Рассказ «Сто двенадцатый опыт», 1936 г.

СТО ДВЕНАДЦАТЫЙ ОПЫТ

1

    Спирт го­рел ров­ным си­ним пла­ме­нем. Мут­ный рас­т­вор в кол­бе мед­лен­но про­яс­нял­ся. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич Шер ска­зал:

    — Шес­ть­де­сят че­ты­ре. Смир­нов, при­го­товь­тесь,

— Все в по­ряд­ке, — от­ве­тил Смир­нов.

Мензурка в его ру­ке дро­жа­ла, от­б­ра­сы­вая на сте­ну зыб­кое те­не­вое пят­но.

Столбик рту­ти в тер­мо­мет­ре мед­лен­но полз вверх. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич нап­ря­жен­но сле­дил за его дви­же­ни­ем.

Шестьдесят пять!

Смирнов оп­ро­ки­нул мен­зур­ку. Рас­т­вор в кол­бе по­ро­зо­вел, но че­рез се­кун­ду опять за­му­тил­ся. На дно мед­лен­но осе­да­ли мут­ные рас­т­ре­пан­ные хлопья. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич вып­ря­мил­ся.

— Не­уда­ча, Смир­нов. Нас прес­ле­ду­ет не­уда­ча…

Смирнов мол­чал. Ве­тер ше­ве­лил рас­стег­ну­тый во­рот его ру­ба­хи.

Сергей Алек­сан­д­ро­вич вдруг рас­сер­дил­ся:

— По­че­му вы не бре­етесь, Смир­нов? В двад­цать пять лет че­ло­век обя­зан брить­ся ежед­нев­но. А вы уже це­лую не­де­лю хо­ди­те со ще­ти­ной! За­пи­ши­те, Смир­нов, наш се­год­няш­ний пла­чев­ный ре­зуль­тат.

Окна ла­бо­ра­то­рии бы­ли от­к­ры­ты. Вдоль сто­лов ле­жа­ли сол­неч­ные по­лот­на. Смир­нов от­к­рыл тол­с­тую кле­ен­ча­тую тет­радь и на чис­той стра­ни­це на­пи­сал за­го­ло­вок: «Опыт № 110».

Сергей Алек­сан­д­ро­вич сто­ял у ок­на в обыч­ной по­зе — сгор­бив­шись и за­су­нув ру­ки в кар­ма­ны. Он был ма­лень­ким, су­хим и под­тя­ну­тым; в кур­ча­вых во­ло­сах ис­к­ри­лась се­ди­на, тон­кую жи­лис­тую шею об­жи­мал жес­т­кий во­рот­ни­чок, на брю­ках то­пор­щи­лась ров­ная склад­ка.

Перед ним — в шка­пах, на сто­лах и на пол­ках все­ми цве­та­ми ра­ду­ги от­б­лес­ки­ва­ло стек­ло: пу­за­тые кол­бы, мен­зур­ки, труб­ки в шта­ти­вах, зме­еви­ки. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич был пол­ко­вод­цем этой стек­лян­ной ар­мии, не­удач­ли­вым пол­ко­вод­цем, про­иг­рав­шим сто де­сять сра­же­ний под­ряд.

Смирнов за­кон­чил опи­са­ние опы­та и нап­ра­вил­ся к умы­валь­ни­ку.

— Стыд­но быть та­ким не­ря­хой, — гром­ко ска­зал Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич. — Че­рез пол­го­да вы, Смир­нов, бу­де­те ин­же­не­ром и, воз­мож­но, по­еде­те за гра­ни­цу. Вы вла­де­ете дву­мя язы­ка­ми, а меж­ду тем на вис­ках у вас от­рос­ли пей­сы и ног­ти не стри­же­ны. В Ев­ро­пе вы бу­де­те по­хо­жи на па­пу­аса.

— До­воль­но, Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич! — ярос­т­но крик­нул Смир­нов.

Мыльная пе­на мед­лен­но та­яла на его ску­лас­том ли­це. Хлес­нув ла­донью по мок­ро­му мра­мо­ру, он пов­то­рил:

— До­воль­но! Вы про­ели мне все пе­чен­ки! Ка­кое вам де­ло до мо­ей внеш­нос­ти?

