рассказ «Трагик», 1936 г.

ТРАГИК

1

    Когда-то Ма­мон­тов-Чар­с­кий был из­вес­т­ным про­вин­ци­аль­ным ак­те­ром, иг­рал в Са­ра­то­ве, Са­ма­ре, в Ка­за­ни и в дру­гих круп­ных по­вол­ж­с­ких го­ро­дах. Пуб­ли­ка при­ни­ма­ла его хо­ро­шо, — нра­ви­лась пред­с­та­ви­тель­ная фи­гу­ра, гус­тая чер­ная гри­ва и го­лос — зыч­ный, с бла­го­род­ным ро­ко­том и сле­зой. В бе­не­фи­сы под­но­си­ли Ма­мон­то­ву бу­ке­ты, вен­ки, пе­ре­ви­тые лен­та­ми, да­же се­реб­ря­ные пор­т­си­га­ры и ча­сы.

    Мамонтов глу­бо­ко ве­рил в мощь сво­его та­лан­та, в нут­ро; на сце­ну вы­хо­дил по­лупь­яный и во­пил ис­тош­ным го­ло­сом, ко­ло­тя се­бя в грудь, за­ка­ты­ва­ясь от кри­ка, а по­том пе­ре­хо­дил в зло­ве­щий с при­зы­ва­ни­ями шо­пот… Иног­да уда­ва­лось ему пла­кать и нас­то­ящи­ми сле­за­ми на сце­не.

Никакой шко­лы в ак­тер­с­ком ис­кус­стве он не приз­на­вал. «Сто­лич­ные штуч­ки, — през­ри­тель­но го­во­рил он, — фиг­ли-миг­ли, а ду­ши нет!» Про­вин­ция, меж­ду тем, при­вы­ка­ла к сто­лич­ным штуч­кам, они нра­ви­лись пуб­ли­ке боль­ше, чем воп­ли Ма­мон­то­ва. Ан­т­реп­ре­не­ры на­ча­ли гру­бить, сни­жать ему го­но­ра­ры, все ре­же ус­т­ра­ива­лись бе­не­фи­сы, и под­но­ше­ния бы­ли скуд­ны­ми, толь­ко цве­ты и лен­ты.

К пя­ти­де­ся­ти го­дам Ма­мон­тов-Чар­с­кий окон­ча­тель­но про­пил го­лос, по­лу­чил от­с­тав­ку и по­се­лил­ся в ма­лень­ком уез­д­ном го­род­ке Зво­лин­с­ке. Сын — бух­гал­тер ка­кой-то фаб­ри­ки в Суз­да­ле — при­сы­лал ему еже­ме­сяч­но по двад­цать руб­лей; де­нег нех­ва­та­ло, по­то­му что пил Ма­мон­тов поп­реж­не­му — креп­ко.

Летом при­ез­жа­ли в Зво­линск на гас­т­ро­ли бро­дя­чие труп­пы, Ма­мон­тов це­лы­ми дня­ми тор­чал за ку­ли­са­ми, рас­ска­зы­вая ак­те­рам о бы­лых три­ум­фах и ру­гая сто­лич­ных пшю­тов, вко­нец за­гу­бив­ших ис­кус­ство. В об­вис­шем кар­ма­не сво­ей рва­ной бар­хат­ной блу­зы без по­яса он тас­кал свер­ток афиш и га­зет­ных вы­ре­зок; в са­мых ста­рых афи­шах имя его зна­чи­лось трех­вер­ш­ко­вы­ми бук­ва­ми, с пол­ным ти­ту­лом: «Ги­гант рус­ской сце­ны, лю­би­мец Ас­т­ра­ха­ни, Са­ма­ры, Ка­за­ни, Са­ра­то­ва и Ниж­не­го-Нов­го­ро­да, зна­ме­ни­тый тра­гик Ма­мон­тов-Чар­с­кий»; чем но­вее бы­ли афи­ши, тем мель­че ста­но­вил­ся шрифт, а в са­мых пос­лед­них имя бы­ло на­пе­ча­та­но сле­пы­ми, му­равь­ины­ми бу­ков­ка­ми где-то в са­мом ни­зу, в чис­ле «про­чих ис­пол­ни­те­лей».

Иногда из жа­лос­ти Ма­мон­то­ву да­ва­ли вы­ход­ные ро­ли. Он ис­пол­нял их с не­умес­т­ным, смеш­ным на­жи­мом, на­де­ясь блес­нуть си­лой сво­его нут­ра. Ак­те­ры мор­щи­лись, но пуб­ли­ка ра­дос­т­но хло­па­ла, уз­на­вая на сце­не сво­его че­ло­ве­ка, из­вес­т­но­го все­му го­ро­ду и еже­не­дель­но мо­юще­го­ся в ба­не, по­доб­но ос­таль­ным обы­ва­те­лям.

В шес­т­над­ца­том го­ду, це­ной са­мо­го уни­зи­тель­но­го прис­лу­жи­ва­ния, Ма­мон­тов вып­ро­сил у сер­до­боль­но­го ан­т­реп­ре­не­ра бе­не­фис и выб­рал «Не­вин­но каз­нен­но­го», ме­лод­ра­му, в ко­то­рой рань­ше всег­да имел шум­ный ус­пех. Афи­ши он за­ка­зы­вал сам — ог­ром­ные прос­ты­ни, с пор­т­ре­том, кли­ше ко­то­ро­го, обер­ну­тое ва­той и мар­лей, хра­ни­лось у не­го на дне че­мо­да­на.

— Это уж слиш­ком, ба­тень­ка! — ска­зал ан­т­реп­ре­нер, уви­дев проб­ный эк­зем­п­ляр афи­ши. — Ги­гант рус­ской сце­ны… Пос­ты­ди­лись бы!..

Но Ма­мон­тов ни за что не сог­ла­шал­ся на сок­ра­ще­ние ти­ту­ла, до­ка­зы­вая ста­ры­ми афи­ша­ми пол­ную за­кон­ность его. Так и приш­лось ос­та­вить весь ти­тул, за­ме­нив толь­ко сло­во «ги­гант» сло­вом «ве­те­ран».

Билеты пус­ти­ли де­ше­во, пуб­ли­ки на­би­лось до­от­ка­за. Ак­те­ры льсти­ли Ма­мон­то­ву и на­ме­ка­ли на без­де­нежье. Он всем по­обе­щал дать взай­мы, вы­пил для храб­рос­ти пол­бу­тыл­ки и на­чал спек­такль с не­под­дель­ным ог­нем, как в преж­ние, слав­ные го­ды. Но подъ­ема хва­ти­ло толь­ко на один акт, и ког­да де­ло дош­ло до сце­ны в тюрь­ме — ко­рон­ной сце­ны, во вре­мя ко­то­рой Ма­мон­тов рань­ше всег­да слы­шал всхли­пы­ва­ния в пуб­ли­ке, — он по­чув­с­т­во­вал, что не мо­жет иг­рать, как рань­ше: он не дро­жал. Он про­бо­вал дро­жать на­роч­но, — не вы­хо­ди­ло, его жес­ты и кри­ки бы­ли фаль­ши­вы­ми; он по­нял, что дей­с­т­ви­тель­но про­пил го­лос и нут­ро. Кое-как, че­рез си­лу, он до­тя­нул спек­такль и, не про­ща­ясь, ушел до­мой. Спать он не мог, всю ночь пил бром, горь­ко жа­лел, что не спох­ва­тил­ся во-вре­мя и мно­го лет уни­жал се­бя, сту­чась с ту­пым и жал­ким упор­с­т­вом в две­ри, за­пер­тые для не­го нав­сег­да.

Утром ан­т­реп­ре­нер при­вез день­ги — де­вя­нос­то руб­лей. Ве­се­лый, сы­тый, ро­зо­вый, он си­дел на смя­той пос­те­ли.

— Нут­ро, до­ро­гой, вещь пре­да­тель­с­кая, — го­во­рил он, ко­вы­ряя в зу­бах и прич­мо­ки­вая. — Пуб­ли­ке вов­се не ин­те­рес­но, что вы чув­с­т­ву­ете, пуб­ли­ка нын­че дру­гая пош­ла. Пуб­ли­ке нын­че по­дай опе­рет­ку, ва­ши тра­ге­дии ей ни к че­му. А в опе­рет­ке иг­рать вы не уме­ете — у вас тех­ни­ки нет. Вы да­же тан­цо­вать не на­учи­лись. Нут­ро, до­ро­гой, вас всег­да под­ве­дет, а вот спля­ши­те как сле­ду­ет, с пи­кан­т­ны­ми те­лод­ви­же­ни­ями… Пуб­ли­ка вы­со­ких чувств не по­ни­ма­ет, — ей что­бы ве­се­ло бы­ло и неп­рис­той­но…

Антрепренер был про­ти­вен Ма­мон­то­ву.

— Я че­ло­век ис­кус­ства, а вы ком­мер­сант, де­лец, — ска­зал Ма­мон­тов.

Антрепренер не оби­дел­ся, ско­рее да­же об­ра­до­вал­ся.

— Я знаю, что пуб­ли­ка лю­бит! — под­х­ва­тил он. — Кузь­му Крюч­ко­ва лю­бит — сде­лай­те одол­же­ние. Прос­ти­тут­ку лю­бит, что­бы рас­ка­ива­лась — по­жа­луй­с­та! Но толь­ко я так пос­тав­лю, чтоб она у ме­ня гос­тей при­ни­ма­ла на сце­не. Ус­пех обес­пе­чен. Анар­хис­та хо­ти­те? Ра­ди бо­га! Что угод­но — мне все рав­но!

Антрепренер ушел, нас­вис­ты­вая, по­щел­ки­вая паль­ца­ми, ви­ляя за­дом. Ма­мон­тов, стоя у во­рот, хму­ро смот­рел ему вслед. Ког­да плос­кая шля­па и ко­рот­кие уз­кие брю­ки ан­т­реп­ре­не­ра ис­чез­ли за уг­лом, Ма­мон­тов, пря­мой до­ро­гой, без шап­ки, от­п­ра­вил­ся уте­шать­ся в трак­тир и дол­го си­дел там, ме­няя гра­фин­чи­ки.

Был втор­ник — ба­зар­ный день, все плот­нее на­би­вал­ся в трак­тир на­род — му­жи­ки из уез­да и пе­ре­куп­щи­ки, праз­д­ну­ющие свою тор­го­вую уда­чу. Мес­т­ный бо­гач и ку­ти­ла мель­ник Бас­ма­нов за­ме­тил в уг­лу пьяно­го Ма­мон­то­ва, под­сел к не­му. Под об­щий хо­хот он уго­ва­ри­вал Ма­мон­то­ва съесть живь­ем сквор­ца, обе­щая пос­та­вить за это бу­тыл­ку. За­жа­тый в его пот­ном ку­ла­ке скво­рец бес­по­кой­но вер­тел го­ло­вой — гла­за у сквор­ца бы­ли точ­но кап­ли чер­ной во­ды, го­то­вой вот-вот ска­тить­ся.

— Уй­ди! — крик­нул Ма­мон­тов, вя­ло за­ма­хи­ва­ясь ку­ла­ком.

Басманов по­вер­нул­ся к пьяным, го­рес­т­но раз­вел ру­ка­ми, точ­но приг­ла­шая их в сви­де­те­ли, что при­ме­ня­ет си­лу толь­ко по край­ней не­об­хо­ди­мос­ти, за­тем ос­то­рож­но зап­ро­ки­нул се­дую го­ло­ву Ма­мон­то­ва и стал за­пи­хи­вать сквор­ца ему в рот. Скво­рец, пи­ща и упи­ра­ясь, ца­ра­пал Ма­мон­то­ву ос­т­ры­ми ко­гот­ка­ми гу­бы. «Уйди! Мер­за­вец!» — злоб­но виз­жал Ма­мон­тов, а тол­с­тый мель­ник сов­сем уже лег на не­го; зат­ре­щал стул и вдруг под­ло­мил­ся; оба рух­ну­ли на пол, сдер­нув ска­терть и пе­ре­бив по­су­ду… Гро­зил и ру­гал­ся трак­тир­щик; зах­ле­бы­ва­ясь, ре­ве­ли в ди­ком вос­тор­ге пьяные; два мо­лод­ца рысью та­щи­ли Ма­мон­то­ва к две­рям, тре­тий ко­лен­кой под­да­вал его сза­ди, а вслед, по­ша­ты­ва­ясь, то­по­тал са­по­га­ми Бас­ма­нов, кри­ча; «До­го­ню!»

Об этом слу­чае уз­нал весь го­род. Ма­мон­то­ва драз­ни­ли на ули­це. Он без­вы­ход­но за­сел до­ма, не рас­ста­вал­ся с бу­тыл­кой, опус­тил­ся, об­рюзг и од­наж­ды ук­рал у хо­зя­ев из гор­ш­ка ста­кан мо­ло­ка. Это бы­ло за­ме­че­но, от не­го ста­ли все за­пи­рать.

О даль­ней­шей сце­ни­чес­кой ра­бо­те он и не ду­мал. Он пос­та­вил на се­бе крест. Вос­по­ми­на­ния на­ве­ща­ли его все ре­же, а ког­да на­ве­ща­ли, то ему да­же не ве­ри­лось, что это он ког­да-то иг­рал с та­ким ус­пе­хом в Са­ма­ре, в Са­ра­то­ве и в Ниж­нем-Нов­го­ро­де…

…В та­ком по­ло­же­нии зас­тал Ма­мон­то­ва сем­над­ца­тый год. Фев­раль­с­кая ре­во­лю­ция прош­ла в Зво­лин­с­ке мир­но, обы­ва­те­ли бы­ли до­воль­ны, вто­рая — Ок­тяб­рь­с­кая — при­нес­ла ми­тин­ги, ра­бо­чие выс­туп­ле­ния.

Мамонтов при­та­ил­ся в сво­ей про­ку­рен­ной во­ню­чей ком­на­туш­ке. От сы­на не бы­ло ни де­нег, ни пи­сем; обес­по­ко­ен­ный Ма­мон­тов сов­сем уже соб­рал­ся ехать к не­му в Суз­даль, но го­род как раз по­пал в приф­рон­то­вую по­ло­су. Объ­яви­ли во­ен­ное по­ло­же­ние; на каз­на­чей­с­т­ве по­яви­лась вы­вес­ка шта­ба; у крыль­ца встал ча­со­вой с гир­лян­дой про­пус­ков на шты­ке; рас­к­ле­ен­ные на за­бо­рах при­ка­зы обе­ща­ли не­мед­лен­ный рас­стрел всем, кто не сдаст хра­ня­ще­го­ся ору­жия; ло­ви­ли де­зер­ти­ров; въезд и вы­езд бы­ли зап­ре­ще­ны.

…Ночью че­рез ком­на­ту Ма­мон­то­ва вдруг про­но­сил­ся ле­ту­чий, как мол­ния, свет; по­том вслед гру­зо­ви­ку, в сом­к­нув­шей­ся тем­но­те, дол­го дре­без­жа­ли окон­ные стек­ла. С пус­ты­ря, где рань­ше бы­ли ба­ра­ки для во­ен­ноп­лен­ных, до­но­сил­ся пер­вый выс­т­рел. Ма­мон­тов за­ры­вал­ся в по­душ­ки. Не­то­роп­ли­во, че­рез рав­но­мер­ные про­ме­жут­ки, сту­ча­ли выс­т­ре­лы; гру­зо­вик про­ле­тал об­рат­но. Ма­мон­тов не мог зас­нуть и все ду­мал, дро­жа и по­тея, о страш­ной смер­ти — осенью, у ямы, на­по­ло­ви­ну за­ли­той во­дой: жел­то от­ра­жа­ет­ся в ней фо­нарь, и чав­ка­ют по жид­кой гря­зи са­по­ги не­ви­ди­мых кон­вой­ных. Эти мыс­ли вся­кий раз до­во­ди­ли его до нер­в­но­го при­пад­ку до удушья; он дос­та­вал из че­мо­да­на бу­тыл­ку с бро­мом. Пос­ле при­пад­ка одо­ле­ва­ла его ико­та. За тон­кой те­со­вой пе­ре­го­род­кой про­сы­па­лись хо­зя­ева и не­до­воль­но пе­ре­шоп­ты­ва­лись. Од­наж­ды, пос­ле осо­бен­но силь­но­го ноч­но­го при­пад­ка, хо­зя­ин — ры­жий, пос­т­но­ли­кий ме­ща­нин, за­ни­мав­ший­ся шор­ным де­лом, — пря­мо и гру­бо от­ка­зал Ма­мон­то­ву, да­же не поз­во­лил про­вес­ти в ком­на­те пос­лед­нюю ночь.

Все ве­щи умес­ти­лись в один че­мо­дан; Ма­мон­тов по­шел бро­дить по мок­рым ули­цам со­вер­шен­но боль­ной и — что ху­же все­го — не имея на ру­ках, кро­ме ста­ро­го пас­пор­та, ни­ка­ких удос­то­ве­ре­ний и спра­вок. И тог­да вы­яс­ни­лось, что в го­ро­де нет у не­го зна­ко­мых, — толь­ко мель­ник Бас­ма­нов.

Дом Бас­ма­но­ва был за­перт со всех сто­рон — и две­ри и став­ни.

— Что те­бе? — шо­по­том спро­сил мель­ник в фор­точ­ку. Ка­кие-то се­рые те­ни ме­та­лись в ком­на­те — оче­вид­но, до­маш­ние. Уз­нав Ма­мон­то­ва, мель­ник рас­сер­дил­ся. — Иди, иди, ба­ла­ган­щик, иди! Не тор­чи под ок­на­ми, го­во­рят те­бе! Ах вы, му­чи­те­ли, ис­тер­за­ли все­го!

Закрылась фор­точ­ка, зак­ры­лась и став­ня, от ко­то­рой был про­ве­ден шну­рок в ком­на­ту.

Ночевать приш­лось в го­род­с­ком са­ду, в бе­сед­ке. Ее про­ду­ва­ло со всех сто­рон, от­ря­хи­ва­лись мок­рые де­ревья, и ве­тер сно­сил брыз­ги на Ма­мон­то­ва. Сту­ча­ли на пус­ты­ре выс­т­ре­лы, звон­ко цо­ка­ли по бу­лыж­ни­ку под­ко­вы кон­но­го пат­ру­ля. Ма­мон­тов прос­ту­дил­ся и, за­ми­рая, от­ры­вис­то ухал на весь сад, как фи­лин. На рас­све­те в са­ду ус­т­ро­или об­ла­ву; Ма­мон­тов по­пал­ся.

