Он дол­го ждал, в его сер­д­це на­ча­ла зак­ра­ды­вать­ся тре­во­га: уж не по­па­лись ли Ход­жа Нас­ред­дин и Гюль­д­жан в ру­ки страж­ни­ков? Но вот, прис­мот­рев­шись, ста­рик раз­ли­чил вда­ли два пят­на — се­рое и бе­лое: они все уда­ля­лись, все умень­ша­лись, по­том се­рое пят­но ис­чез­ло, слив­шись со взгорь­ем, а бе­лое вид­не­лось еще дол­го, то про­па­дая в ло­щи­нах и впа­ди­нах, то по­ка­зы­ва­ясь опять. На­ко­нец и оно ис­чез­ло, рас­т­во­ри­лось в под­ни­ма­ющем­ся ма­ре­ве. На­чи­нал­ся день, и на­чи­нал­ся зной. А ста­рик, не за­ме­чая зноя, си­дел на кры­ше в горь­кой за­дум­чи­вос­ти, его се­дая го­ло­ва тряс­лась, и душ­ный ко­мок сто­ял в гор­ле. Он не роп­тал на Ход­жу Нас­ред­ди­на и свою доч­ку, он же­лал им дол­го­го счас­тья, но ему бы­ло горь­ко и боль­но ду­мать о се­бе, — те­перь сов­сем опус­тел его дом, и не­ко­му скра­сить звон­кой пес­ней и ве­се­лым сме­хом его оди­но­кую ста­рость. По­дул жар­кий ве­тер, вско­лых­нул лис­т­ву ви­ног­рад­ни­ка, взвих­рил пыль, за­дел кры­лом гор­ш­ки, что су­ши­лись на кры­ше, и они заз­ве­не­ли жа­лоб­но, тон­ко, про­тяж­но, слов­но бы и они грус­ти­ли о по­ки­нув­ших дом…

Нияз оч­нул­ся, ус­лы­шав ка­кой-то шум за спи­ной, ог­ля­нул­ся: к не­му на кры­шу под­ни­ма­лись по лес­т­ни­це один за дру­гим три бра­та, все — мо­ло­дец к мо­лод­цу, и все — гон­ча­ры. Они по­дош­ли и скло­ни­лись пе­ред ста­ри­ком в пок­ло­нах, пре­ис­пол­нен­ные глу­бо­чай­ше­го ува­же­ния.

— О поч­тен­ный Ни­яз! — ска­зал стар­ший из них. — Твоя доч­ка уш­ла от те­бя за Ход­жой Нас­ред­ди­ном, но ты не дол­жен го­ре­вать и роп­тать, ибо та­ков веч­ный за­кон зем­ли, что зай­чи­ха не жи­вет без зай­ца, лань не жи­вет без оле­ня, ко­ро­ва не жи­вет без бы­ка и ут­ка не жи­вет без се­лез­ня. А раз­ве де­вуш­ка мо­жет про­жить без вер­но­го и пре­дан­но­го дру­га, и раз­ве не па­ра­ми сот­во­рил ал­лах все жи­ву­щее на зем­ле, раз­де­лив да­же хлоп­ко­вые по­бе­ги на муж­с­кие и жен­с­кие. Но, что­бы не бы­ла чер­ной твоя ста­рость, о поч­тен­ный Ни­яз, ре­ши­ли мы все трое ска­зать те­бе сле­ду­ющее: тот, кто по­род­нил­ся с Ход­жой Нас­ред­ди­ном, тот по­род­нил­ся со все­ми жи­те­ля­ми Бу­ха­ры, и ты, о Ни­яз, по­род­нил­ся от­ны­не с на­ми. Те­бе из­вес­т­но, что прош­лой осенью мы, скор­бя и сте­ная, по­хо­ро­ни­ли на­ше­го от­ца и тво­его дру­га, поч­тен­ней­ше­го Ус­ма­на Али, и ны­не у на­ше­го оча­га пус­ту­ет мес­то, пред­наз­на­чен­ное для стар­ше­го, и мы ли­ше­ны ежед­нев­но­го счас­тья поч­ти­тель­но со­зер­цать бе­лую бо­ро­ду, без ко­то­рой, как рав­но и без мла­ден­чес­ко­го кри­ка, дом счи­та­ет­ся на­по­ло­ви­ну пус­тым, ибо хо­ро­шо и спо­кой­но бы­ва­ет на ду­ше у че­ло­ве­ка толь­ко тог­да, ког­да он на­хо­дит­ся по­се­ре­ди­не меж­ду тем, об­ла­да­ющим бо­ро­дою, кто дал ему жизнь, и меж­ду тем, ле­жа­щим в ко­лы­бе­ли, ко­то­ро­му он сам дал жизнь. И по­это­му, о поч­тен­ный Ни­яз, мы про­сим те­бя прек­ло­нить слух к на­шим сло­вам, и не от­вер­гать на­шей прось­бы, и вой­ти в наш дом, за­нять у на­ше­го оча­га мес­то, пред­наз­на­чен­ное для стар­ше­го, и быть нам всем тро­им за от­ца, а на­шим де­тям за де­душ­ку.