— Она пор­тит мне нас­т­ро­ение, а сле­до­ва­тель­но, сни­жа­ет ра­бо­тос­по­соб­ность.

— Вот что! Раз­ре­ши­те все-та­ки на­пом­нить, что дис­кус­сии о мо­ей на­руж­нос­ти пов­то­ря­ют­ся пе­ри­оди­чес­ки, как раз в те дни, ког­да мы ре­гис­т­ри­ру­ем ре­зуль­та­ты опы­тов. Уди­ви­тель­ное сов­па­де­ние! Нет, Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич, я не на­ме­рен быть коз­лом от­пу­ще­ния! Всю злость за ва­ше не­уда­чи вы сры­ва­ете на мне. До­воль­но!

— По­че­му же эти не­уда­чи — мои? Я по­доз­ре­ваю вас в дур­ных на­ме­ре­ни­ях, Смир­нов. Ес­ли уда­ча — так на­ша, а не­уда­ча — так моя?

Смирнов рез­ко от­вер­нул кран. Гу­дя­щая струя хлы­ну­ла в ра­ко­ви­ну. Брыз­ги раз­ле­те­лись по всей ла­бо­ра­то­рии. Рых­лая филь­т­ро­валь­ная бу­ма­га пок­ры­лась се­ры­ми кра­пин­ка­ми.

Сергей Алек­сан­д­ро­вич смот­рел в ок­но. Был май. Тон­кая зе­лень де­ревь­ев скво­зи­ла. Ту­гой, сдер­жан­ный ро­кот фаб­ри­ки ед­ва слы­шал­ся, — ла­бо­ра­то­рия по­ме­ща­лась вда­ли от ос­нов­ных кор­пу­сов. На­руж­ная сте­на слу­жи­ла про­дол­же­ни­ем за­бо­ра; ок­на вы­хо­ди­ли пря­мо в прос­тор. За ов­ра­гом, ку­да сбра­сы­ва­лась фаб­ри­кой от­ра­бо­тан­ная во­да, цве­ли са­ды — сырь­евая ба­за. Са­ды тя­ну­лись на мно­гие вер­с­ты — виш­не­вые, яб­ло­не­вые, гру­ше­вые, — бе­лые и ро­зо­вые в сво­ем не­удер­жи­мом цве­те­нии. Вды­хая слад­кий от за­па­ха ве­тер, Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич ду­мал о том, что эс­сен­ция пах­нет все-та­ки го­раз­до чи­ще и оп­ре­де­лен­нее. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич был ин­же­не­ром, а сле­до­ва­тель­но, ма­те­ма­ти­ком, а сле­до­ва­тель­но, ра­ци­она­лис­том и во всем ис­кал чис­то­ту и оп­ре­де­лен­ность.

Звонко лоп­ну­ло за спи­ной стек­ло. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич под­п­рыг­нул и схва­тил­ся за сер­д­це. Скон­фу­жен­ный Смир­нов, си­дя на кор­точ­ках, под­би­рал ос­кол­ки; его кос­т­ля­вые ко­ле­ни уг­ла­ми тор­ча­ли под тон­ки­ми про­тер­ты­ми брю­ка­ми,

— Ни­ку­да не го­дят­ся нер­вы, — ска­зал Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич.

Голос его под­ра­ги­вал. Он по­до­шел к Смир­но­ву и по­ло­жил на его ши­ро­кое пле­чо свою ма­лень­кую су­хую ру­ку. Спле­те­ние жил на ру­ке бы­ло тем­ным и рез­ким.