 

2

    Босые гру­бые но­ги ко­мис­са­ра по­ко­ились на пе­ре­вер­ну­том ящи­ке у са­мо­го ог­ня. От на­ка­лен­ной чу­гун­ки шел су­хой, дре­мот­ный жар. Пла­мя гу­де­ло в тру­бе; че­рез про­га­ри­ны ко­мис­сар ви­дел его стре­ми­тель­ный мут­ный по­ток. «Что зна­чит ве­тер, — по­ду­мал ко­мис­сар, — как из ог­не­ме­та хле­щет!» Он уб­рал по­даль­ше от ог­ня свои сы­рые с ко­рич­не­вы­ми под­те­ка­ми пор­тян­ки.

    На сто­ле пе­ред ним ле­жа­ли пас­пор­та, удос­то­ве­ре­ния, справ­ки; он прос­мат­ри­вал до­ку­мен­ты неб­реж­но, зная, что по­ло­ви­на — обя­за­тель­но «ли­па», ко­то­рой за­па­са­ет­ся вся­кий бро­дя­га, бан­дит и де­зер­тир. В ру­ки ему по­пал­ся пас­порт Ма­мон­то­ва. «Артист», — про­чел ко­мис­сар в пя­той гра­фе, и по­лу­за­бы­тая страсть опять взвол­но­ва­ла его.

Он не смог бы вспом­нить, ког­да об­на­ру­жил в се­бе эту не­ис­т­ре­би­мую лю­бовь к те­ат­ру. В дет­с­т­ве, в шум­ные и пес­т­рые дни уез­д­ных яр­ма­рок, он до но­чи то­мил­ся око­ло ба­ла­га­нов, а по­том до­ма отец хва­тал его ко­рот­ки­ми твер­ды­ми паль­ца­ми за ухо и го­во­рил, рас­по­ясы­ва­ясь:

— Ну, ски­да­вай шта­ны…

Потом ко­мис­сар по­лу­чил в нас­лед­с­т­во от сво­его от­ца дол­ж­ность сле­са­ря на же­лез­ной до­ро­ге. В го­ро­диш­ке бы­ла «Го­го­лев­с­кая ауди­то­рия» — мес­т­ный те­атр, где по вос­к­ре­сень­ям иг­ра­ли спек­так­ли. Ко­мис­сар не про­пус­тил ни од­но­го вос­к­ре­сенья.

Сейчас, гре­ясь у печ­ки, он, про­шед­ший че­рез вой­ну и че­рез две ре­во­лю­ции, вспо­ми­нал о сво­ему вле­че­нии с пре­неб­ре­жи­тель­ной ус­меш­кой, но это пре­неб­ре­же­ние бы­ло не­ис­к­рен­ним.

…Дверь от­к­ры­лась ти­хо, без скри­па. Во­шел Ма­мон­тов, поч­ти­тель­но каш­ля­нул. Ко­мис­сар не­то­роп­ли­во по­вер­нул к не­му тя­же­лую бри­тую го­ло­ву.

— При­шел! — ра­душ­но ска­зал ко­мис­сар. — Са­дись, то­ва­рищ ар­тист. Мзга нын­че, пог­рей­ся. Ма­мон­тов не­до­вер­чи­во по­ко­сил­ся и дол­го мол­чал, чув­с­т­вуя, что дрожью в го­ло­се вы­даст свое вол­не­ние. Гу­де­ло пла­мя в тру­бе. Ма­мон­тов на­ко­нец ска­зал:

— Отец мой был хо­тя и кон­тор­щик…

Голос все-та­ки дрог­нул. Ма­мон­тов от­каш­лял­ся, пов­то­рил твер­же:

— …хо­тя и кон­тор­щик, но сам я в ду­ше ком­му­нист. А меж­ду тем се­год­ня ночью я был арес­то­ван.

— Знаю, в са­ду, — от­ве­тил ко­мис­сар;- Там не­ког­да раз­би­рать­ся, то­ва­рищ ар­тист. Ты уж луч­ше не хо­ди по ули­цам ночью. Зна­ешь, не ро­вен час — и ог­ра­бить мо­гут. Очень да­же прос­то.

Узкие под­ш­тан­ни­ки вре­за­лись в его жи­вот; под тем­ной пу­шис­той ко­жей мяг­ко, как шел­ко­вые, пе­ре­ли­ва­лись мус­ку­лы.

— Ты уж луч­ше до­ма, ес­ли вдох­но­ве­ние най­дет, — учас­т­ли­во до­ба­вил ко­мис­сар. — На при­ро­де, я по­ни­маю, спо­соб­нее, но и то ска­зать, что ни со­ловья те­бе, ни цве­тов. Од­на мзга. Бе­да осенью ва­ше­му бра­ту…

— Бе­да! — убеж­ден­но пов­то­рил Ма­мон­тов. Он из­го­ло­дал­ся и прод­рог; око­ло печ­ки его раз­мо­ри­ло, впо­ру бы­ло под­дер­жи­вать ве­ки паль­ца­ми. Ко­мис­сар на­ки­нул ши­нель, взял жес­тя­ной чай­ник и вы­шел. Ма­мон­тов ис­под­лобья ос­мот­рел ком­на­ту, С плю­ше­во­го, в за­ви­туш­ках, ди­ва­на сви­са­ла се­рая прос­ты­ня, на тон­ко­но­гом сто­ли­ке ва­ля­лись об­рыв­ки бу­ма­ги, кус­ки хле­ба, очис­т­ки воб­лы, кар­то­фель­ная ше­лу­ха, и тут же блед­но зе­ле­не­ла куч­ка ма­хор­ки — са­мо­сад­ки. Все в этой ком­на­те, да­же са­мый воз­дух, бы­ло за­пу­щен­ным и про­ку­рен­ным; по­это­му осо­бен­но бро­са­лась в гла­за бе­зу­ко­риз­нен­ная чис­то­та яр­ко-ма­ли­но­вых га­ли­фе. Они ви­се­ли в прос­тен­ке, за­бот­ли­во прик­ры­тые га­зе­той.

Мамонтов за­ку­рил, что­бы прог­нать сон. Мут­ное зер­ка­ло над сто­лом неп­ри­вет­ли­во от­ра­жа­ло се­дую ще­ти­ну на его под­бо­род­ке, ли­ло­вые под­г­лазья, дряб­лые ще­ки, тус­к­лый ого­нек па­пи­ро­сы… Пос­лы­ша­лись ша­ги в ко­ри­до­ре, во­шел ко­мис­сар с ды­мя­щим­ся чай­ни­ком в од­ной ру­ке, с бу­хан­кой хле­ба и связ­кой воб­лы — в дру­гой. Ши­нель съеха­ла с его пле­ча и во­ло­чи­лась по гряз­но­му по­лу.

— Шта­нов на­де­вать не бу­ду, — ска­зал ко­мис­сар, ос­во­бож­дая стол от бу­маг и му­со­ра. — Шта­ны у ме­ня од­ни, в мо­мент ис­тас­ка­ешь. А сук­на та­ко­го нын­че дос­тать — муд­ре­но.

Мамонтов прог­ло­тил слю­ну — кру­той со­ле­ный за­пах воб­лы драз­нил его. Ко­мис­сар взял воб­лу за хвост и силь­но уда­рил о стол. В ли­цо Ма­мон­то­ву брыз­ну­ла че­шуя. Ко­мис­сар при­сел на кор­точ­ки и, дей­с­т­вуя по­ле­ном как мо­лот­ком, раз­мял воб­лу.

— Уго­щай­ся.

Мамонтов ос­ме­лел. Ак­тер­с­кая, на­иг­ран­ная са­мо­уве­рен­ность вер­ну­лась к не­му.

— Рус­ская сце­на бу­дет бла­го­да­рить вас, — ска­зал он ро­ко­чу­щим, пок­ро­ви­тель­с­т­вен­ным ба­ри­то­ном. — Я обя­за­тель­но упо­мя­ну о ва­шем гос­теп­ри­им­с­т­ве в сво­их ме­му­арах. Ска­жи­те мне ва­ше имя, от­чес­т­во и фа­ми­лию.

— Ефим Ав­де­ев Ави­лов, — быс­т­ро, по-сол­дат­с­ки, от­ве­тил ко­мис­сар, прид­ви­гая к Ма­мон­то­ву лис­ток бу­ма­ги…

— В этих ме­му­арах бу­дет мно­гое, — про­дол­жал Ма­мон­тов. Его жес­ты бы­ли ок­руг­лы и мяг­ки; го­во­рил он тем осо­бен­ным то­ном, ко­то­рым всег­да вспо­ми­на­ют на про­вин­ци­аль­ной сце­не. — В этих ме­му­арах бу­дет мно­гое. Тра­ги­чес­кий ар­тист Ма­мон­тов-Чар­с­кий вста­нет в пол­ный рост. Я на­пи­шу о сво­ей сла­ве. Она бы­ла мо­им вер­ным спут­ни­ком ког­да-то… Как я иг­рал! Пуб­ли­ка бы­ла в мо­ей влас­ти до пос­лед­не­го че­ло­ве­ка. Вы пом­ни­те это мес­то:

 

. . . . . . . . . . . . . . . . . . Тре­пе­щи,

Злодей, се­бя ук­рыв­ший от за­ко­на.

Убийца ближ­не­го с ру­кой кро­ва­вой,

Клятвопреступник и пре­лю­бо­дей,

От всех сок­ры­тый! Злоб­ный ли­це­мер,

Исподтишка зло­дей­с­т­ва за­мыш­ляв­ший,

Дрожи те­перь жес­то­кой, смер­т­ной дрожью!..

 

Мамонтов мед­лен­но опус­тил­ся на стул и, как бы в из­не­мо­же­нии, зак­рыл гла­за ла­донью.

— Вот ка­кое бы­ло в на­ше вре­мя ис­кус­ство, Ефим Ав­де­евич! Мы иг­ра­ли нут­ром, го­ре­ли на сце­не, мы все от­да­ва­ли ис­кус­ству, всю жизнь!.. А что ос­та­лось? Од­ни фиг­ли-миг­ли!.. Ду­ши нет, нут­ра нет — од­ни фо­ку­сы… Нет, мы сер­д­цем слу­жи­ли ис­кус­ству…

Мамонтов вспо­ми­нал. Ко­мис­сар вос­хи­щен­но слу­шал его. Но вре­мя шло сво­им че­ре­дом, в ок­но ко­мис­сар ви­дел ко­но­во­дов, чис­тя­щих скреб­ни­ца­ми ло­ша­дей; гро­хо­ча рух­ну­ла вя­зан­ка дров в ко­ри­до­ре; из под­ва­ла вы­ве­ли арес­то­ван­ных и выс­т­ро­или во дво­ре под на­ве­сом.

— Де­ла у ме­ня, — ска­зал ко­мис­сар, сни­мая с гвоз­дя ма­ли­но­вые га­ли­фе. — Ты мне вот что ска­жи — по­че­му в те­ат­ре у вас пред­с­тав­ле­ния глу­пые? По­че­му ва­ша труп­па все ка­кую-то чер­тов­ню иг­ра­ет, а что­бы о ре­во­лю­ции — это­го нет?.. По­го­во­ри там от мо­его име­ни…

Мамонтов по­ник. Ко­мис­сар воп­ро­си­тель­но смот­рел на не­го. Ма­мон­тов приз­нал­ся:

— Я не сос­тою в труп­пе. Я да­же не знал, что в го­ро­де есть труп­па…

— Это как же так?-недоуменно спро­сил ко­мис­сар; в го­ло­се его пос­лы­ша­лось не­до­ве­рие.

Мамонтов, то­ро­пясь и заг­ля­ды­вая в гла­за ему, рас­ска­зал ис­то­рию сво­их ски­та­ний. Ко­мис­сар за­ду­мал­ся; из печ­ки ле­те­ли ис­к­ры, гас­ли по по­лу, ос­тав­ляя чер­ные точ­ки. На­ко­нец ко­мис­сар при­нял ре­ше­ние и, вы­та­щив из ящи­ка лист бу­ма­ги, на­пи­сал ман­дат. Име­нем РСФСР пред­ла­га­лось при­нять в сос­тав труп­пы то­ва­ри­ща Ма­мон­то­ва, ко­то­ро­му по­ру­ча­ет­ся ор­га­ни­зо­вать и на­ла­дить ра­бо­ту те­ат­ра с целью ком­му­нис­ти­чес­кой про­па­ган­ды. Ко­мис­сар рас­пи­сал­ся, по­ды­шал на пе­чать, при­ло­жил ее и по­лю­бо­вал­ся на от­тиск.

— Дер­жи, то­ва­рищ Ма­мон­тов. Я те­бе ока­зы­ваю до­ве­рие ото всей пар­тии. В слу­чае че­го — пря­мо ко мне, ес­ли ка­кая там за­ва­ру­ха…

Пуль к те­ат­ру ле­жал че­рез ба­зар­ную пло­щадь; пах­ло мок­рым на­во­зом, ря­би­ли под мел­ким дож­дем жел­тые лу­жи, рас­ка­чи­ва­лись на вет­ру, про­тяж­но скри­пя, раз­би­тые две­ри пус­тых ам­ба­ров, и ле­ни­во пог­ро­мы­хи­ва­ли над ни­ми по­лу­сор­ван­ные, про­би­тые пу­ля­ми вы­вес­ки.

Двери те­ат­ра от­к­рыл Ма­мон­то­ву длин­ный ря­бой че­ло­век; во­ло­сы у не­го бы­ли жес­т­кие, ог­нен­но-ры­жие; гла­за его, втя­ну­тые глу­бо­ко под лоб, смот­ре­ли ос­т­ро и по­доз­ри­тель­но. Чи­тая ман­дат, он бес­п­ре­рыв­но под­ра­ги­вал но­сом, точ­но от бу­ма­ги шел рез­кий неп­ри­ят­ный за­пах.

— Ар­ка­дий Бо­ри­со­вич, к вам! — крик­нул он в гул­кую тем­но­ту зда­ния, как в ко­ло­дец.

Натыкаясь в тем­но­те на ка­кие-то дос­ки и чур­ба­ки, Ма­мон­тов про­шел к сце­не, ныр­нул под за­на­вес и уви­дел пе­ред со­бой то­го са­мо­го ан­т­реп­ре­не­ра, ко­то­рый ус­т­ра­ивал ему пос­лед­ний бе­не­фис. На го­ло­ве ан­т­реп­ре­не­ра вмес­то шля­пы-ка­нотье был те­перь ко­жа­ный кар­туз с же­лез­но­до­рож­ным знач­ком, брю­ки зап­рав­ле­ны в са­по­ги.

— А-а-а, это вы, — ра­зо­ча­ро­ван­но про­тя­нул ан­т­реп­ре­нер. — Скри­пи­те еще, па­па­ша. Ми­лос­ти про­сим. Это — что? Ман­дат? Ска­жи­те, по­жа­луй­с­та… Лю­бо­пыт­но.

Он про­чел ман­дат и, ак­ку­рат­но сло­жив его по ста­рым сги­бам, вер­нул Ма­мон­то­ву.

— Мог­ли бы и без этих штук… Я по ста­рой друж­бе вас бы при­нял бе­зо вся­ких ман­да­тов. Иг­рай­те, по­жа­луй­с­та, пуб­ли­ка пош­ла нын­че рвань, все рав­но ни­че­го не по­ни­ма­ет.

Прямо на сце­не, в пыль­ной и зат­х­лой по­луть­ме, сто­яли кой­ки, ска­мей­ки, печ­ка-чу­гун­ка. В уг­лу, где бы­ло чуть пос­вет­лее, си­де­ли вкруг ни­зень­ко­го сто­ла на пе­ре­вер­ну­тых ящи­ках и чур­ба­ках лю­ди, мол­ча ре­за­лись в кар­ты.

— Здесь и жи­вем, — по­яс­нил ан­т­реп­ре­нер. — Ус­т­ра­ивай­тесь. Зна­комь­тесь…

Мамонтов по­до­шел к иг­ра­ющим и про­тя­нул ру­ку ры­же­му, ря­бо­му, что от­к­ры­вал дверь. Но ры­жий удив­лен­но пос­мот­рел на Ма­мон­то­ва, на его ру­ку, от­вер­нул­ся, щел­к­нул кар­та­ми и ска­зал:

— Оч­ко!

Банкомет — суф­лер, то­щий, чис­тень­кий ста­ри­чок с лись­ей бо­род­кой хвос­ти­ком, по­кор­но встал и зак­рыл ли­цо ла­до­ня­ми, так что вы­со­вы­вал­ся толь­ко са­мый кон­чик но­са.

— Ес­ли не оши­ба­юсь, я шел по бан­ку? — спро­сил ры­жий.

Старичок от­ве­тил глу­хо, из-под ла­до­ней:

— Точ­но так. Реб­ром не бить.

— Я прис­ту­паю, — серь­ез­но ска­зал ры­жий. Ос­таль­ные в без­мол­вии наб­лю­да­ли. Ры­жий при­це­лил­ся и кар­та­ми щел­к­нул ста­рич­ка по но­су.

— Реб­ром не бить! — дер­нув­шись, зак­ри­чал ста­ри­чок. На пят­над­ца­том уда­ре его нос пок­рас­нел и взмок.

Рыжий, нас­лаж­да­ясь, про­дол­жал хлес­тать рез­ки­ми от­ры­вис­ты­ми дви­же­ни­ями, «с от­тяж­кой».

Когда эк­зе­ку­ция за­кон­чи­лась, ста­ри­чок, за­жав рас­пух­ший нос плат­ком, ото­шел. Ему бы­ло, ви­ди­мо, очень боль­но — сле­зы выс­ту­пи­ли. Он ска­зал:

— Нет, гос­по­дин Ло­ги­нов, с ва­ми иг­рать не­воз­мож­но. Вы бьете реб­ром да еще но­ро­ви­те паль­цем за­деть. Вред­ный вы че­ло­век, гос­по­дин Ло­ги­нов!

Никто не от­ве­тил ему. Иг­ро­ки тор­жес­т­вен­но без­мол­в­с­т­во­ва­ли. Ло­ги­нов жес­том приг­ла­сил Ма­мон­то­ва за­нять ос­во­бо­див­ше­еся мес­то. Ма­мон­тов от­ка­зал­ся.

 

3

    Сцена бы­ла глу­бо­кая, уз­кая. В бо­евых мес­тах Ма­мон­тов вы­бе­гал впе­ред, силь­но то­пал но­гой; пла­мя в ма­лень­кой суф­лер­с­кой лам­поч­ке пры­га­ло, на стек­ле ос­та­ва­лись чер­ные те­ни ко­по­ти, Ста­ри­чок суф­лер вор­чал, про­ти­рая стек­ло. Впро­чем, он ско­ро прис­по­со­бил­ся к сце­ни­чес­кой ма­не­ре Ма­мон­то­ва и стал при­вер­ты­вать лам­поч­ку за­дол­го до бо­ево­го мес­та.

    Однажды пос­ле спек­так­ля суф­лер ска­зал, сму­щен­но дер­гая свою лисью бо­род­ку:

— Про­па­да­ет сце­на-то, Вла­ди­мир Ва­силь­евич!