Братья про­си­ли так нас­той­чи­во, что Ни­яз не мог от­ка­зать­ся: он во­шел к ним в дом и был при­нят с ве­ли­ким поч­те­ни­ем. Так на ста­рос­ти лет он за свою чес­т­ную и чис­тую жизнь был воз­наг­раж­ден са­мой боль­шой наг­ра­дой, ка­кая толь­ко су­щес­т­ву­ет на зем­ле для му­суль­ма­ни­на: он стал Ни­яз-бо­бо, то есть де­душ­ка, гла­ва боль­шой семьи, в ко­то­рой у не­го бы­ло че­тыр­над­цать вну­ков, и взор его мог нас­лаж­дать­ся бес­п­ре­рыв­но, пе­ре­хо­дя с од­них ро­зо­вых щек, из­ма­зан­ных ту­тов­ни­ком и ви­ног­ра­дом, на дру­гие, не ме­нее гряз­ные. И слух его с тех пор ни­ког­да не был уд­ру­ча­ем ти­ши­ною, так что ему с неп­ри­выч­ки при­хо­ди­лось да­же иной раз тя­же­лень­ко и он уда­лял­ся в свой ста­рый дом от­дох­нуть и пог­рус­тить о та­ких близ­ких его сер­д­цу и та­ких да­ле­ких, ушед­ших не­из­вес­т­но ку­да… В ба­зар­ные дни он от­п­рав­лял­ся на пло­щадь и рас­спра­ши­вал ка­ра­ван­щи­ков, при­быв­ших в Бу­ха­ру со всех кон­цов зем­ли: не встре­ти­лись ли им по до­ро­ге два пут­ни­ка — муж­чи­на, под ко­то­рым се­рый ишак, и жен­щи­на на бе­лом иша­ке без еди­но­го тем­но­го пят­ныш­ка? Ка­ра­ван­щи­ки мор­щи­ли свои за­го­ре­лые лбы, от­ри­ца­тель­но ка­ча­ли го­ло­ва­ми: нет, та­кие лю­ди им по до­ро­ге не по­па­да­лись.

Ходжа Нас­ред­дин, как всег­да, ис­чез бес­след­но, что­бы вдруг объ­явить­ся там, где его сов­сем не ожи­да­ют.

Глава тридцать восьмая, которая могла бы послужить началом для новой книги

    Я со­вер­шил семь пу­те­шес­т­вий, и про каж­дое пу­те­шес­т­вие есть уди­ви­тель­ный рас­сказ, ко­то­рый сму­ща­ет умы.

    «Тысяча и од­на ночь»

И он объ­явил­ся там, где его сов­сем не ожи­да­ли. Он объ­явил­ся в Стам­бу­ле.

Это про­изош­ло на тре­тий день по по­лу­че­нии сул­та­ном пись­ма от эми­ра бу­хар­с­ко­го. Сот­ни гла­ша­та­ев разъ­ез­жа­ли по го­ро­дам и се­ле­ни­ям Блис­та­тель­ной Пор­ты[9], опо­ве­щая на­род о смер­ти Ход­жи Нас­ред­ди­на. Об­ра­до­ван­ные мул­лы дваж­ды в день, ут­ром и ве­че­ром, ог­ла­ша­ли в ме­че­тях эмир­с­кое пись­мо и воз­но­си­ли бла­го­дар­ность ал­ла­ху.