— Брось­те, Смир­нов. Под­бе­рет убор­щи­ца. Вы из­ви­ни­те ме­ня, Смир­нов, я при­ди­ра­юсь к вам. Нер­вы ни­ку­да не го­дят­ся. Мы за­ра­бо­та­лись с ва­ми: слиш­ком ма­ло спим и сов­сем не от­ды­ха­ем. Я уже пол­го­да не был в те­ат­ре. Вы пра­вы, Смир­нов, луч­ше хо­дить неб­ри­тым, за­то вы­сы­пать­ся как сле­ду­ет…

Собственный го­лос слы­шал­ся Сер­гею Алек­сан­д­ро­ви­чу из­да­ле­ка. Не­ожи­дан­но он по­чув­с­т­во­вал стес­не­ние в гру­ди, по­шат­нул­ся, ах­нул и схва­тил­ся за что-то. По страш­но­му гро­хо­ту и зво­ну он по­нял, что оп­ро­ки­нул пол­ку с по­су­дой. По­том он ус­лы­шал го­лос Смир­но­ва:

— Вам пло­хо? Вам пло­хо?

«А мне дей­с­т­ви­тель­но пло­хо», — удив­лен­но по­ду­мал он и боль­ше ни о чем не ус­пел по­ду­мать — по­те­рял соз­на­ние.

 

2

    Мир воз­в­ра­щал­ся к Сер­гею Алек­сан­д­ро­ви­чу не сра­зу — сна­ча­ла в рез­ком за­па­хе на­ша­тыр­но­го спир­та, по­том в смут­ных зву­ках че­ло­ве­чес­ко­го го­ло­са. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич с тру­дом под­нял ве­ки и сей­час же опус­тил: свет был не­вы­но­си­мо яр­ким.

    — Вы ме­ня слы­ши­те?

Он уз­нал го­лос фаб­рич­но­го вра­ча и сла­бо, од­ним дви­же­ни­ем губ, от­ве­тил:

— Слы­шу.

Когда он сно­ва от­к­рыл гла­за, то уви­дел, что ле­жит на ку­шет­ке в ам­бу­ла­то­рии. Врач уко­риз­нен­но по­ка­чи­вал го­ло­вой.

— Не­де­ля в пос­те­ли и две не­де­ли аб­со­лют­но­го от­ды­ха. Ни чи­тать, ни пи­сать, да­же не ду­мать по воз­мож­нос­ти. Су­щес­т­во­вать би­оло­ги­чес­ки. По­нят­но?

— Три не­де­ли? — пе­рес­п­ро­сил Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич и пос­мот­рел на ди­рек­то­ра, точ­но мо­ля о за­щи­те. — Я не мо­гу.

— Или вы бу­де­те ле­чить­ся, — пе­ре­бил врач, вну­ши­тель­но сдви­нув бро­ви, — или я за­ра­нее вы­пи­шу вам пу­тев­ку в жел­тый дом. У вас аб­со­лют­ное пе­ре­утом­ле­ние, мой до­ро­гой, аб­со-лют-ное! По­нят­но?

Сергей Алек­сан­д­ро­вич вздох­нул и по­ко­рил­ся. Ди­рек­тор при­ка­зал по­дать ма­ши­ну. Врач по­ру­чил са­ни­та­ру дос­та­вить Сер­гея Алек­сан­д­ро­ви­ча до­мой.

— Я сам про­во­жу, — вме­шал­ся Смир­нов.

— За­чем же? — уди­вил­ся врач, — Про­во­дит са­ни­тар.

— Он не зна­ет ад­ре­са.

— Шо­фер зна­ет. К то­му же Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич в соз­на­нии. Мо­жет ска­зать.

— Ме­ня это нис­коль­ко не зат­руд­нит…

Врач прис­таль­но пос­мот­рел на Смир­но­ва. Стек­ла оч­ков поб­лес­ки­ва­ли хо­лод­но, ис­пы­ту­юще. Смир­нов пок­рас­нел.

— Са­ни­тар мо­жет вам по­на­до­бить­ся… Вдруг нес­час­т­ный слу­чай. А я все рав­но сво­бо­ден…

…Круто по­вер­нув, ав­то­мо­биль выс­ко­чил из фаб­рич­ных во­рот на шос­се. Ас­фальт был го­лу­бым — в нем от­ра­жа­лось не­бо. Края шос­се бы­ли осы­па­ны жел­тым цве­том ака­ции. Ма­ши­на шла ров­но, мяг­ко ше­лес­тя ши­на­ми. В ли­цо упи­рал­ся ве­тер, зах­лес­ты­вал ды­ха­ние. Ма­ши­на сба­ви­ла ско­рость; мо­тор зве­ня­ще за­выл, одо­ле­вая подъ­ем. На­ча­лись зе­ле­ные и ро­зо­вые пред­мес­тья.