— Еще по­ра­бо­та­ем, — с на­иг­ран­ным удаль­с­т­вом от­ве­тил Ма­мон­тов. — Еще ос­та­лось кое-что…

Суфлер по­ка­чал го­ло­вой.

— Нет… Ни­че­го не ос­та­лось, Вла­ди­мир Ва­силь­евич. Ме­ня вы не об­ма­не­те. Рань­ше бы их в ста­тис­ты не взя­ли, а нын­че вы ря­дом с ни­ми иг­ра­ете… Они, ко­неч­но, ни­че­го не по­ни­ма­ют, но ме­ня… нет, ме­ня вы не об­ма­не­те. Я вас по-нас­то­яще­му пом­ню: в де­вять­сот треть­ем го­ду я вам Ки­на в Са­ра­то­ве по­да­вал. Я толь­ко бо­тин­ки ва­ши ви­дел, Вла­ди­мир Ва­силь­евич, а все рав­но сле­за ме­ня про­ши­ба­ла. В го­ло­се ва­шем был тог­да огонь. А сей­час — ну да что го­во­рить…

— В шес­ть­де­сят лет, ми­лый, ог­ня в че­ло­ве­ке не бы­ва­ет, — раз­д­ра­жен­но приз­нал­ся Ма­мон­тов.

— Вы свое сыг­ра­ли, — уте­ши­тель­но от­ве­тил суф­лер. — Вам жа­ло­вать­ся грех. Вас на ру­ках но­си­ли.

Они под­ру­жи­лись. До­суг про­во­ди­ли в вос­по­ми­на­ни­ях. Сно­ва и сно­ва Ма­мон­тов по­ка­зы­вал суф­ле­ру ста­рые афи­ши и по­жел­тев­шие га­зет­ные вы­рез­ки.

Ночью каж­дый ста­рал­ся улечь­ся поб­ли­же к печ­ке. Луч­шее мес­то всег­да с бо­ем зах­ва­ты­вал Ло­ги­нов. Ру­га­ясь, рас­тал­ки­вая всех раз­б­ра­сы­вая чу­жие пос­те­ли, он та­щил к печ­ке свой тол­с­тый мат­рац; его ры­жая го­ло­ва от­б­лес­ки­ва­ла на све­ту,

— От­с­тав­ной им­пе­ра­тор­с­ких те­ат­ров ар­тист! — кри­чал он Ма­мон­то­ву. — Убе­ри­те ваш ду­рац­кий че­мо­дан! Эй вы, от­с­тав­ной ге­ний!

Он сви­ре­по не­на­ви­дел Ма­мон­то­ва за ман­дат.

— Вы бы шли, па­па­ша, па­ни­хи­ду за­ка­зы­вать. А ман­дат мы при­ле­пим к ва­ше­му гро­бу — пусть все по­ря­доч­ные лю­ди ви­дят, что в этом гро­бу ле­жит под­лец. От­ку­да взя­лись вы, па­па­ша? Вы, на­вер­ное, слу­жи­ли в че­ка. Соз­на­вай­тесь уж… Так се­бе, зря, че­ло­ве­ку ман­да­та не вы­да­дут, по­ря­доч­ные лю­ди ман­да­тов не име­ют.

Мамонтов сдер­жан­но го­во­рил:

— Я вас не тро­гаю. Про­сил бы ос­та­вить ме­ня в по­кое.

— Ага! — тор­жес­т­ву­юще кри­чал Ло­ги­нов, и слю­на ки­пе­ла в уг­лах его тон­ких губ. — Прав­да гла­за ко­лет! За­пас­лись ман­да­ти­ком, па­па­ша! Име­нем РСФСР!.. Раз­бой­ни­ки, со­ба­ки, фус­ка­ни­ды…

— Вы злой и глу­пый че­ло­век! — от­ве­чал Ма­мон­тов. — Та­ко­го да­же сло­ва нет «фус­ка­ни­ды»… Вы­ду­ма­ли глу­пое сло­во.

— Есть! — ожес­то­чал­ся Ло­ги­нов. — Есть та­кое сло­во! Фус­ка­ни­ды — это зна­чит под­ле­цы!..

Мамонтов про­бо­вал от­мал­чи­вать­ся, но это не по­мо­га­ло: за­па­сы яда в длин­ном кос­т­ля­вом те­ле Ло­ги­но­ва бы­ли не­ис­ся­ка­емы.

Суфлер иног­да спра­ши­вал Ма­мон­то­ва, ми­гая выц­вет­ши­ми гла­за­ми:

— За что он тер­за­ет вас?

— Ду­рак и мер­за­вец…

— По­ми­ри­тесь луч­ше с ним, — уго­ва­ри­вал суф­лер. — Зна­ете са­ми: не тронь — не во­ня­ет. Ска­жи­те ему что-ни­будь эта­кое… про­ник­но­вен­ное. А то он за­му­ча­ет вас…

Совет по­ка­зал­ся Ма­мон­то­ву ра­зум­ным. Выб­рав удоб­ный слу­чай, ког­да они си­де­ли ря­дом за сто­лом, Ма­мон­тов скру­тил па­пи­ро­су, по­ша­рил в кар­ма­нах и, прит­во­ря­ясь, что не на­шел там спи­чек, об­ра­тил­ся к Ло­ги­но­ву:

— Нет ли спич­ки у вас?..

Логинов от­ве­тил:

— Нет… Для вас нет у ме­ня спи­чек…

И вдруг, раз­га­дав хит­рый ма­невр Ма­мон­то­ва, зас­ме­ял­ся.

— А вы пос­мот­ри­те в кар­ма­не — там у вас есть спич­ки… — Он за­пус­тил ру­ку в кар­ман Ма­мон­то­ва, дос­тал ко­ро­бок. — Вот они… Что, не уда­лось, па­па­ша? Умиш­ка нех­ва­ти­ло.

— В этом кар­ма­не я как раз и не пос­мот­рел, — крот­ко от­ве­тил Ма­мон­тов. — Боль­шое спа­си­бо… Мне хо­те­лось бы по­го­во­рить с ва­ми. Че­ло­век вы ин­те­рес­ный… Та­лан­т­ли­вый ар­тист…

— Брось­те, па­па­ша! — обор­вал Ло­ги­нов. — Я вас нас­к­возь ви­жу. Ме­ня вы ни­ког­да не пе­ре­хит­ри­те. Я — пси­хо­лог.

— Ман­дат по­пал ко мне со­вер­шен­но слу­чай­но.

— Это ре­ши­тель­но все рав­но, па­па­ша. Каж­дый по­ря­доч­ный че­ло­век обя­зан вас пре­зи­рать. Вы — ста­рый пре­да­тель, нес­мот­ря на се­ди­ну. Про­даж­ная шку­ра!

Он от­вер­нул­ся. Суф­лер про­шеп­тал на ухо Ма­мон­то­ву:

— Ду­ша ярос­т­ная у че­ло­ве­ка…

…Осень бы­ла хо­лод­ная, вет­ре­ная — грязь, дождь, сы­рой ту­ман, мгла… Печ­ку то­пи­ли ска­мей­ка­ми — на­ча­ли их ло­мать с зад­них ря­дов и пос­те­пен­но прод­ви­га­лись к сце­не. За день­ги ни­че­го нель­зя бы­ло ку­пить — все в об­мен. Ан­т­реп­ре­нер при­ду­мал взи­мать пла­ту за вход в те­атр на­ту­рой, пре­иму­щес­т­вен­но про­дук­та­ми: хле­бом, кар­тош­кой, са­лом и мя­сом.

— Все вы на мне дер­жи­тесь, — хвас­т­ли­во ска­зал ан­т­реп­ре­нер. — Что я здесь си­жу? Вас жа­лею. Сам я вез­де ус­т­ро­юсь — у ме­ня две­над­цать про­фес­сий.

По ве­че­рам у вхо­да в те­атр на­чи­на­лась це­лая яр­мар­ка. Ан­т­реп­ре­нер про­пус­кал зри­те­лей, при­но­ше­ния скла­ды­вал в ме­шок. Ло­ги­нов сво­ими длин­ны­ми ру­ка­ми ло­вил и выш­вы­ри­вал маль­чи­шек.

Спектакль мчал­ся на курь­ер­с­ких; выб­ра­сы­ва­лись не толь­ко эпи­зо­ды, но час­то — це­лые ак­ты. Зри­те­ли ни­че­го не за­ме­ча­ли. Ан­т­реп­ре­нер в каж­дую пьесу встав­лял дра­ки, убий­с­т­ва. Же­ни­хи в «Же­нить­бе» ус­т­ра­ива­ли об­щую свал­ку; Под­ко­ле­син, впер­вые по­це­ло­вав Агафью Ти­хо­нов­ну, неп­рис­той­но дер­гал­ся и без даль­них слов та­щил ее, под го­гот пуб­ли­ки, к ди­ва­ну.

Мамонтов про­бо­вал уре­зо­нить ан­т­реп­ре­не­ра.

— Нель­зя так об­ра­щать­ся с про­из­ве­де­ни­ями ис­кус­ства.

Антрепренер жел­ч­но от­ве­чал, сдви­гая на, за­ты­лок свой ко­жа­ный кар­туз:

— А не жрам­ши мож­но си­деть? Я пуб­ли­ку, до­ро­гой, знаю, вы ме­ня не учи­те. Я на этом де­ле выс­шее об­ра­зо­ва­ние имею.

…Ставили «Рев­ность». В пос­лед­нем ак­те, пе­ред са­мым кон­цом. Ло­ги­нов, на­ру­шая весь смысл ди­ало­га, не­ожи­дан­но хлес­нул Ма­мон­то­ва по ще­ке. Он хлес­нул тыль­ной сто­ро­ной ла­до­ни изо всей си­лы, на­от­машь.

— Ты драть­ся! — крик­нул Ма­мон­тов. Он све­та не взви­дел от зло­бы и вдруг, из­лов­чив­шись, ткнул су­хим стар­чес­ким ку­ла­ком. Удар при­шел­ся лов­ко, пря­мо в нос Ло­ги­но­ву, до кро­ви.

Публика раз­ра­зи­лась бур­ны­ми ап­ло­дис­мен­та­ми.

Опустился за­на­вес, Ма­мон­тов, хри­пя, зак­ри­чал:

— Вы под­лец и мер­за­вец! Не­го­дяй!

— Я от­п­ла­чу вам, па­па­ша! — Ло­ги­нов звуч­но по­тя­нул раз­би­тым но­сом. — Я за все от­п­ла­чу вам, па­па­ша. Я по­ве­шу вас, ког­да пря­дет вре­мя.

Он до­ба­вил, по­вер­нув­шись к ан­т­реп­ре­не­ру:

— Вы ду­ма­ете — он рань­ше ак­те­ром был? Ни­че­го по­доб­но­го! Нет, па­па­ша, вы по­хаб­ные кар­точ­ки про­да­ва­ли в за­ве­де­ни­ях! А в мо­ло­дос­ти слу­жи­ли там вы­ши­ба­лой! Вы за пол­тин­ник гос­тей с ули­цы за­зы­ва­ли. А те­перь по­лу­чи­ли ман­дат!

— Это что же? — про­ле­пе­тал Ма­мон­тов. — Ког­да же это­му бу­дет ко­нец? Ког­да, я вас спра­ши­ваю, ког­да?..

Он как ис­пор­чен­ная грам­мо­фон­ная плас­тин­ка, зас­т­рял на этом сло­ве. Он пры­гал пе­ред Ло­ги­но­вым, по­хо­жий в сво­ем ко­рот­ком паль­то на кур­гу­зо­го об­щи­пан­но­го гра­ча. Ли­цо его по­баг­ро­ве­ло и взду­лось. Зло­ба хо­ди­ла в нем го­ря­чей вол­ной, ис­ка­ла вы­хо­да в сло­вах, спо­соб­ных сра­зу нас­к­возь про­бить кос­т­ля­вое те­ло вра­га.

— Вор! Не­го­дяй! Жу­лик! Плат­ки из кар­ма­нов!.. — кри­чал Ма­мон­тов и весь дер­гал­ся, слов­но би­ло его элек­т­ри­чес­ким то­ком.

Антрепренер бор­мо­тал, под­со­вы­вая ста­кан:

— Ус­по­кой­тесь! Ус­по­кой­тесь! Бу­дет удар! Вы­пей­те!

Мамонтов схва­тил ста­кан, швыр­нул что бы­ло си­лы на пол; ста­кан звон­ко взор­вал­ся во­дя­ной и стек­лян­ной пылью.

— Вы кон­т­р­ре­во­лю­ци­онер! Вы — быв­ший бур­жуй или офи­цер! И я мо­гу по­са­дить вас в че­ка!

Все за­мол­ча­ли. Ти­ши­на. Ли­цо Ло­ги­но­ва пе­ре­ко­си­лось. Ма­мон­тов по­нял — вот они, нас­то­ящие сло­ва!

— Вы дол­ж­ны мол­чать, по­ка це­лы!

Нервы у Ло­ги­но­ва бы­ли креп­че, во­ды ему не по­на­до­би­лось. Он кру­то по­вер­нул­ся и ушел за ку­ли­сы, в тем­но­ту. Ма­мон­тов, нас­лаж­да­ясь по­бе­дой и мес­тью, крик­нул вслед:

— С та­ки­ми у нас раз­го­вор ко­рот­кий! Мы не це­ре­мо­ним­ся!

— Вы!.. — под­х­ва­тил из тем­но­ты Ло­ги­нов. — Вы!..

Он во-вре­мя опом­нил­ся и ни­че­го боль­ше не ска­зал.

На сле­ду­ющее ут­ро за ча­ем ан­т­реп­ре­нер со­об­щил по ка­ко­му-то слу­чаю:

— …ро­дил­ся я в семье сим­бир­с­ко­го ме­ща­ни­на…

— А я вот не знаю сво­их ро­ди­те­лей, — пе­ре­бил Ма­мон­тов. — Я не­за­кон­но­рож­ден­ный и вос­пи­ты­вал­ся в при­юте. Те­перь, по но­во­му за­ко­ну, это не име­ет ни­ка­ко­го зна­че­ния, те­перь — все рав­ны.

В дей­с­т­ви­тель­нос­ти Ма­мон­тов ро­дил­ся в за­кон­ней­шем бра­ке на пя­тый год суп­ру­жес­т­ва, он все вы­ду­мал спе­ци­аль­но для Ло­ги­но­ва, зная, что тот смол­чит и дол­го бу­дет му­чить­ся этим. Ло­ги­нов встал и ушел, ос­та­вив в круж­ке не­до­пи­тый чай. Ос­т­ро­бо­ро­дый суф­лер бла­гос­т­но вздох­нул и, от­ку­сив ку­со­чек са­ха­ра, по­жа­ло­вал­ся:

— Ка­кая ду­ша ярос­т­ная у че­ло­ве­ка!..

 

4

    Комиссар на­пом­нил о се­бе за­пис­кой, а вско­ре явил­ся и сам, с тру­дом про­бив­шись че­рез гу­дя­щую у вхо­да тол­пу.

    — Не­по­ря­док! — ска­зал ко­мис­сар, вы­ти­рая плат­ком пот­ный лоб. — Тол­чок раз­ве­ли, чорт зна­ет что! Как же ты до­пус­тил, то­ва­рищ Ма­мон­тов?

Он сел в пе­ред­нем ря­ду, рас­ки­нув по­лы ши­не­ли. Спек­такль про­шел вя­ло — ак­те­ры не сме­ли драть­ся, пуб­ли­ка ску­ча­ла.

После спек­так­ля ко­мис­сар взоб­рал­ся на сце­ну, ос­мот­рел стро­гим взгля­дом пос­те­ли, печ­ку, сто­лы, ящи­ки, заг­ля­нул в суф­лер­с­кую буд­ку.

— Не­по­ря­док у вас! Все ска­мей­ки по­ло­ма­ли. И пьесы у вас бе­зо вся­ко­го ре­во­лю­ци­он­но­го ду­ха.

Антрепренер поч­ти­тель­но объ­яс­нил, что вся труп­па по­мер­ла бы с го­ло­да, ес­ли бы вход­ная пла­та не взи­ма­лась на­ту­рой, по­то­му и тол­чок у две­рей. Воз дров сто­ит на ба­за­ре шес­ть­де­сят мил­ли­онов, по­не­во­ле при­хо­дит­ся ло­мать ска­мей­ки.

— Пьес же у нас под­хо­дя­щих нет. Не до­хо­дят к нам ре­во­лю­ци­он­ные пьесы.

Комиссар, звя­кая шпо­ра­ми и сер­ди­то по­каш­ли­вая, по­шел к вы­хо­ду, ос­та­вив труп­пу в стра­хе и смя­те­нии. На про­щанье ска­зал Ма­мон­то­ву:

— Зав­т­ра ве­че­ром за­хо­ди, по­тол­ку­ем.

Скрипнула дверь, хлоп­ну­ла; все за­тих­ло. Ан­т­реп­ре­нер зло­ве­ще по­ка­чал го­ло­вой:

— Свер­ши­лось. Ук­ла­ды­вай­те, брат­цы, че­мо­да­ны и от­п­рав­ляй­тесь зав­т­ра кто ку­да…

Суфлер боль­ше всех рас­стро­ил­ся. И ру­ки у не­го дро­жа­ли, и в го­ло­се по­яви­лась сле­за.

— Мне ит­ти сов­сем не­ку­да… Что это вы го­во­ри­те — раз­ве мыс­ли­мо!.. Да вы са­ми-то ку­да пой­де­те?

— О се­бе ду­май­те, а я вез­де ус­т­ро­юсь, — от­ве­тил ан­т­реп­ре­нер. — Пой­ду на во­ен­ную служ­бу по час­ти про­до­воль­с­т­вия, ме­ня возь­мут.

На сле­ду­ющий день, ког­да стем­не­ло. Ма­мон­тов, ре­ши­тель­ный и серь­ез­ный, на­пя­лил паль­то.

— На­де­юсь, Вла­ди­мир Ва­силь­евич… — тре­пет­но ска­зал суф­лер. — Вы то­го, по­мяг­че, вы не го­ря­чи­тесь. Мо­жет, еще обой­дет­ся как-ни­будь. Вы уж пос­та­рай­тесь для об­ще­го спа­се­ния.

Комиссар при­нял Ма­мон­то­ва в той же ком­на­те. Гу­де­ло мут­ное пла­мя в чу­гун­ке. Вок­руг до­ма лил, хлю­пал дождь; ок­на бы­ли ря­бы­ми от ка­пель. Ко­мис­сар ска­зал:

— Де­ло в сле­ду­ющем. Пер­во-на­пер­во — ска­мей­ки. Ло­мать их нель­зя. Так и ска­жи сво­им, нель­зя, мол, не ве­лю! На­род­ное дос­то­яние.