Султан пи­ро­вал во двор­цо­вом са­ду, в прох­лад­ной те­ни то­по­лей, оро­ша­емых влаж­ной пылью фон­та­нов. Вок­руг тес­ни­лись ви­зи­ри, муд­ре­цы, по­эты и про­чая двор­цо­вая че­лядь, жад­но ожи­дав­шая по­да­чек. Чер­ные ра­бы дви­га­лись ве­ре­ни­ца­ми с ды­мя­щи­ми­ся под­но­са­ми, каль­яна­ми и кув­ши­на­ми в ру­ках. Сул­тан был в очень хо­ро­шем рас­по­ло­же­нии ду­ха и бес­п­ре­рыв­но шу­тил.

— По­че­му се­год­ня, нес­мот­ря на та­кую жа­ру, в воз­ду­хе чув­с­т­ву­ет­ся сла­дос­т­ная лег­кость и бла­го­уха­ние? — лу­ка­во при­щу­рив­шись, спра­ши­вал он муд­ре­цов и по­этов. — Кто из вас дос­той­но от­ве­тит на наш воп­рос?

И они, ки­дая умиль­ные взгля­ды на ко­ше­лек в его ру­ках, от­ве­ча­ли:

— Ды­ха­ние на­ше­го си­ятель­но­го по­ве­ли­те­ля на­сы­ти­ло воз­дух сла­дос­т­ной лег­кос­тью, а бла­го­уха­ние рас­п­рос­т­ра­ни­лось по­то­му, что ду­ша не­чес­ти­во­го Ход­жи Нас­ред­ди­на пе­рес­та­ла на­ко­нец ис­то­чать свой гнус­ный смрад, от­рав­ля­ющий ра­нее весь мир.

В сто­ро­не, наб­лю­дая за по­ряд­ком, сто­ял ох­ра­ни­тель спо­кой­с­т­вия и бла­го­чес­тия в Стам­бу­ле — на­чаль­ник стра­жи, от­ли­чав­ший­ся от сво­его дос­той­но­го бу­хар­с­ко­го соб­ра­та Ар­с­лан­бе­ка раз­ве толь­ко еще боль­шей сви­ре­пос­тью да не­обы­чай­ной ху­до­бой, ка­ко­вые ка­чес­т­ва со­пут­с­т­во­ва­ли в нем друг дру­гу, что бы­ло дав­но за­ме­че­но жи­те­ля­ми Стам­бу­ла, и они еже­не­дель­но с тре­во­гой в гла­зах рас­спра­ши­ва­ли двор­цо­вых бан­щи­ков о сос­то­янии поч­тен­ных те­лес на­чаль­ни­ка, — ес­ли све­де­ния бы­ли зло­ве­щи­ми, то все жи­те­ли, оби­тав­шие близ двор­ца, пря­та­лись по до­мам и без край­ней не­об­хо­ди­мос­ти не вы­хо­ди­ли ни­ку­да до сле­ду­юще­го бан­но­го дня. Так вот, этот са­мый при­во­дя­щий в тре­пет на­чаль­ник сто­ял в сто­ро­не; его го­ло­ва, увен­чан­ная чал­мой, тор­ча­ла на длин­ной и тон­кой шее, как на шес­те (мно­гие жи­те­ли Стам­бу­ла за­та­ен­но вздох­ну­ли бы, ус­лы­шав та­кое срав­не­ние!).

g34

Все шло очень хо­ро­шо, нич­то не ом­ра­ча­ло праз­д­ни­ка и не пред­ве­ща­ло бе­ды. Ник­то и не за­ме­тил двор­цо­во­го над­зи­ра­те­ля, ко­то­рый, при­выч­но и лов­ко прос­коль­з­нув меж­ду прид­вор­ны­ми, по­до­шел к на­чаль­ни­ку стра­жи, что-то шеп­нул ему. На­чаль­ник вздрог­нул, пе­ре­ме­нил­ся в ли­це и то­роп­ли­вы­ми ша­га­ми вы­шел вслед за над­зи­ра­те­лем. Че­рез ми­ну­ту он вер­нул­ся — блед­ный, с тря­су­щи­ми­ся гу­ба­ми. Рас­тал­ки­вая прид­вор­ных, он по­до­шел к сул­та­ну и в пок­ло­не сло­мал­ся пе­ред ним по­по­лам:

— О ве­ли­кий по­ве­ли­тель!..