Остановились у жел­той не­вы­со­кой ка­лит­ки. Смир­нов бе­реж­но взял Сер­гея Алек­сан­д­ро­ви­ча под ло­коть. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич выр­вал­ся и с до­са­дой ска­зал:

— Вы счи­та­ете ме­ня на­по­ло­ви­ну по­дой­ни­ком, Смир­нов. Вы оши­ба­етесь, уве­ряю вас.

На жел­тые сте­ны до­ма об­ло­ко­ти­лись то­по­ля и бе­ре­зы. Зем­ля пох­рус­ты­ва­ла под каб­лу­ка­ми. Смир­нов поз­во­нил. За дверью пос­лы­шал­ся пе­ре­бив­ча­тый чо­кот каб­луч­ков.

Дверь от­к­ры­ла Оль­га, доч­ка Сер­гея Алек­сан­д­ро­ви­ча. «По­че­му так ра­но?» — хо­те­ла спро­сить она, но толь­ко ах­ну­ла, уви­дев ис­си­ня блед­но­го от­ца.

— Пус­тя­ки, — ска­зал Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич, су­до­рож­но гло­тая слю­ну. — Я прос­то за­ра­бо­тал­ся. Мне да­ли пол­то­ры не­де­ли от­пус­ка.

— Три не­де­ли, — поп­ра­вил Смир­нов.

— Пол­то­ры не­де­ля от­пус­ка. — уп­ря­мо пов­то­рил Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич. — Вас не спра­ши­ва­ют, Смир­нов! Вы бы луч­ше поб­ри­лись!..

Ольга схва­ти­ла его за ру­ку и уве­ла в спаль­ню. Смир­нов ос­тал­ся один.

На пи­ани­но сто­яли те же ки­тай­с­кие ва­зы, так же су­ро­во смот­рел со сте­ны бо­ро­да­тый Га­ли­лей. Жес­т­ко от­с­ве­чи­ва­ла нак­рах­ма­лен­ная ска­терть. Ком­на­та от­ра­жа­лась в пар­ке­те, как в тус­к­лом зер­ка­ле. Все бы­ло чис­тым, блес­тя­щим, не хо­лод­ным; да­же мра­мор­ная груп­па «Ма­те­рин­с­т­во», ос­ве­щен­ная сол­н­цем, ка­за­лась проз­рач­но теп­лой, вос­ко­вой.

Смирнов ос­то­рож­но сел на ди­ван и уви­дел в зер­ка­ле свое ли­цо. Неб­ри­тое и ску­лас­тое, оно по­ка­за­лось ему от­в­ра­ти­тель­ным. Во­рот­ни­чок был се­рым, гал­с­тук — смя­тым и пе­рек­ру­чен­ным. На со­роч­ке блед­но ро­зо­ве­ло пят­но.

Смирнов зак­рыл во­рот­ни­чок, со­роч­ку и гал­с­тук от­во­ро­та­ми пид­жа­ка и сра­зу стал по­хож на бро­дя­гу, как их ри­су­ют в юмо­рис­ти­чес­ких жур­на­лах. Ру­ка­ва бы­ли ко­рот­ки; очень нек­ра­си­во вы­ле­за­ли из них боль­шие крас­ные ру­ки, по­хо­жие на гу­си­ные го­ло­вы. Смир­нов хо­тел встать и уй­ти, не до­жи­да­ясь Оль­ги, но не ус­пел. Чет­ко от­с­ту­ки­вая каб­луч­ка­ми, она вош­ла в ком­на­ту.

— Что вы ежи­тесь? — спро­си­ла она. — Нез­до­ро­вит­ся? Мо­жет быть, дать вам ас­пи­ри­ну?