— Хо­лод­но…

Комиссар дви­же­ни­ем ру­ки ос­та­но­вил Ма­мон­то­ва:

— Знаю. Зав­т­ра по­лу­чишь дро­ва на стан­ции. Три под­во­ды. Нех­ва­тит — еще дам. А ска­мей­ки ло­мать нель­зя. Сколь­ко ра­бо­ты — ска­мей­ку сде­лать, а вы ее на дро­ва. Ты сос­чи­тай, за­пи­ши. Ска­мей­ки там и про­чее иму­щес­т­во, — за это за все ты от­ве­ча­ешь…

Он про­шел­ся нес­коль­ко раз по ком­на­те из уг­ла в угол. Ма­мон­тов смир­но ждал, сло­жив ру­ки на жи­во­те.

— Пай­ков у нас лиш­них нет, — вдруг от­ре­зал ко­мис­сар так сер­ди­то, слов­но бы Ма­мон­тов дав­но до­ку­чал ему с эти­ми пай­ка­ми. — Са­мим нех­ва­та­ет, бой­цам пол­нос­тью не да­ем. Так и ска­жи сво­им, объ­яс­ни, что, мол, тя­же­лое по­ло­же­ние. Ке­ро­си­ну там или дров — это мо­жем, а уж нас­чет пай­ков, — из­ви­ни.

— Мы не бро­сим. Мы са­ми про­дер­жим­ся как-ни­будь.

— Вот, — одоб­рил ко­мис­сар. — Пра­виль­но. Те­перь, зна­чит, ко­ро­че, по-во­ен­но­му. Два дня в не­де­лю для бой­цов, по­нял? Все мес­та. В ос­таль­ные дни — пять­де­сят мест. Так и ска­жи сво­им.

— Хо­ро­шо, — от­ве­тил Ма­мон­тов.

— И еще — о пьесах, — сно­ва на­чал ко­мис­сар. — Бой­цам ре­во­лю­ци­он­ное нуж­но иг­рать, то­ва­рищ Ма­мон­тов. В бой­цах нуж­но дух под­ни­мать.

— Мы бы сыг­ра­ли. Пьесы нет. В Мос­к­ве — и то, на­вер­ное, нет.

— Пра­виль­но, пьес ре­во­лю­ци­он­ных нет… — Ко­мис­сар заг­ля­нул в печ­ку, под­ки­нул дров, по­том нес­пе­ша за­ку­рил, пог­ла­дил свою круг­лую бри­тую го­ло­ву. — Это вер­но… — Вдруг он ожи­вил­ся, на­шел вы­ход: — Со­чи­ни, то­ва­рищ Ма­мон­тов! Че­ло­век ты уче­ный, гра­мот­ный.

Мамонтов ос­тол­бе­нел. Ко­мис­сар не слу­шал его воз­ра­же­ний.

— На фрон­те у нас был один сол­дат — цер­ков­но-при­ход­с­кую кон­чил и мог со­чи­нять стиш­ки. А ты, по­ди, гим­на­зию кон­чил, как же ты со­чи­нить не мо­жешь? Это, вы­хо­дит де­ло, са­бо­таж?..

Страшное сло­во на­пу­га­ло Ма­мон­то­ва до сла­бос­ти в но­гах, он то­роп­ли­во сог­ла­сил­ся. Да, он бу­дет пи­сать пьесу и пос­та­ра­ет­ся за­кон­чить ее по­быс­т­рее. Обя­за­тель­но по­бе­ду в кон­це. Хо­ро­шо, бу­дет по­бе­да. До сви­да­ния; вре­мя поз­д­нее — по­ра воз­в­ра­щать­ся до­мой.

В те­ат­ре все уже за­лег­ли спать. Коп­тил­ка, ос­ве­щав­шая зри­тель­ный зал, по­тух­ла. Ма­мон­тов ощупью про­би­рал­ся к сце­не.

— Тут хо­дишь, хло­по­чешь за всех, а они по­дож­дать не мо­гут, свет по­га­си­ли! — вор­чал он, вы­би­ра­ясь из наг­ро­мож­де­ния до­сок и па­лок, на­ва­лен­ных в са­мом про­хо­де.

— Ос­то­рож­нее! — крик­нул со сце­ны ан­т­реп­ре­нер, но опоз­дал со сво­им пре­дуп­реж­де­ни­ем — Ма­мон­тов за­пу­тал­ся но­га­ми в об­лом­ках и, кряк­нув, груз­но сва­лил­ся на бок.

— Упа­ли? — со­чув­с­т­вен­но ос­ве­до­мил­ся ан­т­реп­ре­нер. — Эк вас уго­раз­ди­ло!..

Мамонтов мед­лен­но встал, со­пя от бо­ли и зло­бы.

— Опять ска­мей­ки? Пре­дуп­реж­даю, прек­ра­тить! Прек­ра­тить!

Он гроз­но влез на сце­ну, швыр­нул по­доб­ран­ный об­ло­мок.

— Я от­ве­чаю! И бу­ду ка­рать!

Проснулся Ло­ги­нов, блес­нул медью сво­ей го­ло­вы,

— Это хам­с­т­во, лю­без­ный! Вы что, на­пи­лись там со сво­ими друзь­ями?..

Мамонтов дол­го смот­рел на Ло­ги­но­ва, ды­ша от злос­ти че­рез нос. На­ко­нец ска­зал:

— Вам сле­ду­ет мол­чать. Меж­ду про­чим, там справ­ля­лись о ва­шей лич­нос­ти… И во­об­ще справ­ля­лись…

В ноч­ной ти­ши­не пос­лы­шал­ся ти­хий стон пе­ре­пу­ган­но­го нас­мерть суф­ле­ра.

 

5

    Пьеса дви­га­лась очень ту­го. Ма­мон­тов не знал, ка­кие сло­ва дол­ж­ны го­во­рить ком­му­нис­ты, а ка­кие — не дол­ж­ны, и очень бо­ял­ся не­ча­ян­но су­нуть в пьесу что-ни­будь кон­т­р­ре­во­лю­ци­он­ное. Он об­ра­щал­ся за со­ве­том к суф­ле­ру, к ан­т­реп­ре­не­ру, но что мог­ли они по­со­ве­то­вать? И Ма­мон­тов стра­дал в оди­ноч­ку, си­дя в уг­лу, от­го­ро­жен­ном ста­ры­ми де­ко­ра­ци­ями. Ве­тер гро­мы­хал отор­ван­ным уг­лом кры­ши, из раз­би­то­го, зас­тав­лен­но­го фа­не­рой ок­на нес­ло хо­ло­дом и сы­рос­тью.

    «Андрей: — На­ша цель — сво­бо­да, ра­вен­с­т­во, брат­с­т­во», — тос­куя, пи­сал Ма­мон­тов, а тре­мя строч­ка­ми ни­же — опять: «Мы до­би­ва­ем­ся ра­вен­с­т­ва, сво­бо­ды и брат­с­т­ва»… Ни­че­го бо­лее ре­во­лю­ци­он­но­го он при­ду­мать не мог, на­де­вал в уны­нии паль­то, га­ло­ши и вы­хо­дил на пло­щадь про­вет­рить­ся.

Странно бы­ло ви­деть его оди­но­кую чер­ную фи­гу­ру на пло­ща­ди, сре­ди пус­тых ам­ба­ров, по­ва­лен­ных ларь­ков и сор­ван­ных вы­ве­сок. Уто­ми­тель­но гу­дит ве­тер, плы­вут низ­кие тем­ные ту­чи. По вет­ру бо­ком врас­сып­ную не­сут­ся чер­ные гал­ки. Тем­не­ет; на за­па­де, над ко­ло­коль­ней — крас­ная щель, рез­ко от­г­ра­ни­чен­ная кра­ями туч; от­ту­да смот­рит гроз­ное цве­том сол­н­це, но ту­чи уже сдви­ну­лись, спе­ша зак­рыть, спря­тать мок­рую встре­во­жен­ную зем­лю. Ма­мон­тов ухо­дит с пло­ща­ди.

Путь его был всег­да оди­на­ко­вым: Дво­рян­с­кая (те­перь Кар­ла Мар­к­са), Тор­го­вая (те­перь — Крас­ног­вар­дей­с­кая), Ки­ев­с­кая и та же ба­зар­ная пло­щадь. Он за­ме­чал пе­ре­ме­ны в го­ро­де, — по­яви­лось мно­го крас­но­ар­мей­цев, во дво­рах под на­ве­са­ми сто­яли зе­ле­ные во­ен­ные дву­кол­ки и да­же пуш­ки, ох­ра­ня­емые ча­со­вы­ми. В трак­ти­ре по­ме­щал­ся цей­х­га­уз, го­род­с­кая боль­ни­ца бы­ла пе­ре­име­но­ва­на в гос­пи­таль.

У каз­на­чей­с­т­ва Ма­мон­тов ос­та­нав­ли­вал­ся, раз­ду­мы­вая, не зай­ти ли по­го­во­рить с ко­мис­са­ром. Но столь­ко во­ен­но­го на­ро­да су­ети­лось во дво­ре, и так вну­ши­тель­но сто­ял ча­со­вой у во­рот, что он сно­ва и сно­ва от­к­ла­ды­вал свой ви­зит.

В те­атр воз­в­ра­щал­ся он как раз к чаю. Са­мое луч­шее мес­то у печ­ки те­перь при­над­ле­жа­ло ему. Он, пок­рях­ты­вая, грел но­ги, спи­ну, а суф­лер все под­ли­вал и под­ли­вал ему чаю в жес­тя­ную круж­ку.

— Го­во­рят, силь­но жмут крас­ных на фрон­те. Вы не слы­ша­ли? — спра­ши­вал ан­т­реп­ре­нер.

Мамонтов, — как это и по­до­ба­ет че­ло­ве­ку, приб­ли­жен­но­му к влас­ти и мно­го зна­юще­му, — не спе­шил от­ве­чать.

— Ра­не­ных при­вез­ли се­год­ня це­лый ва­гон, — до­бав­лял чей-то го­лос из тем­но­го уг­ла, ку­да не про­ни­кал свет коп­тил­ки.

— Ерун­да, — вес­ко го­во­рил Ма­мон­тов. — Ефим Ав­де­евич рас­ска­зы­вал мне се­год­ня. Мел­кие неп­ри­ят­нос­ти…

Антрепренер силь­но за­тя­ги­вал­ся ши­пя­щей цы­гар­кой:

— Мел­кие-то, мел­кие, а вот как по­дой­дут поб­ли­же да хва­тят сна­ря­дом в на­шу хи­бар­ку, бу­дут вам тог­да мел­кие… Кста­ти, бу­маж­ку на ке­ро­син и дро­ва при­нес­ли?.. Что? Опять по­за­бы­ли! Ко­то­рый раз го­во­рю. За­вя­жи­те, по­жа­луй­с­та, узе­лок.

— Па­мять сквер­ная, — бор­мо­тал Ма­мон­тов.

Суфлер заг­ля­ды­вал сни­зу в ли­цо ему:

— Они, Вла­ди­мир Ва­силь­евич, те­перь — по­ли­ти­чес­кое ли­цо… Им все упом­нить не­воз­мож­но…

— А без све­та, в хо­ло­де воз­мож­но си­деть? — сер­дил­ся ан­т­реп­ре­нер. — Вы уж, ста­ри­чок, не суй­тесь, по­мал­ки­вай­те, вам спать по­ра.

Суфлер пос­луш­но ло­жил­ся и сра­зу без­мя­теж­но за­сы­пал. Сле­дом за ним ло­жил­ся ан­т­реп­ре­нер, и у печ­ки, по­кор­ный стар­чес­кой бес­сон­ни­це, ос­та­вал­ся один Ма­мон­тов. Он при­вык за пос­лед­ние го­ды к оди­но­чес­т­ву и ра­зу­чил­ся ду­мать о лю­дях; меж­ду тем грус­т­ный и слад­кий дур­ман не­яс­ных раз­мыш­ле­ний был не­об­хо­дим ему: на зем­ле не­у­ют­но, хо­лод­но жить, и мож­но сог­реть­ся толь­ко теп­лом сво­их соб­с­т­вен­ных мыс­лей. Он си­дел сгор­бив­шись, ус­т­ре­мив не­под­виж­ные гла­за в од­ну точ­ку, весь об­ра­щен­ный к прош­ло­му; иног­да ка­чал го­ло­вой и грус­т­но улы­бал­ся, пе­ре­пол­нен­ный жа­лос­тью к са­мо­му се­бе… Но вот он вспо­ми­нал о ко­мис­са­ре, о пьесе, и все нас­т­ро­ение ле­те­ло к чор­ту… Пьеса не по­лу­ча­ет­ся, ос­та­лось все­го че­ты­ре дня, ко­мис­сар ждет, — что ска­зать ему?.. Ма­мон­тов крях­тел, мор­щил­ся, за­ра­нее пе­ре­жи­вая страш­ную встре­чу…

…Роковой день нас­ту­пил — ко­мис­сар пот­ре­бо­вал Ма­мон­то­ва к се­бе. Хо­ло­дея под его вни­ма­тель­ным взгля­дом, Ма­мон­тов дол­го раз­г­ла­жи­вал пер­вый лист сво­его тво­ре­ния. Ко­мис­сар отод­ви­нул­ся вмес­те со сту­лом в угол ком­на­ты, в тень.

Мамонтов чи­тал, не ос­ме­ли­ва­ясь взгля­нуть на ко­мис­са­ра. На­ко­нец, чте­ние окон­чи­лось. Ма­мон­тов сло­жил свои лис­т­ки и за­мер, ожи­дая при­го­во­ра. Ми­ну­та мол­ча­ния, дру­гая. Ма­мон­тов слы­шал ша­ги ко­мис­са­ра по ком­на­те — из уг­ла в угол, нес­коль­ко раз.

— В нас­меш­ку, что ли, ты со­чи­нил, то­ва­рищ ар­тист?

«Конец. Про­па­даю!» — в смя­те­нии по­ду­мал Ма­мон­тов.

— Я про­тив те­бя, ко­неч­но, че­ло­век ма­лог­ра­мот­ный, — про­дол­жал ко­мис­сар, — и мне го­во­рить с то­бой труд­но… Не так со­чи­нил ты, сов­сем не так. Я те­бе при­ка­зы­вал пи­сать для под­ня­тия бо­ево­го ду­ха.

Мамонтов ог­рыз­нул­ся:

— Как умел, так и на­пи­сал…

— А где сло­ва у те­бя, что­бы наш бо­ец ки­дал­ся от них на бур­жуя как лев? Где у те­бя ре­во­лю­ци­он­ные сло­ва? Бой­цы на­ши из крес­ть­ян, ты мне по­ка­жи ло­зун­ги про по­ме­щи­ков, про зем­лю…

Вздохнув, ко­мис­сар ре­ши­тель­но взял со сто­ла ру­ко­пись, по­до­шел к на­ка­лен­ной чу­гун­ке.

— Сож­гу?

И, не до­жи­да­ясь от­ве­та, су­нул пьесу в огонь. В тру­бе за­гу­де­ло, при­тих­ший чай­ник сра­зу ожил и зад­ре­без­жал крыш­кой. Ма­мон­тов си­дел об­мяк­ший; он, ко­неч­но, и сам по­ни­мал, что пьеса его ни­ку­да не го­дит­ся, но рас­п­ра­ва бы­ла че­рес­чур прос­той и ко­рот­кой.

Комиссар на­лил чаю, очис­тил две воб­лы, од­ну по­ло­жил пе­ред Ма­мон­то­вым. Ча­ди­ла се­ми­ли­ней­ная лам­па; стек­ло бы­ло над­с­тав­ле­но бу­ма­гой, по­жел­тев­шей, мес­та­ми осы­пав­шей­ся. Ли­цо ко­мис­са­ра бы­ло в те­ни; на све­ту ле­жа­ла его ру­ка — тем­ная, тя­же­лая, гру­бая, по­хо­жая на же­лез­ную пер­чат­ку. Он ус­мех­нул­ся.

— Оби­дел я те­бя, то­ва­рищ ар­тист. Ни­че­го не по­де­ла­ешь — вре­мя та­кое, ви­лять не при­хо­дит­ся. Да­вай, пи­ши дру­гую.

Мамонтов да­же прив­с­тал и по­да­вил­ся ча­ем.

— То есть как это — дру­гую?.. Поз­воль­те, Ефим Ав­де­евич.

Мысль о но­вых му­че­ни­ях над чис­тым лис­том бу­ма­ги ужас­ну­ла его; он хо­тел сра­зу и ре­ши­тель­но от­ка­зать­ся и уже на­чал от­ка­зы­вать­ся — то­роп­ли­во, с от­ча­яни­ем в го­ло­се, но ко­мис­сар так неп­рек­лон­но и спо­кой­но смот­рел в ли­цо ему, что приш­лось во­лей-не­во­лей сог­ла­сить­ся.

— Со­чи­нять дол­жен ты из бо­евой жиз­ни, — ска­зал ко­мис­сар. — Сам бы по­мог, да ви­дишь ка­кое де­ло — все не­ког­да; к ве­че­ру-то гу­дет в го­ло­ве, как в боч­ке… Дол­жен ты еще дать по­ня­тие, ка­кая бу­дет жизнь при ком­му­низ­ме, че­рез трид­цать лет… Служ­ба на­ша во­ен­ная, се­год­ня ты жив, а зав­т­ра… Ко­неч­но, ко­то­рым лю­дям счас­тье, они сво­ими гла­за­ми эту жизнь уви­дят, а мно­гим, меж­ду про­чим, уж не при­дет­ся. Был у ме­ня при­ятель, Гус­ман, ко­мис­сар — бе­ля­ки шаш­ка­ми его из­ру­би­ли, очень хо­ро­шо он умел про эту жизнь рас­ска­зы­вать. И бой­цы у не­го всег­да бы­ли как львы.

Комиссар выд­ви­нул ящик сто­ла; там, в по­ле­вой сум­ке, хра­ни­лась у не­го фо­тог­ра­фия Гус­ма­на. Су­ту­лый, в оч­ках, в по­мя­том шле­ме, с тем­ным от неб­ри­то­го во­ло­са ли­цом, в брю­ках на­вы­пуск, он сто­ял, сму­щен­но улы­ба­ясь, у ка­ко­го-то де­ре­ва; ма­узер от­тя­ги­вал его по­яс и за­мет­но ме­шал ему. Ко­мис­сар грус­т­но улыб­нул­ся вос­по­ми­на­нию,

— Вот был орел! Книж­ку все хо­тел со­чи­нить — ка­кая бу­дет жизнь при ком­му­низ­ме. Не ус­пел!.. До че­го бы эта кни­жеч­ка нам сей­час при­го­ди­лись.