— Что там еще? — не­до­воль­но спро­сил сул­тан. — Не­уже­ли ты да­же в та­кой день не мо­жешь удер­жать при се­бе свои па­лоч­ные и тю­рем­ные но­вос­ти? Ну, го­во­ри ско­рей!

— О си­ятель­ный и ве­ли­кий сул­тан, язык мой от­ка­зы­ва­ет­ся…

Султан встре­во­жил­ся, сдви­нул бро­ви.

Начальник стра­жи по­лу­ше­по­том за­кон­чил:

— Он — в Стам­бу­ле!

— Кто? — глу­хо спро­сил сул­тан, хо­тя сра­зу по­нял, о ком идет речь.

— Ход­жа Нас­ред­дин!

Начальник стра­жи ти­хо про­из­нес это имя, но прид­вор­ные име­ют чут­кий слух; по все­му са­ду за­ше­лес­те­ло:

— Ход­жа Нас­ред­дин! Он — в Стам­бу­ле!.. Ход­жа Нас­ред­дин в Стам­бу­ле!

— От­ку­да ты зна­ешь? — спро­сил сул­тан; го­лос его был хрип­лым. — Кто ска­зал те­бе? Воз­мож­но ли это, ес­ли мы име­ем пись­мо эми­ра бу­хар­с­ко­го, в ко­то­ром он сво­им цар­с­т­вен­ным сло­вом за­ве­ря­ет нас, что Ход­жа Нас­ред­дин боль­ше не пре­бы­ва­ет в жи­вых.

Начальник стра­жи по­дал знак двор­цо­во­му над­зи­ра­те­лю, и тот под­вел к сул­та­ну ка­ко­го-то че­ло­ве­ка с плос­ким но­сом на ря­бом ли­це, с жел­ты­ми бес­по­кой­ны­ми гла­за­ми.

— О по­ве­ли­тель! — по­яс­нил на­чаль­ник стра­жи. — Этот че­ло­век дол­го слу­жил шпи­оном при двор­це эми­ра бу­хар­с­ко­го и очень хо­ро­шо зна­ет Ход­жу Нас­ред­ди­на. По­том этот че­ло­век пе­ре­ехал в Стам­бул, и я взял его на дол­ж­ность шпи­она, в ка­ко­вой дол­ж­нос­ти он сос­то­ит и сей­час.

— Ты ви­дел его? — пе­ре­бил сул­тан, об­ра­ща­ясь к шпи­ону. — Ты ви­дел соб­с­т­вен­ны­ми гла­за­ми?

Шпион от­ве­тил ут­вер­ди­тель­но.

— Но ты, мо­жет быть, обоз­нал­ся?

Шпион от­ве­тил от­ри­ца­тель­но. Нет, он не мог обоз­нать­ся. И ря­дом с Ход­жой Нас­ред­ди­ном еха­ла ка­кая-то жен­щи­на на бе­лом иша­ке.

— По­че­му же ты не схва­тил его сра­зу? — вос­к­лик­нул сул­тан. — По­че­му ты не пре­дал его в ру­ки страж­ни­ков?

— О си­ятель­ный по­ве­ли­тель! — от­ве­тил шпи­он и по­ва­лил­ся, дро­жа, на ко­ле­ни. — В Бу­ха­ре я по­пал од­наж­ды в ру­ки Ход­жи Нас­ред­ди­на, и ес­ли бы не ми­лость ал­ла­ха, то не ушел бы от не­го жи­вым. И ког­да я се­год­ня уви­дел его на ули­цах Стам­бу­ла, то зре­ние мое по­му­ти­лось от стра­ха, а ког­да я оч­нул­ся, то он уже ис­чез.

— Та­ко­вы твои шпи­оны! — вос­к­лик­нул сул­тан, блес­нув гла­за­ми на сог­нув­ше­го­ся на­чаль­ни­ка стра­жи. — Один толь­ко вид прес­туп­ни­ка при­во­дит их в тре­пет!