— Нем­но­го зно­бит, — сов­рал Смир­нов, — пря­ча под ди­ван но­ги в дав­но не­чи­щен­ных, ры­жих бо­тин­ках.

Она при­нес­ла ему ста­кан чаю. Он пил и рас­ска­зы­вал о хо­де опы­тов, о нес­час­тьи, слу­чив­шем­ся с Сер­ге­ем Алек­сан­д­ро­ви­чем, о со­ве­тах вра­ча. Вне­зап­но он по­баг­ро­вел и чуть не уро­нил ста­кан: уви­дел ши­ро­кие чер­ные по­ло­сы под сво­ими ног­тя­ми. Он сра­зу вспо­тел, вы­нул но­со­вой пла­ток и сей­час же су­нул его об­рат­но в кар­ман: пла­ток был очень гряз­ным. Вы­те­реть пот ру­ка­вом он при Оль­ге не ос­ме­ли­вал­ся. Она как на­роч­но, прис­таль­но смот­ре­ла на не­го.

— Вы не бы­ли у нас це­лых две не­де­ли, — ска­за­ла она. — Не­уже­ли дей­с­т­ви­тель­но вы так за­ня­ты?

Она си­де­ла око­ло ок­на, ве­тер ше­ве­лил тон­кую прядь ее чер­ных во­лос. Гу­бы го­ре­ли на смуг­лом ее ли­це. Она при­щу­ри­ла гла­за и не­тер­пе­ли­во сдви­ну­ла бро­ви. Смир­нов от­ве­тил:

— Ра­бо­ты очень мно­го… Я бы и се­год­ня не по­пал к вам, но не­ко­му бы­ло про­во­дить Сер­гея Алек­сан­д­ро­ви­ча… Кро­ме то­го, как мне ка­жет­ся, вы пред­по­чи­та­ете об­щес­т­во Зо­ри­на…

Она мол­ча­ла. Ча­сы звон­ко от­с­чи­ты­ва­ли се­кун­ды. Она ска­за­ла с пе­чаль­ным вздо­хом:

— Вы вре­те, вас не зно­бит. У вас гряз­ный во­рот­ни­чок, и вы его пря­че­те.

Смирнов за­ер­зал на сту­ле. Вмес­то каш­ля он из­дал нев­нят­ный стон. Оль­га до­ба­ви­ла еще бо­лее пе­чаль­но:

— И ног­ти не чи­ще­ны, и но­со­вой пла­ток, как по­ло­вая тряп­ка.

— Это не­важ­но. — про­ле­пе­тал Смир­нов.

Свои гу­бы он чув­с­т­во­вал не­по­во­рот­ли­вы­ми, де­ре­вян­ны­ми.

— Очень да­же важ­но! — рас­сер­ди­лась она. Мож­но по­ду­мать, что на­ши мо­ло­дые ин­же­не­ры по­лу­ча­ют по три руб­ля в ме­сяц. Хо­дят рва­ные, не­че­са­ные. Ведь пой­ми­те на­ко­нец, Смир­нов, что, по­ми­мо все­го про­че­го, вы сра­ми­те рес­пуб­ли­ку!..

— Ме­ня ав­то­мо­биль ждет, — за­то­ро­пил­ся Смир­нов.

Ольга про­во­ди­ла его до ка­лит­ки. Он шел, нем­но­го от­с­та­вая, что­бы она не ви­де­ла его ры­жих, пот­рес­кав­ших­ся бо­ти­нок.

 

3

    Фабрика ок­ра­ши­ва­ла ка­ра­мель им­пор­т­ной крас­кой. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич за­дал­ся целью вы­ра­бо­тать крас­ку из со­вет­с­ких ма­те­ри­алов. Ус­пеш­ное раз­ре­ше­ние этой хи­ми­чес­кой проб­ле­мы обес­пе­чи­ва­ло рес­пуб­ли­ке эко­но­мию ва­лю­ты, фаб­ри­ке — рост, Сер­гею Алек­сан­д­ро­ви­чу — сла­ву и, мо­жет быть, да­же ор­ден. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич был чес­то­лю­бив и не скры­вал это­го.