Из той же по­ле­вой сум­ки он дос­тал кле­ен­ча­тую тол­с­тую тет­радь, бе­реж­но раз­вер­нул ее. «Что та­кое счас­тье и как на­до его по­ни­мать», — про­чел Ма­мон­тов круп­ный за­го­ло­вок и боль­ше ни­че­го не смог ра­зоб­рать; строч­ки на­ле­за­ли на строч­ки, иные за­пи­си шли по­пе­рек стра­ни­цы, иные — вдоль, а не­ко­то­рые — на­ис­кось; все бы­ло пе­ре­чер­к­ну­то, ис­п­рав­ле­но и сно­ва пе­ре­чер­к­ну­то.

— Что та­кое счас­тье? — тор­жес­т­вен­но спро­сил ко­мис­сар. — Вон ку­да хва­та­ет, даль­ний при­цел у не­го. Пос­та­нов­ка воп­ро­са — ка­кое бы­ва­ет счас­тье для бур­жуя и ка­кое для тру­дя­ще­го че­ло­ве­ка. Для бур­жуя счас­тье — что­бы уг­не­тать и за­ни­мать­ся кро­во­пий­с­т­вом, а для тру­дя­ще­го — на­обо­рот, что­бы сво­бод­но жить, в друж­бе, ра­бо­тать со­об­ща, что­бы вок­руг до­мов бы­ли вез­де па­ли­сад­ни­ки, чис­тый воз­дух, что­бы хо­дить в те­атр, кни­ги чи­тать, га­зе­ты; хле­ба там или мя­са, бо­ти­нок бу­дет у нас — за­ва­лись, и все, за­меть, де­ше­во, и что­бы со­весть бы­ла чис­тая — ни­ко­го что­бы не да­вить и не уг­не­тать. В этом есть для тру­дя­ще­го че­ло­ве­ка счас­тье… По­нял? Те­атр бу­дет у нас тог­да не в са­рае; это — вре­мен­но, вви­ду тя­же­ло­го по­ло­же­ния; те­атр бу­дет у нас, ес­ли хо­чешь знать, в цар­с­ком двор­це! А то и по­чи­ще выс­т­ро­им, все в на­ших ру­ках. По­нял?..

Он пе­ре­вер­нул нес­коль­ко стра­ниц, по­ка­зал Ма­мон­то­ву за­го­ло­вок «Кол­лек­тив­ное зем­ле­де­лие». Даль­ше сле­до­ва­ли за­го­лов­ки: «Ком­му­нис­ти­чес­кая мо­раль», «Чис­тая лю­бовь, брак и вос­пи­та­ние де­тей», «Воп­ро­сы все­об­ще­го об­ра­зо­ва­ния», «Дол­го­ле­тие, проб­ле­ма бес­смер­тия», «Гар­мо­ни­чес­кий че­ло­век бу­ду­ще­го», «На­ука и ис­кус­ство в ком­му­нис­ти­чес­ком об­щес­т­ве». Для Ма­мон­то­ва, ко­то­ро­му ни ра­зу в жиз­ни не приш­лось по­го­во­рить с Гус­ма­ном, эти за­го­лов­ки зву­ча­ли су­хо и не­по­нят­но; ко­мис­сар же яс­но ви­дел за ни­ми ка­кую-то свет­лую глу­би­ну и, ста­ра­ясь вы­ра­зить ее, сер­дил­ся на бес­си­лие сво­их слов и на рав­но­ду­шие со­бе­сед­ни­ка. Его су­хая, го­ря­чая ла­донь ле­жа­ла на ру­ке Ма­мон­то­ва.

— Ты по­ни­ма­ешь? — нас­той­чи­во до­пы­ты­вал­ся он: гла­за его блес­те­ли, пу­гая Ма­мон­то­ва. — Ах ты, бо­же мой! Все тут по­нят­но, до са­мо­го пос­лед­не­го сло­ва, как у Ле­ни­на, пол­ный спо­соб но­во­го ус­т­рой­с­т­ва жиз­ни, что­бы на зем­ле бы­ло для тру­дя­щих лю­дей пол­ное счас­тье.

Он заг­ля­ды­вал в ли­цо Ма­мон­то­ву и дер­гал его за ру­кав, тре­буя под­т­вер­ж­де­ния. В печ­ке дав­но уж сго­ре­ли все дро­ва, — тре­щал, обуг­ли­ва­ясь, фи­тиль лам­пы, в ком­на­те по­тем­не­ло.

— Не умею сам я склад­но пи­сать, не про­шел об­ра­зо­ва­ния, — вот глав­ная за­ко­вы­ка. — Ко­мис­сар спря­тал тет­радь в свой ящик. — Этой тет­рад­ке це­ны нет. Что мог со­чи­нить че­ло­век из сво­ей го­ло­вы, а?! По­ру­би­ли бед­ня­гу, не по­дос­пел я к не­му во-вре­мя, а сам он клин­ком вла­дел пло­хо. Ко­неч­но, те­перь не во­ро­тишь, но кни­гу эту, меж­ду про­чим, на­до ко­му-то до­пи­сы­вать. Он мне все рас­ска­зы­вал по тет­ра­ди, и для се­бя я пом­ню, а что­бы дру­гим пе­ре­дать в пись­мен­ном ви­де — это­го не мо­гу. Об­ра­зо­ва­ния не про­хо­дил. Про­па­да­ет са­мый глав­ный смысл — ну пря­мо как во­да из ре­ше­та… А ска­жи мне, то­ва­рищ ар­тист, — вкрад­чи­во спро­сил он, — ска­жи мне, где ты про­шел об­ра­зо­ва­ние?

Мамонтов сра­зу со­об­ра­зил, ка­кая страш­ная опас­ность гро­зит ему, бес­по­кой­но за­во­ро­чал­ся на сту­ле, зас­тег­нул пу­го­ви­цы паль­то.

— Ка­кое там об­ра­зо­ва­ние!.. Из пя­то­го клас­са ре­аль­но­го выг­на­ли. Что и знал — дав­но по­за­был, мне ведь шес­ть­де­сят с лиш­ним.

— Ну­жен мне гра­мот­ный че­ло­век, — пе­ре­бил ко­мис­сар, — ко­то­ро­му бы я мог до­ве­рять. Я бы ему рас­ска­зы­вал, — знай пи­ши… — Он так пос­мот­рел на Ма­мон­то­ва, слов­но при­це­лил­ся. — Те­бе вот я до­ве­ряю…

Но Ма­мон­тов уже то­роп­ли­во ша­рил в уг­лу, ра­зыс­ки­вая га­ло­ши. Ко­мис­сар ос­та­но­вил его.

— Обож­ди, си­лой не зас­тав­ля­ют. Не хо­чешь — твое де­ло, но толь­ко зря. Че­рез та­кую кни­гу зна­ешь, как мож­но прос­ла­вить­ся? Свою фа­ми­лию пос­та­вишь, — мне это­го не нуж­но, а Гус­ма­ну — вов­се. Твоя бу­дет фа­ми­лия…

— Нет, — твер­до от­ве­тил Ма­мон­тов. — Ку­да мне! Я ни­ког­да в жиз­ни кни­жек не пи­сал, да, приз­нать­ся, и чи­тал их ма­ло. Пьесу одо­лею как-ни­будь, а уж нас­чет книж­ки… Шу­тить из­во­ли­те, Ефим Ав­де­евич…

— Эх! — ска­зал ко­мис­сар с до­са­дой. — Ты как за­яц, то­ва­рищ ар­тист, в кус­ты но­ро­вишь. Ну, лад­но, пи­ши пьесу, толь­ко смот­ри, что­бы я в ней ви­дел ста­ранье.

Его ску­лас­тое ли­цо све­ти­лось обыч­ной ус­меш­кой. Он силь­но трях­нул вя­лую хо­лод­ную ру­ку Ма­мон­то­ва и, креп­ко по­жи­мая, сра­зу сог­рел в сво­ей ши­ро­кой ла­до­ни.

По ко­ри­до­ру за­то­па­ли, приб­ли­жа­ясь, тя­же­лые са­по­ги, дверь от­к­ры­лась, и во­шел пах­ну­щий бен­зи­ном при­зе­мис­тый, поч­ти квад­рат­ный че­ло­век весь в ко­жа­ном, с тем­ны­ми за­мас­лен­ны­ми ру­ка­ми. Он не ждал уви­деть здесь пос­то­рон­не­го и нед­ру­же­люб­но по­ко­сил­ся на Ма­мон­то­ва.

Лицо ко­мис­са­ра отя­же­ле­ло, гла­за по­тух­ли; он ко­рот­ко бро­сил Ма­мон­то­ву:

— Иди!

Темнота сли­ла во­еди­но зем­лю и не­бо. Ма­мон­тов шел мед­лен­но и, рас­смат­ри­вая до­ро­гу, низ­ко на­ги­бал­ся к тус­к­лым лу­жам. В кар­ма­не на­шел он спич­ки, но бы­ло бес­по­лез­но за­жи­гать их на вет­ру. И вдруг стре­ми­тель­но на­бе­жал сза­ди бе­лый ле­ту­чий свет; в его по­ло­се мгно­вен­но воз­ник­ло и сра­зу по­тух­ло го­лое де­ре­во, за­ры­чал мо­тор, все пок­ры­ла сви­ре­пым во­ем си­ре­на, — и, оги­бая ока­ме­нев­ше­го в ужа­се Ма­мон­то­ва, сле­пя его, об­да­вая гарью и во­дой, пром­чал­ся на пол­ной ско­рос­ти гру­зо­вик, ос­тав­ляя за со­бой неп­рог­ляд­ную тьму. И, как рань­ше, в ком­на­те, при­шиб­ло Ма­мон­то­ва хо­лод­ным потом, ко­ле­ни ос­лаб­ли, зат­ряс­лась го­ло­ва. Он по­бе­жал, не раз­би­рая до­ро­ги, по лу­жам, ни о чем не ду­мая, по­ви­ну­ясь бе­зот­чет­но­му, един­с­т­вен­но­му стрем­ле­нию — ук­рыть­ся в че­ты­ре сте­ны…

 

6

    Фронт прид­ви­гал­ся все бли­же к Зво­лин­с­ку. Го­ро­док за­то­пи­ли вой­с­ка. Они при­бы­ва­ли днем и ночью, за­дер­жи­ва­лись в го­род­ке на день-два и ухо­ди­ли поч­то­вым трак­том даль­ше. Этот мед­ли­тель­ный по­ток был не­ис­ся­ка­ем. По ве­че­рам на ули­цах иг­ра­ло мно­жес­т­во раз­но­го­ло­сых гар­мо­шек; под руч­ку с во­ен­ны­ми гу­ля­ли де­ви­цы, оше­лом­лен­ные быс­т­рой сме­ной ка­ва­ле­ров.

    Каждый по-сво­ему объ­яс­нял дви­же­ние войск. Не­ко­то­рые, в том чис­ле и ко­мик Ло­ги­нов, зло­рад­но го­во­ри­ли: «Пог­на­ли то­ва­ри­щей…» Но боль­шин­с­т­во бы­ло на сто­ро­не крас­ных: «Те­перь на­ши наж­мут!»

Положение в труп­пе, а глав­ное — до­ве­рие ко­мис­са­ра обя­зы­ва­ли Ма­мон­то­ва, и он ис­к­ре­ние, всей ду­шой же­лал по­бе­ды сво­им но­вым хо­зя­евам. Он был чес­т­ный слу­жа­ка.

Он до­ро­го пла­тил за до­ве­рие. Осо­бен­но му­чи­ла но­вая пьеса. Иног­да ов­ла­де­ва­ли Ма­мон­то­вым прис­ту­пы злоб­но­го от­ча­яния, он был го­тов нав­сег­да от­ка­зать­ся от друж­бы и до­ве­рия ко­мис­са­ра, лишь бы по­кон­чить со сво­ими стра­да­ни­ями. Его ос­та­нав­ли­вал страх пе­ред пус­то­той, в ко­то­рую он сно­ва пог­ру­зил­ся бы пос­ле это­го: он ус­тал за дол­гие го­ды быть лиш­ним на зем­ле и бо­ял­ся по­ве­рить, что воз­в­ра­ще­ние к жиз­ни — крат­ков­ре­мен­но и слу­чай­но. Пот­ря­сен­ный этой мыс­лью, он сно­ва хва­тал ка­ран­даш, бу­ма­гу.

Он стра­дал в оди­ноч­ку. Ко­му он мог рас­ска­зать? Суф­лер выс­лу­шал бы его ра­бо­леп­но, ан­т­реп­ре­нер — рав­но­душ­но, Ло­ги­нов — злоб­но; ко­мис­сар же во­об­ще не имел склон­нос­ти к жа­лос­т­ным ис­по­ве­дям. Ко­мис­сар был че­ло­ве­ком дей­с­т­вия — в жиз­ни приз­на­вал он толь­ко де­ла, а все ос­таль­ные — мыс­ли, кни­ги, сло­ва — це­ни­лись им лишь нас­толь­ко, нас­коль­ко они по­мо­га­ли де­лам. Он без со­жа­ле­ния выб­ро­сил бы свою за­вет­ную тет­радь, ес­ли бы ви­дел в ней лишь меч­ту, а не ру­ко­вод­с­т­во к дей­с­т­вию. Це­ли­ком пре­дан­ный сво­ему ре­во­лю­ци­он­но­му де­лу, он стре­мил­ся прис­та­вить к не­му всех — от ма­ла до ве­ли­ка; для не­го не су­щес­т­во­ва­ло в ми­ре лиш­них лю­дей, кро­ме, ра­зу­ме­ет­ся, бур­жу­ев. В его от­но­ше­нии к Ма­мон­то­ву не бы­ло ни жа­лос­ти, ни пок­ро­ви­тель­с­т­ва. Он хо­тел по­лу­чить ре­во­лю­ци­он­ную пьесу и был твер­до убеж­ден, что Ма­мон­тов на­пи­шет ее; бес­по­лез­но бы­ло бы об­ра­щать­ся к не­му с го­рес­т­ны­ми из­ли­яни­ями и жа­ло­ба­ми на бес­си­лие; он не по­нял бы этих жа­лоб и, воз­мож­но, не по­ве­рил бы им.

Мамонтов все это чув­с­т­во­вал. Смя­те­ние его ду­ши вы­ра­жа­лось в мол­ча­ли­вос­ти, пре­ры­ва­емой иног­да то­роп­ли­вым, сер­ди­тым бор­мо­та­ни­ем, в по­ход­ке — то из­лиш­не мед­ли­тель­ной, как у лу­на­ти­ка, то поч­ти пе­ре­хо­дя­щей в бег, в не­под­виж­ном, бес­смыс­лен­ном взгля­де, в ка­ком-ни­будь стран­ном от­ры­вис­том вос­к­ли­ца­нии.

— …То­го, па­па­ша? — лас­ко­во ос­ве­до­мил­ся Ло­ги­нов, пос­ту­чав паль­цем по сво­ему лбу. — На­чи­на­ет­ся? По­ра, по­ра… С чем вас и поз­д­рав­ляю.

Мамонтов пос­мот­рел от­сут­с­т­ву­ющим взгля­дом:

— Я уже по­обе­дал.

— Да, да… Ни­агар­с­кий во­до­пад шу­мит очень силь­но. Я по­ни­маю.

Он сер­до­боль­но по­ка­чал го­ло­вой, ус­мех­нул­ся, стя­ги­вая бри­тое ли­цо в склад­ки.

— От­с­тань­те! — за­виз­жал Ма­мон­тов, вы­пу­чив гла­за. — От­с­тань­те, — го­во­рят вам! Я бу­ду жа­ло­вать­ся!

И дол­го по­том не мог ус­по­ко­ить­ся, да­же об­ре­зал па­лец, за­та­чи­вая ка­ран­даш. Вдох­но­вен­ная мысль вдруг осе­ни­ла его; ра­зыс­кав в пе­реч­не дей­с­т­ву­ющих лиц па­ла­ча-офи­це­ра, он мсти­тель­но до­ба­вил к его ха­рак­те­рис­ти­ке: «ры­жий, ху­дой, вы­со­кий», что­бы роль по­па­ла обя­за­тель­но Ло­ги­но­ву. Пос­ле это­го он не по­ле­нил­ся на­но­во пе­ре­пи­сать весь акт, ста­ра­ясь сде­лать фи­гу­ру па­ла­ча еще омер­зи­тель­нее. К ве­че­ру он за­кон­чил свою ра­бо­ту и по­шел утом­лен­ный, но тор­жес­т­ву­ющий оде­вать­ся к спек­так­лю. Се­год­ня иг­рал он гу­са­ра; мун­дир был ши­рок и ви­сел меш­ком на его су­ту­лых пле­чах. Пос­лы­шал­ся зна­ко­мый звон шпор — при­шел ко­мис­сар, неб­ри­тый, по­ху­дев­ший; в эти дни у не­го бы­ло мно­го хло­пот.

— Как де­ла, то­ва­рищ Ма­мон­тов?.. Пи­шешь? Из бо­евой жиз­ни, как я го­во­рил? И про ком­му­низм упо­мя­ну­то? Да­вай ско­рее — са­мое вре­мя сей­час…

Он хо­тел до­ба­вить еще что-то, но раз­ду­мал и про­мол­чал. В за­ле гу­де­ли, рас­са­жи­ва­ясь, крас­но­ар­мей­цы. На сце­не сту­ча­ли мо­лот­ка­ми, ус­та­нав­ли­ва­ли де­ко­ра­цию.

Комиссар снял с гвоз­дя бу­та­фор­с­кую саб­лю, поп­ро­бо­вал об­на­жить ее, но это бы­ли толь­ко нож­ны с при­па­ян­ным эфе­сом.

— Вред­ная вещь ка­кая! — убеж­ден­но ска­зал он. — Вот зас­ту­ка­ют этак где-ни­будь, схва­тишь­ся обо­ро­нить­ся, а клин­ка у ней нет. Ну и го­тов.

Подобный слу­чай пред­с­тав­лял­ся ему очень ве­ро­ят­ным; он по­учи­тель­но до­ба­вил;

— В бо­евой об­с­та­нов­ке ни­как нель­зя та­кую шту­ку дер­жать ря­дом с нас­то­ящим клин­ком. Так­же и на­ган де­ре­вян­ный. Мож­но спу­тать­ся и по­гиб­нуть… У вас что се­год­ня идет — из гу­сар­с­кой жиз­ни пьеса? А по­че­му шта­ны у те­бя не по фор­ме? Я гу­сар ви­дел — у них крас­ные бы­ли шта­ны.

— Нет в рек­ви­зи­те, — от­ве­тил Ма­мон­тов.

— На­де­вай мои — по­ме­ня­ем­ся. Толь­ко в них по по­лу ело­зить нель­зя. Как у вас там нын­че — на ко­лен­ки ста­но­вить­ся не на­до? А че­ло­ве­ка кни­гу пи­сать я на­шел, — до­ба­вил он, стас­ки­вая шта­ны, уз­кие ему в ик­рах. — По­мощ­ни­ка прис­ла­ли мне, сту­ден­та. Вот по­вез­ло, ска­жи на ми­лость!