Он от­тол­к­нул но­гой ря­бо­го шпи­она и уда­лил­ся в свои по­кои, соп­ро­вож­да­емый длин­ной цепью чер­ных ра­бов.

Визири, са­нов­ни­ки, по­эты и муд­ре­цы тре­вож­но гу­дя­щей тол­пой ус­т­ре­ми­лись к вы­хо­ду. Че­рез пять ми­нут в са­ду ни­ко­го не ос­та­лось, кро­ме на­чаль­ни­ка стра­жи, ко­то­рый, гля­дя в пус­то­ту ос­та­но­вив­ши­ми­ся мут­ны­ми гла­за­ми, бес­силь­но опус­тил­ся на мра­мор­ный край во­до­ема и дол­го си­дел, вни­мая в оди­но­чес­т­ве ти­хо­му плес­ку и сме­ху фон­та­нов. И ка­за­лось, он в од­но мгно­ве­ние так по­ху­дел и вы­сох, что ес­ли бы жи­те­ли Стам­бу­ла уви­де­ли его, то бро­си­лись бы врас­сып­ную кто ку­да, не под­би­рая по­те­рян­ных ту­фель.

А ря­бой шпи­он в это вре­мя мчал­ся, за­ды­ха­ясь, по на­ка­лен­ным ули­цам к мо­рю. Там на­шел он араб­с­кий ко­рабль, го­то­вый к от­п­лы­тию. Хо­зя­ин ко­раб­ля, нис­коль­ко не сом­не­ва­ясь в том, что ви­дит пе­ред со­бою бе­жав­ше­го из тюрь­мы раз­бой­ни­ка, за­ло­мил не­по­мер­ную це­ну; шпи­он не стал тор­го­вать­ся, вбе­жал на па­лу­бу и за­бил­ся в тем­ный гряз­ный угол. По­том, ког­да тон­кие ми­на­ре­ты Стам­бу­ла по­то­ну­ли в го­лу­бой дым­ке и све­жий ве­тер на­дул па­ру­са, — он вы­полз из сво­его убе­жи­ща, обо­шел ко­рабль, заг­ля­нул в ли­цо каж­до­му че­ло­ве­ку и на­ко­нец ус­по­ко­ил­ся, удос­то­ве­рив­шись, что Ход­жи Нас­ред­ди­на на ко­раб­ле нет.

С тех пор весь ос­та­ток сво­ей жиз­ни ря­бой шпи­он про­жил в пос­то­ян­ном и неп­ре­рыв­ном стра­хе: ку­да бы ни при­ез­жал он — в Баг­дад, в Ка­ир, в Те­ге­ран или Да­маск, — ему не уда­ва­лось про­жить спо­кой­но боль­ше трех ме­ся­цев, по­то­му что в го­ро­де обя­за­тель­но по­яв­лял­ся Ход­жа Нас­ред­дин. И, сод­ро­га­ясь при мыс­ли о встре­че с ним, ря­бой шпи­он бе­жал все даль­ше и даль­ше; здесь бу­дет впол­не умес­т­но срав­нить Ход­жу Нас­ред­ди­на с мо­гу­чим ура­га­ном, ко­то­рый ды­ха­ни­ем сво­им бес­п­рес­тан­но го­нит пе­ред со­бой су­хой жел­тый лист, вы­ди­ра­ет его из тра­вы и вы­ду­ва­ет его из рас­ще­лин. Так был на­ка­зан ря­бой шпи­он за все зло, ко­то­рое он при­чи­нил лю­дям!..

А на дру­гой день в Стам­бу­ле на­ча­лись уди­ви­тель­ные и не­обы­чай­ные со­бы­тия!.. Но не сле­ду­ет че­ло­ве­ку рас­ска­зы­вать о том, че­му он сам не был сви­де­те­лем, и опи­сы­вать стра­ны, ко­то­рых не ви­дел; эти­ми сло­ва­ми мы и за­кон­чим в на­шем по­вес­т­во­ва­нии пос­лед­нюю гла­ву, ко­то­рая мог­ла бы пос­лу­жить на­ча­лом для но­вой кни­ги о даль­ней­ших по­хож­де­ни­ях нес­рав­нен­но­го и бес­по­доб­но­го Ход­жи Нас­ред­ди­на в Стам­бу­ле, Баг­да­де, Те­ге­ра­не, Да­мас­ке и во мно­гих дру­гих прос­лав­лен­ных го­ро­дах…

     1940 г.