    Директор ос­во­бо­дил Сер­гея Алек­сан­д­ро­ви­ча от мел­кой те­ку­щей ра­бо­ты и пре­дос­та­вил для опы­тов спе­ци­аль­ную ла­бо­ра­то­рию. В это вре­мя Смир­нов толь­ко что окон­чил хи­ми­чес­кий ин­с­ти­тут и при­шел на фаб­ри­ку для про­хож­де­ния зак­лю­чи­тель­ной го­до­вой ста­жи­ров­ки. Его наз­на­чи­ли по­мощ­ни­ком Сер­гея Алек­сан­д­ро­ви­ча.

Всю зи­му они вдво­ем си­де­ли в ла­бо­ра­то­рии с ут­ра до но­чи, без вы­ход­ных дней. За­кон­чив шес­ть­де­сят с лиш­ним опы­тов, Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич убе­дил­ся, что от­п­рав­ная точ­ка бы­ла не­вер­ной. Приш­лось на­чать сыз­но­ва. Вто­рое кру­ше­ние про­изош­ло на во­семь­де­сят чет­вер­том опы­те. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич три дня раз­ду­мы­вал над до­пу­щен­ны­ми ошиб­ка­ми, по­том на­чал но­вую се­рию опы­тов. На этот раз он был уве­рен в ус­пе­хе.

Сто де­ся­тый зак­лю­чи­тель­ный опыт сра­зил его. Но он пря­тал тре­во­гу: он всег­да гор­дил­ся нас­той­чи­вос­тью и вы­дер­ж­кой.

…Проснулся он поз­д­но, в су­мер­ках. Он смот­рел в ок­но, как в тем­ную во­ду. Над по­душ­кой бы­ла приш­пи­ле­на к обо­ям за­пис­ка Оль­ги: «Ушла в рай­ком, вер­нусь в семь ве­че­ра». Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич пос­мот­рел на ча­сы. Она дол­ж­на бы­ла прит­ти с ми­ну­ты на ми­ну­ту. Он ре­шил по­ру­гать ее за сквер­ную при­выч­ку пор­тить обои, приш­пи­ли­вая за­пис­ки бу­лав­ка­ми, но ско­ро за­был об этом, ув­ле­чен­ный мыс­ля­ми об опы­тах.

Незаметно для се­бя он очу­тил­ся — в ха­ла­те и туф­лях за пись­мен­ным сто­лом. Из сред­не­го ящи­ка он дос­тал блок­нот, на­пол­нен­ный фор­му­ла­ми и схе­ма­ми. Про­цесс пос­лед­не­го опы­та он пом­нил очень яс­но, во всех под­роб­нос­тях. Он про­ве­рил каж­дую схе­му и не на­шел ошиб­ки.

— В чем же де­ло, чорт по­бе­ри? — за­дум­чи­во про­бор­мо­тал Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич и вдруг по­хо­ло­дел при мыс­ли, что опыт не удал­ся слу­чай­но. Мо­жет быть, тер­мо­метр ис­пор­тил­ся? Мо­жет быть, Смир­нов пе­ре­пу­тал ре­ак­ти­вы? Эта мысль — под­х­лес­ну­ла его, и он ярос­т­но зас­к­ри­пел пе­ром, в де­ся­тый раз ус­та­нав­ли­вая те­оре­ти­чес­кую не­сом­нен­ность окон­ча­тель­ной фор­му­лы.

Ольга зас­та­ла его за этим де­лом. Он не слы­шал ни ляз­га­ния зам­ка, ни ша­гов. На его ис­ху­дав­шем ли­це ле­жал мер­т­вен­ный от­с­вет си­не­го аба­жу­ра. Дро­жа­щей ру­кой он ты­кал пе­ро в чер­ниль­ни­цу, скри­пя о стек­лян­ное дно.

Ольга ре­ши­тель­но по­дош­ла к сто­лу и взя­ла блок­нот. Пе­ро про­еха­лось по стра­ни­це, ос­та­вив из­ви­лис­тый след. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич поп­ро­сил Оль­гу не ме­шать. Гла­за у не­го бы­ли мут­ные, вос­па­лен­ные.