В дверь про­су­нул­ся ко­жа­ный кар­туз ан­т­реп­ре­не­ра. «Вы при­го­то­ви­лись? На­чи­на­ем! Тре­тий зво­нок!» Ма­мон­тов, во­ло­ча за со­бой пус­то гре­мя­щие нож­ны, по­шел на сце­ну, а ко­мис­сар в зап­ла­тан­ных шта­нах Ма­мон­то­ва сел на свое обыч­ное мес­то в пер­вом ря­ду.

В се­ре­ди­не спек­так­ля Ма­мон­тов с под­мос­т­ков уви­дел че­ло­ве­ка, то­роп­ли­во про­би­рав­ше­го­ся че­рез по­лу­тем­ный зал. Че­ло­век что-то шеп­нул ко­мис­са­ру, за­тем оба они выш­ли, ста­ра­ясь не сту­чать са­по­га­ми. Мес­то в пер­вом ря­ду так и ос­та­лось пус­тым — ко­мис­сар не вер­нул­ся дос­мат­ри­вать пьесу.

Он во­об­ще не вер­нул­ся. На сле­ду­ющий день Ма­мон­тов по­нес ему крас­ные шта­ны, за­вер­ну­тые в ста­рую афи­шу, и уз­нал, что ко­мис­са­ра нет в го­ро­де — уехал ночью на фронт. Ком­на­ту за­нял его по­мощ­ник сту­дент, боль­ше по­хо­жий на мо­ло­до­го куп­чи­ка — ру­мя­ный, круг­лый, с кур­ча­вой свет­лой бо­род­кой; так и хо­те­лось на­ря­дить его в шел­ко­вую, рас­ши­тую цве­та­ми ру­ба­ху. На печ­ке грел­ся все тот же чай­ник, и тот же ве­ник сто­ял в уг­лу.

Студент под­роб­но рас­спро­сил Ма­мон­то­ва о те­ат­раль­ных де­лах, но шта­нов не взял.

— За­чем они мне? От­да­ди­те, ког­да вер­нет­ся. Он ва­ши увез? Не­ког­да бы­ло ему, не вспом­нил. А мне вот ос­та­вил тет­радь, — чи­тай, го­во­рит. Ни­че­го не по­ни­маю — вез­де ус­лов­ные сок­ра­ще­ния, по­черк ди­кий иерог­ли­фы ка­кие-то… По­лю­буй­тесь.

— Да, он мне по­ка­зы­вал. Сам он очень хо­ро­шо раз­би­рал­ся — все дер­жал в го­ло­ве и мог объ­яс­нить лю­бую стра­ни­цу.

— Вот и по­дож­дем его объ­яс­не­ний.

Студент, зах­ло­пы­вая ящик сто­ла, смял угол­ки лис­тов. Что-то неп­ри­ят­но коль­ну­ло Ма­мон­то­ва; он осуж­да­юще каш­ля­нул, на­су­пил­ся.

— Эту тет­радь нуж­но бе­речь. Ефим Ав­де­евич за нее спро­сит. Ес­ли про­па­дет, по­ми­луй бог, ну тог­да уж и не знаю…

Студент пос­мот­рел с удив­ле­ни­ем, но тет­радь уло­жил ак­ку­рат­но. Ма­мон­тов поп­ро­щал­ся, заб­рал свой свер­ток.

Дома он спря­тал шта­ны под мат­рац, что­бы пе­ре­дать при встре­че ко­мис­са­ру. Но встре­тить­ся им нс приш­лось. В од­ной из раз­ве­док ко­мис­сар по­пал в плен к бе­лым. Пе­ре­беж­чи­ки рас­ска­зы­ва­ли, как он уми­рал. На доп­ро­се би­ли его прик­ла­да­ми; он упал весь в кро­ви. Его по­та­щи­ли к яме; он выр­вал­ся, крик­нул: «За ком­му­низм! До­лой бе­лых га­дов!» Офи­цер ско­ман­до­вал: «Лезь в яму!» — «Вы­ку­си! — от­ве­тил ко­мис­сар, скрип­нув зу­ба­ми. — Вы­ку­си, гад! Не пой­ду в яму! Не­си­те!» Его под­ня­ли на ру­ки, бро­си­ли в яму и там зас­т­ре­ли­ли… Ма­мон­тов уз­нал об этом на ми­тин­ге, что соб­рал­ся в те­ат­ре; го­во­рил сту­дент.

После ми­тин­га Ма­мон­тов дог­нал сту­ден­та на пло­ща­ди.

— Ку­да же де­вать мне шта­ны? За­моч­ка нет у ме­ня к сун­ду­ку — рем­нем за­тя­ги­ваю… Еще ук­ра­дут.

Студент мол­чал, гля­дя в зем­лю. День, с оди­но­ки­ми сне­жин­ка­ми на­ис­кось, не­за­мет­но пе­ре­хо­дил в су­мер­ки; пер­вая гар­мош­ка по­да­ла где-то в от­да­ле­нии свой го­лос. Сту­дент на­ко­нец ска­зал:

— Ник­то не ук­ра­дет, боль­но уж при­мет­ные. Ос­тавь­те се­бе. У вас бу­дут на па­мять шта­ны, у ме­ня — тет­рад­ка, а боль­ше, ка­жет­ся, ни­че­го и не бы­ло у не­го.

Очень грус­т­ную ночь про­вел Ма­мон­тов. Ми­га­ла коп­тил­ка, в печ­ке с трес­ком осе­да­ли дро­ва; они го­ре­ли не­ров­ны­ми вспыш­ка­ми, точ­но ста­ра­ясь до­го­реть пос­ко­рее. За бре­вен­ча­ты­ми сте­на­ми в пус­тын­ной тем­но­те все гу­дел и гу­дел ве­тер; глу­хая му­зы­ка его с уто­ми­тель­ным од­но­об­ра­зи­ем соп­ро­вож­да­ла оди­но­кое кру­же­ние зем­ли в хо­лод­ном прос­т­ран­с­т­ве.

Горбясь и во­ло­ча но­ги, Ма­мон­тов по­до­шел к сво­ей кой­ке, дос­тал пач­ку се­рых шер­ша­вых лис­тов. Это бы­ла пьеса, дав­но уж го­то­вая и те­перь не­нуж­ная — не­ко­му ее про­чи­тать. Ма­мон­тов ре­шил сжечь пьесу, от­к­рыл двер­цу печ­ки, но как раз лоп­ну­ла под на­по­ром вет­ра про­во­ло­ка, скреп­ляв­шая створ­ки ок­на, и хо­лод­ная струя слиз­ну­ла ми­га­ющий ого­нек коп­тил­ки. Ма­мон­тов под­бе­жал к ок­ну и, су­ет­ли­во зак­ры­вая его, уви­дел на пло­ща­ди нес­кон­ча­емое дви­же­ние — все в од­ну сто­ро­ну — вой­с­ка шли на фронт.

Закричал прос­нув­ший­ся Ло­ги­нов:

— Это еще что?! Чорт зна­ет! Зак­рой­те, су­мас­шед­ший ста­рик. Ле­то вам крас­ное, что ли!..

Преодолевая уп­ру­гое соп­ро­тив­ле­ние вет­ра, Ма­мон­тов зак­рыл ок­но, ощупью соб­рал свои лис­т­ки на по­лу, спря­тал их и улег­ся, не сни­мая бо­ти­нок. Он ле­жал с от­к­ры­ты­ми гла­за­ми и слы­шал, ка­за­лось ему, че­рез сте­ны и че­рез ве­тер сдер­жан­ный гул про­хо­див­ших войск. Он ду­мал о по­гиб­шем ко­мис­са­ре; вер­нее — он ду­мал о жи­вом ко­мис­са­ре, по­то­му что вос­по­ми­на­ние уп­ря­мо воз­в­ра­ща­ло его к жи­вой улыб­ке по­ход­ке и го­ло­су — нег­ром­ко­му, с хри­пот­цой Это бы­ла тя­же­лая ночь.

К ут­ру Ма­мон­тов что-то ре­шил, заб­рал­ся жел­тый от бес­сон­ни­цы, в свой за­ку­ток и про­си­дел там два дня, пе­ре­де­лы­вая пьесу. Под го­ня­емый бе­зот­чет­ной, влас­т­ной не­об­хо­ди­мос­тью вы­ра­зить и зак­ре­пить свое вос­по­ми­на­ние, он сде­лал ге­ро­ем пьесы по­гиб­ше­го ко­мис­са­ра. Так и зна­чи­лось в спис­ке дей­с­т­ву­ющих лиц: «Ефим Ав­де­евич Ави­лов, ко­мис­сар». Ма­мон­тов приг­нул­ся к сто­лу, стро­ча и пе­ре­чер­ки­вая. Его прох­ва­ты­ва­ла ко­рот­ки­ми вспыш­ка­ми дрожь; он вол­но­вал­ся, хо­тя пе­ред ним не бы­ло ни пе­ре­пол­нен­но­го за­ла, ни ог­ней рам­пы — толь­ко се­рый шер­ша­вый лист бу­ма­ги.

Третий акт. Бур­ная ночь. Степь. Па­лач офи­цер доп­ра­ши­ва­ет ко­мис­са­ра и тут же рас­стре­ли­ва­ет его. Ко­мис­сар про­из­но­сит пред­с­мер­т­ный мо­но­лог, за­кан­чи­ва­ющий­ся зна­ме­ни­ты­ми сло­ва­ми: «За ком­му­низм! До­лой бе­лых га­дов». А стрель­ба над­ви­га­ет­ся все бли­же и бли­же; вры­ва­ют­ся крас­ные, го­во­рят уми­ра­юще­му ко­мис­са­ру: «Мы по­бе­ди­ли!» За­на­вес. Ма­мон­тов пос­та­вил пос­лед­нюю точ­ку. Ус­по­ко­ение — как буд­то лег­ла на все боль­шая прох­лад­ная тень. Он зак­рыл гла­за, при­ва­лил­ся к бре­вен­ча­той сте­не, вы­тя­нул но­ги.

…Антрепренер, че­ло­век за­ня­той, не стал да­же чи­тать пьесу — и так сой­дет.

— Очень хо­ро­шо, очень кста­ти! — ан­т­реп­ре­нер щел­к­нул паль­ца­ми. — По­ни­ма­ете ли, вче­ра ва­гон с об­мун­ди­ро­ва­ни­ем при­шел. Я ин­те­ре­со­вал­ся — не да­ют… Но ес­ли мы пьесу ре­во­лю­ци­он­ную по­ка­жем — тог­да из­ви­ни­те-с… Я им тог­да все киш­ки вы­мо­таю, но по­лу­чу!..

За час до на­ча­ла спек­так­ля те­пе­реш­ний ко­мис­сар сту­дент прис­лал на сце­ну двад­цать крас­но­ар­мей­цев; они дол­ж­ны бы­ли кри­чать, стре­лять и бе­гать, изоб­ра­жая вой­с­ко. Крас­но­ар­мей­цы стол­пи­лись в уз­ком про­хо­де за ку­ли­са­ми, пе­ре­го­ва­ри­ва­лись впол­го­ло­са и ку­ри­ли, пус­кая дым в ру­ка­ва. И вдруг, оро­бев, они поб­ро­са­ли свои цы­гар­ки, вы­тя­ну­лись смир­но: пе­ред ни­ми по­явил­ся Ма­мон­тов — в крас­ных шта­нах, с де­ре­вян­ным на­га­ном у по­яса, в по­лу­рас­пах­ну­той ка­ва­ле­рий­с­кой ши­не­ли до пят. Гус­той грим скры­вал его блед­ность. За­ме­тив крас­но­ар­мей­цев, он еще под­тя­нул­ся и про­шел ми­мо чет­ким во­ен­ным ша­гом, зве­ня шпо­ра­ми, не гор­бя спи­ны.

Гул в зри­тель­ном за­ле мед­лен­но за­ти­хал. Пе­ред вы­хо­дом на сце­ну Ма­мон­тов за­дер­жал­ся; ко­ле­ни его дро­жа­ли; он ух­ва­тил­ся за ко­сяк две­ри, по­шат­нул де­ко­ра­цию. Все в нем бы­ло нап­ря­же­но, го­лос не уме­щал­ся в гру­ди, тре­бо­вал вы­хо­да. «Что-то со мной тво­рит­ся?..» — по­ду­мал он; в этой мыс­ли бы­ло смя­те­ние, ис­пуг, ра­дос­т­ное тор­жес­т­во. Сбо­ку, на цы­поч­ках, под­бе­жал ан­т­реп­ре­нер:

— Иди­те! Иди­те!..

Мамонтов наб­рал пол­ную грудь воз­ду­ха и шаг­нул из тем­но­ты на ос­ве­щен­ную сце­ну. Зыб­кие дос­ки дрог­ну­ли под ним. Из тем­но­го за­ла по­ве­яло на не­го ды­ха­ни­ем тол­пы.

— Да, на­до дей­с­т­во­вать! Враг опа­сен! На­до спа­сать рес­пуб­ли­ку!

Слова проз­ву­ча­ли ши­ро­ко и пе­ву­че; сам нас­лаж­да­ясь раз­ли­вом и си­лой сво­его го­ло­са, он пов­то­рил:

— На­до спа­сать рес­пуб­ли­ку!

Пауза. Он прис­лу­шал­ся и чут­ким ухом уло­вил в зри­тель­ном за­ле сдер­жан­ный сла­бый ро­пот. Он был опыт­ный ак­тер и знал, что этот ро­пот обе­ща­ет ему по­бе­ду.

Он сра­зу же зав­ла­дел всей сце­ной. Се­год­ня он хо­тел иг­рать один. Лю­ди и ве­щи по­кор­но отод­ви­ну­лись на­зад, в тень, и вспы­хи­ва­ли толь­ко из­ред­ка от­ра­жен­ным све­том. Он опус­тил слу­чай­но гла­за и уви­дел в буд­ке ос­т­ро­бо­ро­дое ра­дос­т­но-изум­лен­ное ли­цо суф­ле­ра.

— Та­лант! — про­шеп­тал суф­лер. — Ве­ли­кий вы ар­тист, Вла­ди­мир Ва­силь­евич! — Ма­мон­тов свер­ху ве­ли­ко­душ­но улыб­нул­ся ему, как по­лу­бог нич­то­жес­т­ву.

Опустился за­на­вес — под гро­хот, вой и то­пот все­го за­ла. Ма­мон­тов с мгно­вен­ной ос­т­рой болью по­жа­лел, что ко­мис­сар Ефим Ав­де­евич не при­дет на сце­ну поз­д­ра­вить его.

Зато при­бе­жал ан­т­реп­ре­нер, весь лос­ня­щий­ся, как буд­то гус­то сма­зан­ный мас­лом.

— Прочь! — ска­зал Ма­мон­тов, ве­ли­чес­т­вен­но под­ни­мая ла­донь. — Не сби­вай­те мне нас­т­ро­ения. Я не раз­го­ва­ри­ваю в ан­т­рак­тах!

Во вто­ром дей­с­т­вии он иг­рал сдер­жан­нее, при­бе­ре­гая си­лы для пос­лед­не­го, пред­с­мер­т­но­го мо­но­ло­га.

Этот мо­но­лог на­чи­нал­ся сло­ва­ми: «Про­щай­те, то­ва­ри­щи!» Глу­хое ры­да­ние обор­ва­ло го­лос Ма­мон­то­ва. Зал от­ве­тил ему еди­ным вздо­хом. Ма­мон­тов скор­б­но опус­тил го­ло­ву и дол­го сто­ял, не ше­ве­лясь, со свя­зан­ны­ми ру­ка­ми, в ра­зод­ран­ной ру­ба­хе. Вдруг он вып­ря­мил­ся, шаг­нул впе­ред; гла­за его не­ук­ро­ти­мо блес­ну­ли; баг­ро­вея и на­ду­ва­ясь, он пор­вал ве­рев­ку на ру­ках.

Суфлер то­роп­ли­во при­вер­нул свою лам­поч­ку. За сце­ной уда­ри­ли в лист же­ле­за — на­ча­лась бу­ря.

Она бу­ше­ва­ла вок­руг, свис­тя и гро­хо­ча, страш­нее чем в «Ли­ре», но Ма­мон­тов все пок­ры­вал сво­им низ­ким и хрип­лым го­ло­сом. Он кри­чал, из­ви­ва­ясь и ко­ло­тя се­бя ку­ла­ка­ми в грудь; пот круп­ны­ми кап­ля­ми со­би­рал­ся на жир­ном гри­ме. Выс­т­рел. Ма­мон­тов упал; вор­ва­лись, то­по­ча, крас­но­ар­мей­цы. Ма­мон­тов, уми­ра­ющий, при­под­нял­ся на. лок­те и вы­тя­нул ру­ки нав­с­т­ре­чу им.

В за­ле тво­ри­лось не­опи­су­емое, кри­ча­ли «ура!», гро­хот все на­рас­тал, под­ни­мая кры­шу. К Ма­мон­то­ву по­до­шел взвол­но­ван­ный серь­ез­ный сту­дент — но­вый ко­мис­сар;

— Спа­си­бо, то­ва­рищ Ма­мон­тов! На­вер­ное, рань­ше вы иг­ра­ли на сто­лич­ных сце­нах.

— Ни­ког­да, — гор­до от­ве­тил Ма­мон­тов. — Я пре­зи­раю сто­лич­ные сце­ны, там нет ис­кус­ства, нет ду­ши. Од­ни фиг­ли-миг­ли.

Налетел ан­т­реп­ре­нер, заг­нал сту­ден­та в угол и дол­го дер­жал в пле­ну, под­со­вы­вая ка­кую-то бу­маж­ку. По­нем­но­гу все за­тих­ло, те­атр опус­тел. Ан­т­реп­ре­нер де­ло­ви­то ска­зал, вы­ти­рая пот­ный лоб:

— Де­сять гим­нас­те­рок выд­рал. Зав­т­ра пой­ду про­сить брю­ки. Нас­чет са­пог ни­че­го не слы­ша­ли, — есть у них?..

7

    Пьеса «Смерть ко­мис­са­ра» шла поч­ти ежед­нев­но. Ма­мон­тов стал мес­т­ной зна­ме­ни­тос­тью. Маль­чиш­ки на ули­це кри­ча­ли: «То­ва­рищ ко­мис­сар!» — и за­бе­гая впе­ред, вы­тя­ги­ва­лись пе­ред ним по-во­ен­но­му; гла­за, их све­ти­лись вос­хи­ще­ни­ем и пре­дан­нос­тью.