1    Л.В. Со­ловь­ев в сво­ей кни­ге не­од­нок­рат­но да­ет ста­рое рус­ское наз­ва­ние ино­языч­ных имен, фа­ми­лий, ге­ог­ра­фи­чес­ких наз­ва­ний.  Здесь и да­лее при­ме­ча­ния Е. Кал­ма­нов­с­ко­го
    Испагань (Исфа­ган, Ис­фа­хан) — круп­ный го­род в Пер­сии (ны­неш­нем Ира­не).

2    Улемы (ула­ма) — зна­то­ки ре­ли­ги­оз­но­го ис­лам­с­ко­го уче­ния, тол­ко­ва­те­ли и со­вет­чи­ки.

3    Мударрисы (му­дер­ри­сы) — в му­суль­ман­с­ких шко­лах пре­по­да­ва­те­ли пред­ме­тов, ос­но­ван­ных на тек­с­те Ко­ра­на.

4    Тарикат — ре­ли­ги­оз­но-фи­ло­соф­с­кие нас­тав­ле­ния, ко­то­ры­ми ру­ко­вод­с­т­во­ва­лись чле­ны ре­ли­ги­оз­ных су­фий­с­ких братств, ис­кав­шие пу­ти са­мо­со­вер­шен­с­т­во­ва­ния.

5    Ишан — гла­ва му­суль­ман­с­кой об­щи­ны, обыч­но при­над­ле­жав­ший к од­но­му из ор­де­нов дер­ви­шей и по­доб­ным им груп­пам на­се­ле­ния.

6   Фирман — так име­но­вал­ся указ, ко­то­рый из­да­вал­ся пра­ви­те­лем в не­ко­то­рых му­суль­ман­с­ких стра­нах.

7    Рудеги (Ру­да­ки, око­ло 860-941) — зна­ме­ни­тый по­эт, ро­до­на­чаль­ник по­эзии на язы­ке фар­си.

8    Арабское сло­во «джин» оз­на­ча­ет «злой дух». В уз­бек­с­ком язы­ке име­ет­ся сло­во «джи­ны», оз­на­ча­ющее бук­валь­но «одер­жи­мый злым ду­хом». Упот­реб­ля­ет­ся в смыс­ле бес­но­ва­тый, су­мас­шед­ший, по­ме­шан­ный, по­ло­ум­ный и, на­ко­нец, прос­то ду­рак. (При­меч. ав­то­ра.)

9     Блистательная Пор­та — од­но из при­ня­тых ра­нее в ев­ро­пей­с­ких дип­ло­ма­ти­чес­ких до­ку­мен­тах, в ли­те­ра­ту­ре наз­ва­ние Ос­ман­с­кой им­пе­рии (Тур­ция во гла­ве с сул­та­ном).

7 Responses to Возмутитель спокойствия (издание 1956 года)

  1. Viator говорит:

    Очень смешная картинка. Как художнику вообще пришло в голову, что в кости играют костяшками домино?

    • Узакбай говорит:

      Да, на это многие обращают внимание. ) Наверное, он был далёк от азартных игр.

      • Viator говорит:

        У меня была ещё такая мысль, что настоящие кости не пропустила цензура. Вы не знаете, могло ли такое быть?

  2. Узакбай говорит:

    Кто его знает… Иллюстрации создавались в 1955 году. Нарды, в которые повсеместно играют в Средней Азии (и не только) с помощью тех же костей под запретом вроде бы не были.
    Но! Что интересно, существует аналогичная картинка (первоначальный набросок? вариант?) где чётко изображены именно кости. В общем, надо сделать соответствующий пост про эту загадку в частности и про Гальбу в общем. )

  3. армен говорит:

    Глупая восточная сказка.

  4. Узакбай говорит:

    Армен, было бы интересно услышать Ваше более развёрнутое мнение.

  5. Сергей-Одесса говорит:

    Зря ожидаете… 🙂
    Такое мог сказать человек, не читавший эту книгу

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

× six = six