— Я убе­дил­ся, что опыт не удал­ся слу­чай­но, — хрип­ло ска­зал он. — Мы про­ве­ли этот опыт неб­реж­но с тех­ни­чес­кой сто­ро­ны, а по су­щес­т­ву все бы­ло пра­виль­но. Нуж­но пов­то­рить опыт, — и де­ло в шля­пе. От­дай же блок­нот; он мне ну­жен.

— Я не поз­во­лю, — ре­ши­тель­но ска­за­ла Оль­га. — Слы­шишь, я не поз­во­лю!

— Я дос­та­точ­но взрос­лый че­ло­век, что­бы не спра­ши­вать раз­ре­ше­ний, — гроз­но от­ве­тил он и по­тя­нул­ся к блок­но­ту.

Ольга спря­та­ла блок­нот за спи­ну.

— Ты. ведь зна­ешь, что ска­зал док­тор.

— Пле­вал я на это­го ры­же­бо­ро­до­го ду­ра­ка! — рас­сер­дил­ся он и встал, при­дер­жи­вая дву­мя паль­ца­ми, ра­зо­шед­ши­еся по­лы ха­ла­та. — Слы­шишь, Оль­га, сей­час же от­дай блок­нот!

Она мол­ча от­с­ту­пи­ла, к две­рям. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич ре­шил из­ме­нить так­ти­ку.

— Ты ока­зы­ва­ешь мне мед­вежью ус­лу­гу, Оль­га. По­ду­май са­ма: ес­ли ты от­дашь мне блок­нот, я по­ра­бо­таю еще пять ми­нут, за­кон­чу вы­чис­ле­ния и ус­по­ко­юсь. А без блок­но­та мне при­дет­ся вы­чис­лять на­па­мять. Зат­ра­ты моз­го­вой энер­гии бу­дут нес­рав­нен­но бо?ль­ши­ми.

— Ка­кой хит­рец! — с уп­ре­ком ска­за­ла она.

— Ты иног­да бы­ва­ешь не­вы­но­си­мо уп­ря­мой, Оль­га. Я же ло­ги­чес­ки до­ка­зы­ваю те­бе.

— Нет, — от­ве­ти­ла она твер­до.

Сергей Алек­сан­д­ро­вич, улу­чив мо­мент, хищ­но схва­тил ее за ру­ку, пы­та­ясь си­лой от­нять блок­нот. Она увер­ну­лась.

— Ты взду­мал еще соп­ро­тив­лять­ся, ста­рый! — крик­ну­ла она че­рез смех.

Сергей Алек­сан­д­ро­вич был так оше­лом­лен, что сра­зу при­тих и бес­силь­но опус­тил­ся на пол. Оль­га под­ня­ла его, до­та­щи­ла до кро­ва­ти, бе­реж­но опус­ти­ла и ско­ман­до­ва­ла.

— Сни­май ха­лат!

Он пос­луш­но вы­пол­нил при­ка­за­ние. Он не знал, как от­нес­тись к ее не­ожи­дан­но­му пос­туп­ку. Она, по­бе­до­нос­но оп­ра­вив во­ло­сы и смя­тую блуз­ку, ста­ла при­во­дить ком­на­ту в по­ря­док. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич вни­ма­тель­но сле­дил за лов­ки­ми и быс­т­ры­ми дви­же­ни­ями ее ого­лен­ных смуг­лых рук.

«Какая она, од­на­ко, силь­ная», — с ува­же­ни­ем по­ду­мал он. По­том ти­хо поз­вал:

— Оль­га…

— Ты сам ви­но­ват, — сму­щен­но от­ве­ти­ла она. — Ты не хо­тел доб­ро­воль­но… Ну, приш­лось на­силь­но. Для тво­ей же поль­зы.

Он чув­с­т­во­вал нас­то­ятель­ную пот­реб­ность чем-то от­ве­тить на ее пос­ту­пок — и не­чем бы­ло от­ве­тить: так не­ожи­дан­но спу­та­ла она все его мыс­ли и пред­с­тав­ле­ния о ней.