    Он при­нял сла­ву спо­кой­но, с дос­то­ин­с­т­вом, он сно­ва по­ве­рил в мощь сво­его та­лан­та, в бла­го­род­ную вы­со­ту сво­его ис­кус­ства. Он не имел в жиз­ни дру­гой це­ли, кро­ме слу­же­ния ис­кус­ству, и ког­да, пос­ле спек­так­лей, но­вый ко­мис­сар бла­го­да­рил его за по­мощь ре­во­лю­ции, — он от­мал­чи­вал­ся: это сов­па­де­ние ка­за­лось ему слу­чай­ным. Он при­шил все пу­го­ви­цы к сво­ему паль­то, за­вел чер­ную шля­пу, тол­с­тую пал­ку. Не­то­роп­ли­во хо­дил он по ули­цам и с важ­ной, ста­ро­мод­ной уч­ти­вос­тью от­ве­чал на при­вет­с­т­вия пок­лон­ни­ков. Да, у не­го по­яви­лись пок­лон­ни­ки — в зат­ре­пан­ных ши­не­лях, прож­жен­ных ис­к­ра­ми по­ход­ных кос­т­ров. Не­ко­то­рые из них при­хо­ди­ли да­же в гос­ти к Ма­мон­то­ву. При­шел од­наж­ды ве­се­лый ма­лень­кий та­та­рин в яр­ко-оран­же­вом по­лу­шуб­ке в сте­га­ных ват­ных шта­нах и, смеш­но ко­вер­кая сло­ва — «твоя ку­ря­щий че­ло­век-та, моя не­ку­ря­щий, бе­ри, ни­ся­ва день­га не на­до, буль­но хо­ро­шо се­ло­век-та!» — по­ло­жил на стол пе­ред Ма­мон­то­вым свой ма­хо­роч­ный па­ек, ис­чез и ни­ког­да боль­ше не по­яв­лял­ся. При­шел ткач из Ива­но­во-Воз­не­сен­с­ка — су­ро­вый, мор­щи­нис­тый, на го­ло­ве — по­се­реб­рен­ный боб­рик. Ткач ре­шил пе­ре­пи­сать пьесу и пос­лать на ро­ди­ну для аги­та­ции. В нем бы­ло что-то от по­кой­но­го ко­мис­са­ра Ефи­ма Ав­де­еви­ча, — в гла­зах ли, в по­ход­ке ли — Ма­мон­тов так и не по­нял. Еще мно­гие при­хо­ди­ли — всех не пе­ре­честь.

…Ударили су­хие мо­ро­зы и дер­жа­лись це­лую не­де­лю без сне­га. Не­бо очис­ти­лось; по но­чам из его звез­д­ной глу­би­ны из­ли­вал­ся на зем­лю си­ний, рез­кий, проз­рач­ный хо­лод; зем­ля сжа­лась, лу­жи про­мер­з­ли до са­мо­го дна, взъеро­шен­ная грязь на до­ро­гах ока­ме­не­ла. По­том опять на­вис­ли низ­кие ту­чи, по­теп­ле­ло, и гус­то по­шел снег. Гу­ляя, Ма­мон­тов заб­рел од­наж­ды в го­род­с­кой сад; там бы­ло свет­ло, ти­хо, чис­то, и ел­ки опи­ра­лись на суг­ро­бы сво­ими бе­лы­ми ла­па­ми. Ма­мон­тов по­до­шел к об­ры­ву; за ре­кой на­чи­на­лось бе­лое, ров­ное, плос­кое по­ле… И да­ле­ко, очень да­ле­ко, где тус­к­лая бе­лиз­на по­ля те­ря­лась в ту­ма­не, он за­ме­тил мед­лен­ное дви­же­ние рас­п­лыв­ча­тых пя­тен и не сра­зу по­нял, что это идут по боль­шо­му трак­ту вой­с­ка. Вой­на про­дол­жа­лась и да­же бли­зи­лась: стран­но бы­ло ду­мать об этом в ти­хом и свет­лом снеж­ном са­ду,

Он мед­лен­но вы­шел из са­да, пог­ру­жен­ный в раз­думье; не за­ме­тил тре­вож­но­го ожив­ле­ния на ули­цах — обы­ва­те­лей, зак­ры­ва­ющих став­ни, во­ен­ных, что серь­ез­но и де­ло­ви­то спе­ши­ли ку­да-то. зас­те­ги­ва­ясь на хо­ду, кон­ни­ков, га­ло­пом про­ле­тев­ших ми­мо не­го — пер­вый, вто­рой — к шта­бу.

Антрепренер встре­тил его со­об­ще­ни­ем;

— Слы­ша­ли? Нас­ту­па­ют.

— Кто?

— Ко­неч­но, не мы с ва­ми. Бе­лые…

Все при­тих­ли, Ма­мон­тов ска­зал, сни­мая паль­то:

— Ерун­да. Па­ни­ка. Уж сколь­ко раз…

И не до­го­во­рил. Воз­дух над ним мяг­ко дрог­нул и как бы осел от да­ле­ко­го глу­хо­го уда­ра.

— Ага! — ска­зал ан­т­реп­ре­нер. — Вот вам и ерун­да!.,

Второй удар, тре­тий, чет­вер­тый — под­ряд. Суф­лер, шар­кая туф­ля­ми, ки­нул­ся к лам­пе, по­ту­шил ее; ста­ло сов­сем тем­но, и опять воз­дух, дрог­нув, осел.

— На­ча­лось!.. Гос­по­ди Иису­се, — ти­хо ска­зал суф­лер.

К но­чи бой приб­ли­зил­ся. Над кры­шей сви­ре­по за­вы­ли сна­ря­ды. Этот звук на­рас­тал мгно­вен­но и зло­ве­ще, при­жи­мая к зем­ле скрю­чен­ных от стра­ха лю­дей, и за­кан­чи­вал­ся зве­ня­щим раз­ры­вом где-то вбли­зи вок­за­ла. До­но­си­лась пу­ле­мет­ная стрель­ба, зал­пы. Ан­т­реп­ре­нер при­ка­зал за­ва­лить ок­на и две­ри ска­мей­ка­ми, лам­пу не за­жи­гать, печ­ку не то­пить. Ак­те­ры, оце­пе­нев, си­де­ли в тем­но­те, в хо­ло­де. Го­ло­са по­че­му-то ста­ли у всех оди­на­ко­вы­ми — ти­хи­ми и сип­лы­ми; не пой­мешь да­же, кто го­во­рит.

Завыл сна­ряд. Взрыв.

— Двад­цать два…

— Как они це­лят­ся в тем­но­те?

— Двад­цать три…

— За­мол­чи­те вы на­ко­нец! Счи­тай­те про се­бя!..

Молчание, вздо­хи, пос­к­ри­пы­ва­ния… Сна­ряд лоп­нул сов­сем ря­дом. Зем­ля рас­ко­ло­лась, по­сы­па­лись, мел­ко зве­ня, стек­ла, дом за­гу­дел, отоз­ва­лись ба­со­вые стру­ны в ро­яле.

— О, гос­по­ди!

— Двад­цать че­ты­ре…

В сто­ро­ну счи­тав­ше­го по­ле­те­ло что-то тя­же­лое, по­ка­ти­лось, гро­мы­хая, по дос­кам.

— Мол­чи­те, вы, иди­от!

Снова взрыв, еще бли­же. По­том ти­ши­на, и каж­дый ус­лы­шал свое ды­ха­ние, би­ение сво­его сер­д­ца…

В эту ночь крас­ные вой­с­ка ос­та­ви­ли го­род. Ут­ром ули­цы бы­ли нас­к­возь пус­ты­ми — ни ду­ши. Ма­мон­тов сто­ял у две­рей те­ат­ра, опер­шись на пал­ку. Уш­ли все зри­те­ли, все пок­лон­ни­ки; его по­ки­ну­ли. Он рас­те­рял­ся, оби­дел­ся — как же так? Опять не у дел? И вдруг за­та­ил ды­ха­ние, в гру­ди по­чув­с­т­во­вал тес­но­ту, в но­гах — сла­бость: ведь бе­лые мо­гут очень креп­ко при­жать его за ре­во­лю­ци­он­ную пьесу.

Угнетенный и при­дав­лен­ный этой мыс­лью, он пос­пеш­но вер­нул­ся в по­лум­рак те­ат­ра, усел­ся, на­хох­лив­шись, на свою кро­вать, под­нял во­рот­ник.

— Что-то зно­бит, — по­жа­ло­вал­ся он суф­ле­ру.

Логинов вы­ра­зи­тель­но каш­ля­нул.

«Донесет, — по­ду­мал Ма­мон­тов. — Обя­за­тель­но до­не­сет».

Антрепренер ти­хо ска­зал у ок­на:

— Идут.

Все бро­си­лись к ок­ну. Че­рез мут­ное, за­пы­лен­ное стек­ло с при­лип­шей к не­му па­ути­ной и вы­сох­ши­ми му­ха­ми день ка­зал­ся тус­к­лым, не­лас­ко­вым. Ус­та­лые сол­да­ты нес­т­рой­но шли по пло­ща­ди, спо­ты­ка­ясь, нас­ту­пая на пят­ки друг дру­гу.

— Как же те­перь, па­па­ша? — слад­ким и тош­ным го­ло­сом спро­сил Ло­ги­нов.

Мамонтов про­мол­чал, как буд­то не слы­шал.

— Тре­пе­ще­те, па­па­ша?..

Но тут всту­пил­ся ан­т­реп­ре­нер.

— Вы это о чем? Вы это брось­те, лю­без­ный. Да, да, брось­те! Что?! Про­шу не за­бы­вать, что те­перь здесь пол­ный хо­зя­ин я. Кон­т­рак­ты бу­дем под­пи­сы­вать — по­ня­ли? Де­ри­тесь сколь­ко угод­но, но что­бы на­ру­жу у ме­ня сор не вы­но­сить. Это­го я не до­пу­щу. Пре­се­ку. Ак­тер — че­ло­век под­не­воль­ный, что при­ка­жут, то и де­ла­ет — дол­ж­ны по­ни­мать… Вы не бес­по­кой­тесь, — до­ба­вил он Ма­мон­то­ву. — Это все глу­пос­ти, бол­тов­ня од­на.

Логинов вор­ча ото­шел, ус­ми­рен­ный. Ан­т­реп­ре­нер вы­во­лок из-под кой­ки тя­же­лую пле­те­ную кор­зи­ну и, за­го­ро­див ее спи­ной от пос­то­рон­них глаз, дол­го во­зил­ся, от­к­ры­вая сек­рет­ный за­мок.

Он дос­тал из кор­зи­ны брю­ки в по­лос­ку, ви­зит­ку, жи­лет и, на­ко­нец, ко­те­лок. Все это сле­жа­лось, по­мя­лось, по­жел­те­ло, сы­пал­ся, как мел­кая из­мо­розь, наф­та­лин, рас­п­рос­т­ра­няя вок­руг въед­ли­вый ста­ри­ков­с­кий за­пах.

— Ве­ли­кое де­ло кос­тюм, — ска­зал ан­т­реп­ре­нер, чис­тя ру­ка­вом ко­те­лок. — У не­ко­то­рых рань­ше на этом вся карь­ера дер­жа­лась. — Он под­б­ро­сил ко­те­лок и пой­мал пря­мо на го­ло­ву. — Зав­т­ра пой­ду ус­та­нав­ли­вать дип­ло­ма­ти­чес­кие от­но­ше­ния, мо­жет быть, раз­жи­вусь чем-ни­будь. У этих, на­вер­ное, по­лег­че с про­дук­та­ми.

На сле­ду­ющее ут­ро он бес­страш­но и де­ло­ви­то по­шел в сво­ем ко­тел­ке ра­зыс­ки­вать но­вую власть. Вер­нул­ся в соп­ро­вож­де­нии сол­да­та, та­щив­ше­го на спи­не тя­же­лый ме­шок.

— Сю­да, сю­да, бра­тец! — бод­ро пок­ри­ки­вал ан­т­реп­ре­нер. — Да­вай, вы­сы­пай!

Солдат при­под­нял ме­шок за уг­лы, и на пол. ту­по сту­ча, по­сы­па­лись жес­тя­ные бан­ки.

— Кон­сер­вы, — крат­ко по­яс­нил ан­т­реп­ре­нер. — Шес­ть­де­сят ба­нок. Мяс­ные.

Он гор­дил­ся сво­им ус­пе­хом, был ве­сел и ожив­лен.

— На­род, ко­неч­но, кру­той, — рас­ска­зы­вал он, про­во­див сол­да­та. — Шу­ток не лю­бит. Чет­ве­ро уж ви­сят на стол­бах для ус­т­ра­ше­ния… (Ло­ги­нов пос­мот­рел на Ма­мон­то­ва и гус­то каш­ля­нул.) Про­тив­ная кар­ти­на, дол­жен ска­зать: язы­ки тор­чат, дей­с­т­ву­ет на нер­вы. Те­перь не­об­хо­ди­мо со­ору­дить пос­та­но­воч­ку: «Бо­же, ца­ря хра­ни», там «За еди­ную, не­де­ли­мую», еще что-ни­будь. Са­ди­тесь пи­сать, Вла­ди­мир Ва­силь­евич.

— Что пи­сать? — не по­нял Ма­мон­тов.

— Как что? Пьесу! И что­бы гимн в кон­це. Бу­ма­га у вас есть?

Опять заб­рал­ся Ма­мон­тов в за­ку­ток, от­го­ро­жен­ный де­ко­ра­ци­ями. Сю­да ник­то не заг­ля­ды­вал; хо­лод­ная пыль про­ни­ка­ла в са­мую ду­шу, осе­дая се­рым на­ле­том вя­лой и бе­зыс­ход­ной тос­ки, — да­же зу­бы за­ны­ли. Вер­ну­лось зна­ко­мое оту­пе­ние, ког­да мыс­ли не го­рят, а мед­лен­но тле­ют в ды­му, бес­силь­ные дать хо­тя бы проб­леск све­та,

Пришел ан­т­реп­ре­нер.

— Все еще си­ди­те! — Он взгля­нул на бу­ма­гу, пок­ры­тую за­ви­туш­ка­ми, под­пи­ся­ми. — И ни­че­го не сде­ла­ли до сих пор? Ну раз­ве же мож­но! Там на­род кру­той.

— Не знаю о чем пи­сать. Ин­т­ри­ги нет,

— Ин­т­ри­ги! — рас­сер­дил­ся ан­т­реп­ре­нер. — Удив­ля­юсь я на вас, гос­по­да, — ни­ка­ко­го прак­ти­чес­ко­го со­об­ра­же­ния! Вы­ду­мал то­же — ин­т­ри­ги нет, Шек­с­пир на­шел­ся, ин­т­ри­гу ему. Да­вай­те сю­да пьесу ту, «Смерть ко­мис­са­ра»!..

Он на­пол­нил тес­ный за­ку­ток быс­т­ры­ми су­ет­ли­вы­ми дви­же­ни­ями, прип­ля­сы­ва­ющей по­ход­кой, су­хо­ва­тым трес­ком го­ло­са.

— Пи­ши­те! — ко­ман­до­вал он, про­бе­гая гла­за­ми пе­ре­чень дей­с­т­ву­ющих лиц. — Тут у вас ко­мис­сар. Пи­ши­те — пол­ков­ник Ефим Ав­де­евич Ави­лов… Гм… Нет, не го­дит­ся! Пи­ши­те — пол­ков­ник Ар­ка­дий Ва­лен­ти­но­вич… Ну Елец­кий, что ли… (Он поч­мо­кал гу­ба­ми, язы­ком, про­буя фа­ми­лию на вкус.) Даль­ше — офи­цер-па­лач. Пи­ши­те — ко­мис­сар-па­лач. Здесь ев­рей­с­кую фа­ми­лию — Ра­би­но­вич. Нет — луч­ше Шме­ер­зон. Кто у нас иг­ра­ет — Ло­ги­нов? Ска­зать ему, что­бы на ак­цент на­ле­гал… Да­вай­те пер­вую реп­ли­ку. Как?.. «На­до дей­с­т­во­вать. Враг опа­сен. На­до спа­сать рес­пуб­ли­ку!» Все ос­та­ет­ся, толь­ко вмес­то рес­пуб­ли­ки на­пи­ши­те свя­тая Русь. — «На­до спа­сать свя­тую Русь». До­бавь­те еще — «с на­ми бог!»

Он вы­вер­нул на­из­нан­ку весь пер­вый акт, про­чел его вслух и ос­тал­ся до­во­лен. «Вот как на­до ра­бо­тать! — по­учи­тель­но ска­зал он. — По­еха­ли даль­ше!» Ма­мон­тов по­кор­но стро­чил, паль­цы его оне­ме­ли на ка­ран­да­ше.

Когда ан­т­реп­ре­нер на­ко­нец от­пус­тил Ма­мон­то­ва, за­ле­де­нев­шее ок­но бы­ло ок­ра­ше­но зим­ней не­яр­кой за­рей. На сце­не хра­пе­ли, свис­те­ли, со­пе­ли; печ­ка ос­ты­ла, и шел от нее за­пах хо­лод­ной га­ри. Ма­мон­тов лег спать, весь раз­би­тый, как буд­то с пох­мелья, и сны бы­ли у не­го неп­ри­ят­ные, страш­ные: он все бе­жал и бе­жал ку­да-то вверх по лес­т­ни­це, спа­са­ясь от прес­ле­до­ва­те­лей, и, обор­вав­шись, па­дал вдруг в чер­ную, без­дон­ную яму; в этом ги­бель­ном по­ле­те сер­д­це его за­ми­ра­ло, го­то­вое лоп­нуть.

…Антрепренер на­по­ма­дил во­ло­сы, за­че­сал их на плос­кую лы­си­ну; из кар­ма­на его ви­зит­ки тор­чал уго­лок блед­но­си­ре­не­во­го плат­ка, на паль­цах си­яли ог­ром­ные фаль­ши­вые кам­ни, гал­с­тук был за­вя­зан ба­боч­кой.

Послышалась пес­ня; ее от­х­ва­ты­ва­ли с прис­вис­том, ли­хо. В те­атр на мо­нар­хи­чес­кий спек­такль гна­ли сол­дат. Ан­т­реп­ре­нер оп­ро­метью ки­нул­ся к две­ри, нав­с­т­ре­чу им.

Солдаты рас­се­лись, ос­та­вив пер­вый ряд сво­бод­ным для гос­под офи­це­ров.

На сце­не все уже бы­ло го­то­во — де­ко­ра­ции пос­тав­ле­ны, ак­те­ры заг­ри­ми­ро­ва­ны.

— Хо­лод­но… ду­ет… Ско­рее бы, — взды­хал суф­лер. Он дав­но заб­рал­ся в свою бу­доч­ку и крот­ко пос­мат­ри­вал от­ту­да, как мышь из но­ры.

Наконец приш­ли офи­це­ры. Ан­т­реп­ре­нер, изог­нув­шись, шар­кая но­га­ми, про­вел их на по­чет­ные мес­та.

Актеры при­го­то­ви­лись к вы­хо­ду. В пос­лед­ний раз Ма­мон­тов пос­мот­рел в зер­ка­ло. Бе­лые пу­шис­тые усы выг­ля­де­ли впол­не бла­го­род­но в со­че­та­нии с офи­цер­с­ким ки­те­лем и ма­то­во-се­реб­ря­ным блес­ком по­гон. «Как-ни­будь… — по­ду­мал он, стра­шась пус­то­ты в сво­ей ду­ше. — Как-ни­будь».

Занавес раз­д­ви­нул­ся. Ма­мон­тов вы­шел, Зал встре­тил его мол­ча­ни­ем. Та­кая ти­ши­на был неп­ри­выч­на Ма­мон­то­ву. В се­ре­ди­не пер­вой ж фра­зы сдав­лен­ный го­лос его осек­ся, пе­рех­ва­чен­ный си­по­той. В пе­ред­нем ря­ду кто-то гром­ко ска­зал: «Раз­ва­ли­на!»

Он иг­рал пло­хо, сов­сем пло­хо. Он при­вык сво­ей ро­ли к по­лу­рас­пах­ну­той ши­не­ли, к сво­бод­ным ши­ро­ким жес­там; в уз­ком офи­цер­с­ком ки­те­ле бы­ло тес­но и те­лу, и го­ло­су его, и ду­ше. Усы ме­ша­ли ему, за­ле­зая по­ми­нут­но в рот, язык зап­ле­тал­ся; он и кри­чал и бил се­бя ку­ла­ка­ми в грудь, но за­быть­ся не мог — все вре­мя, точ­но в зер­ка­ле, ви­дел свои крив­лянья и горь­ко ду­мал: «Ба­ла­ган! Яр­ма­роч­ный ба­ла­ган!»

Как зна­ко­мо бы­ло ему это вя­лое по­зор­ное бес­си­лие! Оно вер­ну­лось, — не­уже­ли те­перь нав­сег­да? Он за­мер на сце­не. — «Гос­по­да офи­це­ры, я сам пой­ду в раз­вед­ку!» — шеп­тал суф­лер. Ма­мон­тов мол­чал, ду­мая о сво­ем. Суф­лер в страш­ном вол­не­нии вы­су­нул­ся из буд­ки. «Вла­ди­мир Ва­силь­евич! Вла­ди­мир Ва­силь­евич!» Ма­мон­тов опом­нил­ся и рав­но­душ­но ска­зал эту фра­зу. Ко­лы­ха­ясь, дви­нул­ся с обе­их сто­рон за­на­вес, от­го­ро­дил зри­тель­ный зал, и Ма­мон­то­ву по­лег­ча­ло.

Прибежал за­пы­хав­ший­ся ан­т­реп­ре­нер.

— Тем­пе­ра­мен­та, по­боль­ше тем­пе­ра­мен­та! Блес­ни­те уж, го­луб­чик, под­на­тужь­тесь!..

Мамонтов не от­ве­тил ему, толь­ко вздох­нул.

В треть­ем ак­те бес­стыд­но па­яс­ни­чал Ло­ги­нов, изоб­ра­жав­ший ко­мис­са­ра Шме­ер­зо­на. В за­ле пос­ме­ива­лись над его ужим­ка­ми. Ма­мон­тов крик­ли­во пов­то­рял вслед за суф­ле­ром свои реп­ли­ки. Приб­ли­жал­ся пос­лед­ний, зна­ме­ни­тые мо­но­лог. Ма­мон­тов, тос­куя, ду­мал, что мо­но­лог че­рес­чур дли­нен — две с по­ло­ви­ной стра­ни­цы, на­до зав­т­ра же сок­ра­тить… И вдруг с не­обы­чай­ной ос­ле­пи­тель­ной яс­нос­тью вспом­нил­ся ему ко­мис­сар Ефим Ав­де­евич, ли­цо, по­ход­ка, го­лос, пред­с­мер­т­ные сло­ва, столь­ко раз пов­то­рен­ные с этой сце­ны под нап­ря­жен­ное хрип­лое ды­ха­ние тол­пы. Вос­по­ми­на­ние опа­ли­ло Ма­мон­то­ва, ли­цо его за­го­ре­лось от сты­да. «Под­лость ка­кая», — с от­ча­яни­ем по­ду­мал он.

Уже дав­но по­дош­ло вре­мя его мо­но­ло­га, па­уза уг­ро­жа­юще за­тя­ну­лась, а он все мол­чал. Гу­бы его ше­ве­ли­лись без го­ло­са. Все не­по­нят­ное, тем­ное, что его то­ми­ло и му­чи­ло, сра­зу рас­к­ры­лось, ос­ве­щен­ное вспыш­кой со­вес­ти. Он по­нял — слу­жить, хо­тя бы на под­мос­т­ках, то­му де­лу, ко­то­ро­му ко­мис­сар слу­жил, — в этом и бы­ла вся жизнь; нич­то боль­ше не сог­ре­ва­ло стар­чес­ко­го, опус­то­шен­но­го сер­д­ца. «Ефим Ав­де­евич! — про­шеп­тал он бла­го­го­вей­но, как в дет­с­т­ве мо­лит­ву. — Ефим Ав­де­евич!..»

В ря­дах тре­бо­ва­тель­но каш­ля­ну­ли, нас­ку­чи­ло ждать. Ма­мон­тов с не­на­вис­тью пос­мот­рел в тем­ный зал. Глу­хим, труд­ным го­ло­сом он про­из­нес вслед за суф­ле­ром пер­вую фра­зу мо­но­ло­га: «Я по­ги­баю за свя­тое де­ло ос­во­бож­де­ния Рос­сии от крас­ных вар­ва­ров!..»

Нет, это бы­ло не­воз­мож­но, вы­ше его сил! Он опять за­мол­чал, смя­тый неп­ре­одо­ли­мым от­в­ра­ще­ни­ем.

Кашель в ря­дах пов­то­рил­ся — тре­бо­ва­тель­ный, на­по­ми­на­ющий. Ма­мон­тов шаг­нул впе­ред, ох­ва­чен­ный злоб­ным по­ры­вом. Все в нем вос­ста­ло про­тив чу­жой и не­на­вис­т­ной во­ли. «Жде­те! — Ду­мал он, гля­дя в зал. — Не дож­де­тесь!»

В прос­ве­те меж­ду ку­ли­са­ми по­ка­зал­ся пот­ный, встре­во­жен­ный ан­т­реп­ре­нер. Ру­ки и го­ло­ва его дер­га­лись, как у па­яца на ни­точ­ках; он шеп­тал, страш­но та­ра­ща гла­за и вы­тя­ги­вая гу­бы. В его слит­ном свис­тя­щем шо­по­те Ма­мон­тов ра­зоб­рал толь­ко три сло­ва: «Тем­пе­ра­мен­та!.. Блес­ни­те, го­луб­чик!..»

Решение приш­ло мгно­вен­но: «Я блес­ну! — по­ду­мал Ма­мон­тов. — Я сей­час блес­ну!..» Сер­д­це его би­лось ред­ки­ми, тя­же­лы­ми уда­ра­ми, как буд­то из пос­лед­них сил; он поб­лед­нел, ру­ки по­хо­ло­де­ли, в ушах тон­ко и нап­ря­жен­но за­ны­ла стру­на. Ма­мон­тов зах­ме­лел. Вдох­но­ве­ние с не­обы­чай­ной си­лой по­нес­ло его к рам­пе; соп­ро­тив­лять­ся он не мог. Он дал суф­ле­ру знак за­мол­чать. Весь мо­но­лог ко­мис­са­ра Ефи­ма Ав­де­еви­ча из ре­во­лю­ци­он­ной пьесы он знал на­изусть и при­го­то­вил­ся ска­зать сло­во в сло­во, пос­лед­ний раз. Стра­ха он сов­сем не ис­пы­ты­вал, да­же не ду­мал о тем, что бу­дет пос­ле.

Ударили за сце­ной в лист же­ле­за, Ма­мон­тов гор­до вски­нул го­ло­ву, нас­лаж­да­ясь пред­чув­с­т­ви­ем под­ви­га. Ру­ки его по хо­ду дей­с­т­вия бы­ли свя­за­ны. Он нап­ряг мус­ку­лы, раз­ры­вая ве­рев­ку — и не пор­вал. Ее пло­хо над­ре­за­ли пе­ред спек­так­лем. Он поп­ро­бо­вал еще раз, стис­нул зу­бы и весь изог­нул­ся, в гла­зах у не­го по­тем­не­ло от уси­лия. Ве­рев­ка обод­ра­ла ко­жу на ру­ках, сда­ви­ла кос­ти и опять не пор­ва­лась.

…Он ус­лы­шал смех в за­ле, вып­ря­мил­ся. И ког­да он вып­ря­мил­ся — в его ду­ше бы­ло толь­ко смя­те­ние и страх пе­ред тем, что он хо­тел со­вер­шить; ни ог­ня, ни ре­ши­мос­ти… Он все пот­ра­тил на пос­лед­нее, бес­п­лод­ное уси­лие пор­вать ве­рев­ку.

Он в рас­те­рян­нос­ти ог­ля­нул­ся. Ан­т­реп­ре­нер, гро­зясь ку­ла­ком, сер­ди­то кри­чал ему из-за ку­лис:

— Мол­чит, как осел! На­чи­най­те, чтоб вам пус­то!..

Суфлер по­дал реп­ли­ку, Ма­мон­тов де­ре­вян­ным го­ло­сом пов­то­рил ее. Так и приш­лось ему со свя­зан­ны­ми ру­ка­ми за­кан­чи­вать мо­но­лог, А за ку­ли­са­ми все вре­мя пле­вал­ся и ши­пел разъ­ярен­ный ан­т­реп­ре­нер.

Еще не зак­рыл­ся как сле­ду­ет за­на­вес, а он уже выс­ко­чил с прок­ля­ти­ями и воп­ля­ми на сце­ну.

— Мне пло­хо, я за­бо­лел, — ска­зал Ма­мон­тов.

— К чор­ту! — гар­к­нул ан­т­реп­ре­нер. — Уто­пил! На са­мое дно! А вы, — ки­нул­ся он на Ло­ги­но­ва, — что вы смот­ре­ли! Пар­т­нер не тя­нет, а он си­дит как бол­ван, как чур­бан!..

Одним прыж­ком он про­ле­тел сквозь за­на­вес в зал. На сце­ну до­нес­лось из пе­ред­не­го ря­да его стре­ко­та­ние:

— За­бо­лел… Кто мог по­ду­мать?.. Да, да, со­вер­шен­ная раз­ва­ли­на, во­семь­де­сят лет…

Мамонтов про­тя­нул свя­зан­ные ру­ки суф­ле­ру, и тот раз­ре­зал ве­рев­ку но­жом. Ма­мон­тов улег­ся на свою кой­ку, с го­ло­вой нак­рыл­ся оде­ялом. вок­руг хо­ди­ли, шар­ка­ли но­га­ми, друж­но ру­га­ли его, — он мол­чал. Он дей­с­т­ви­тель­но за­бо­лел, его бро­са­ло то в жар, то в хо­лод. Му­чи­ла жаж­да, но он тер­пел, не ос­ме­ли­ва­ясь да­же по­ше­ве­лить­ся.

Когда все улег­лись, за­тих­ли, он встал и в од­них нос­ках ощупью нап­ра­вил­ся в угол, к вед­ру с во­дой.

— Лю­без­ный! — поз­вал его скри­пу­чий го­лос Ло­ги­но­ва. — Вы слы­ши­те, лю­без­ный? Из­воль­те зав­т­ра же уб­рать от печ­ки свой одр. Ку­да угод­но, хоть к чор­ту! По­поль­зо­ва­лись, хва­тит!

Мамонтов от­ве­тил:

— Я мо­гу уб­рать, ес­ли хо­ти­те, сей­час.

— Вы очень веж­ли­вы, очень… Но вы опоз­да­ли, па­па­ша, по­ни­ма­ете, вы опоз­да­ли!

— Ах, мне все рав­но! — ска­зал Ма­мон­тов с над­ры­вам. — До­но­си­те хоть зав­т­ра!

Логинов тон­ко зас­ме­ял­ся в тем­но­те:

— До че­го это при­ят­но, па­па­ша, сра­зу все по­нять в че­ло­ве­ке. Как в шах­ма­тах: один неп­ра­виль­ный ход про­тив­ни­ка и даль­ше все яс­но… У вас, меж­ду про­чим, есть при­выч­ка ду­мать вслух, — вы за­ме­ча­ли? Вы се­год­ня вспом­ни­ли на сце­не Ефи­ма Ав­де­еви­ча, ко­мис­са­ра, ва­ше­го по­кой­но­го дру­га…

— Неп­рав­да! — быс­т­ро пе­ре­бил Ма­мон­тов. — Я не вспо­ми­нал. У вас нет сви­де­те­лей. Вам ник­то не по­ве­рит.

— Вы стра­ус, па­па­ша, глу­пый стра­ус. За­чем сви­де­те­ли? Ведь я не со­би­ра­юсь та­щить вас к ми­ро­во­му и не со­би­ра­юсь до­но­сить. Я объ­яв­ляю вам по­ми­ло­ва­ние.

Из ще­лей сни­зу нес­ло хо­ло­дом; но­ги Ма­мон­то­ва сов­сем за­ле­де­не­ли. Он лег, скрю­чил­ся и за­тих, прит­во­ря­ясь спя­щим.

— Пе­рес­тань­те хит­рить! — донеслось из тем­но­ты. — Ме­ня вы все рав­но не пе­ре­хит­ри­те, я — пси­хо­лог. Очень ин­те­рес­но вы иг­ра­ли се­год­ня, очень ин­те­рес­но; я лич­но по­лу­чил боль­шое удо­воль­с­т­вие.

— За­мол­чи­те! — ска­зал Ма­мон­тов. — Я про­шу вас, за­мол­чи­те. Я — ста­рик. Что я вам сде­лал?

— Вы не име­ете ни­ка­ко­го пра­ва, па­па­ша, роп­тать на свою судь­бу. Здесь на­ли­цо тор­жес­т­во спра­вед­ли­вос­ти и на­ка­за­ние по­ро­ка, рас­п­ла­та за ва­ше пре­да­тель­с­т­во, за ва­ше ко­мис­сар­с­кое вдох­но­ве­ние. И даль­ше вам бу­дет еще ху­же, с каж­дым ра­зом все ху­же… До­но­сов я пи­сать не бу­ду, мо­же­те ус­по­ко­ить­ся. Но по­ка­яния — тре­бую!.. В сле­зах и сми­ре­нии, как по­до­ба­ет греш­ни­ку. Не для се­бя тре­бую, но един­с­т­вен­но ра­ди выс­шей спра­вед­ли­вос­ти. Зав­т­ра мы пов­то­ря­ем спек­такль, вы дол­ж­ны под­го­то­вить се­бя мо­лит­вой и пос­том…

Логинов на­ко­нец ус­нул, но Ма­мон­тов, не ве­ря ему, дол­го и вни­ма­тель­но прис­лу­ши­вал­ся к его ды­ха­нию. Бы­ло уже за пол­ночь — силь­ная лу­на, го­лу­бой свет в ле­дя­ном ок­не, бе­гот­ня и писк мы­шей. Ма­мон­тов ти­хонь­ко дос­тал из че­мо­да­на бу­тыл­ку с бро­мом и хлеб­нул пря­мо из гор­лыш­ка, ляс­кая зу­ба­ми о стек­ло. По­том — вы­тя­нул­ся на кой­ке, стро­гий, сос­ре­до­то­чен­ный, и не ми­гая смот­рел в тем­но­ту.

Он не об­ма­ны­вал и не уте­шал се­бя. В ту ночь, ког­да над го­ро­дом вы­ли сна­ря­ды, крас­ные унес­ли с со­бой его та­лант, сла­ву, об­раз Ефи­ма Ав­де­еви­ча, — все это при­над­ле­жа­ло им. «Остал­ся ме­шок с кос­тя­ми! — горь­ко ду­мал он. Ды­ря­вый ме­шок!» А впе­ре­ди бы­ло у не­го под­лое по­зор­ное крив­лянье, жал­кое рас­ка­яние на по­те­ху Ло­ги­но­ву. Зав­т­раш­ний спек­такль… Он вздрог­нул и гром­ко ска­зал са­мо­му се­бе: «Нет! Я не мо­гу!»

Он пе­ре­ду­мал все и при­нял твер­дое спо­кой­ное ре­ше­ние. Вок­руг со­пе­ли и хра­пе­ли на раз­ные го­ло­са. Он ти­хо одел­ся и кра­ду­чись, не за­жи­гая спи­чек, с га­ло­ша­ми в ру­ках, проб­рал­ся к две­ри, вы­шел. Его пот­ные паль­цы при­лип­ли к же­лез­ной ско­бе, — мо­ро­зи­ло.

Воздух был су­хой, ко­лю­чий; снег ти­хо пох­рус­ты­вал, весь осы­пан­ный звез­д­ной ис­к­рис­той пылью. Ма­мон­тов пе­ре­сек пло­щадь. Он не знал точ­но, где те­перь ис­кать крас­ных, ему бы­ло из­вес­т­но толь­ко нап­рав­ле­ние.

Он свер­нул в пе­ре­улок, про­шел его и ни­ко­го не встре­тил. Мо­роз­ная ти­ши­на, чис­тые звез­ды, бе­лый сон зас­не­жен­ных де­ревь­ев, лу­на в тон­ком кру­же­ве ве­ток, те­не­вой узор и птичьи сле­ды на суг­ро­бах — все бы­ло как в сказ­ке. Он ми­но­вал пос­лед­ний дом, — от­к­ры­лось снеж­ное по­ле без кон­ца; ту­да, поб­лес­ки­вая, ве­ла плот­но ука­тан­ная до­ро­га.

Здесь он по­чув­с­т­во­вал ве­тер, под­нял во­рот­ник. «Сколь­ко мне ит­ти? — по­ду­мал он. — Дол­ж­но быть, верст пят­над­цать». И вдруг его ог­лу­шил гру­бый ок­лик.

— Кто идет? Стой!

Он вздрог­нул, мет­нул­ся в сто­ро­ну, по­бе­жал це­ли­ной, про­ва­ли­ва­ясь, те­ряя га­ло­ши. «Стой! Стой»! — за­ора­ли сза­ди, и вдруг хлес­ну­ло его свин­цом: но­ги под­ко­си­лись, и он рух­нул в снег.

Утром его око­че­нев­ший труп при­вез­ли в те­атр. Ак­те­ры жа­ле­ли Ма­мон­то­ва, удив­ля­ясь его стран­ной при­хо­ти гу­лять по но­чам в та­кое тре­вож­ное вре­мя. Ло­ги­нов пы­тал­ся что-то объ­яс­нять, до­ка­зы­вать, ник­то не по­нял его, кро­ме ан­т­реп­ре­не­ра. Отоз­вав Ло­ги­но­ва в сто­ро­ну, ан­т­реп­ре­нер дол­го ру­гал его сер­ди­тым шо­по­том…

 

1936

Запись опубликована в рубрике Творчество с метками , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

sixty three ÷ = 21