 

4

    Три дня Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич ра­бо­тал ук­рад­кой, поль­зу­ясь от­луч­ка­ми Оль­ги по хо­зяй­с­т­ву и по ком­со­моль­с­ким де­лам.

    Видя, что от­ца не пе­рес­по­ришь, Оль­га офи­ци­аль­но раз­ре­ши­ла ему ра­бо­тать по од­но­му ча­су а день. И стран­ное де­ло: по­лу­чив раз­ре­ше­ние, он сра­зу по­те­рял вся­кую охо­ту к за­ня­ти­ям и с го­ло­вой пог­ру­зил­ся в ан­то­ло­гию рус­ской по­эзии двад­ца­то­го ве­ка.

Ольга по­ощ­ря­ла его но­вое ув­ле­че­ние. Сти­хи пред­с­тав­ля­лись ей чем-то вро­де пась­ян­са — от­лич­ным и ми­лым сред­с­т­вам из­бав­лять от ску­ки ни­че­го не де­ла­ющих лю­дей.

Сергей Алек­сан­д­ро­вич доб­ро­со­вес­т­но про­чел ан­то­ло­гию от кор­ки до кор­ки. Го­ло­ва его гу­де­ла от рифм, рит­мов и соз­ву­чий. Что­бы вый­ти из не­ле­по­го сос­то­яния, он взял­ся за кни­гу по спе­ци­аль­нос­ти и пой­мал се­бя на том, что чи­та­ет эту кни­гу рит­ми­чес­ки, ищет слу­чай­ные риф­мы и улав­ли­ва­ет не смысл на­пи­сан­но­го, а зву­ча­ние, при­ми­тив­ное и гру­бое, со­вер­шен­но нес­тер­пи­мое для его изощ­рив­ше­го­ся слу­ха.

Он ус­лы­шал за дверью под­ра­ги­ва­ющий от сдер­жан­но­го сме­ха го­лос Оль­га:

— Вы се­год­ня ве­ли­ко­леп­ны, Смир­нов! Ве­ли­ко­леп­ны и ве­ли­чес­т­вен­ны.

Сергей Алек­сан­д­ро­вич то­роп­ли­во на­дел пид­жак, поп­ра­вил гал­с­тук и вы­шел в сто­ло­вую. Нав­с­т­ре­чу ему под­нял­ся с ди­ва­на Смир­нов. Он был умыт, одет и при­че­сан с пре­дель­ной тща­тель­нос­тью, точ­но ма­не­кен из ма­га­зи­на го­то­во­го платья.

— Пе­рес­тавь­те пу­го­ви­цы, — ска­зал Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич. — Пид­жак мор­щит в та­лии. А во­об­ще — пре­вос­ход­но. Я очень рад, Смир­нов, что вы ста­но­ви­тесь на­ко­нец дей­с­т­ви­тель­но куль­тур­ным че­ло­ве­ком.

Ольга по­бе­жа­ла в кух­ню ки­пя­тить чай. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич рас­спра­ши­вал Смир­но­ва о фаб­рич­ных де­лах, ис­к­рен­но ра­ду­ясь то­му, что Смир­нов нем­но­го от­дох­нет за эти три не­де­ли.

Сергей Алек­сан­д­ро­вич ис­пы­ты­вал оте­чес­кую гор­дость, ви­дя, что в ре­зуль­та­те его уси­лий Смир­нов ус­пеш­но ов­ла­де­ва­ет куль­ту­рой.

— Но это нуж­но ввес­ти в сис­те­му, Смир­нов, — вну­ши­тель­но го­во­рил Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич. — Вы дол­ж­ны на­учить­ся чув­с­т­во­вать се­бя без гал­с­ту­ка так же не­лов­ко, как без шта­нов, по­ло­жим. И тог­да вы при лю­бых об­с­то­ятель­с­т­вах най­де­те вре­мя сле­дить за со­бой. Мы, ста­ри­ки, прош­ли в этом от­но­ше­нии су­ро­вую шко­лу. Поп­ро­бо­ва­ли бы вы най­ти в ста­рое вре­мя хоть ка­кое-ни­будь мес­то, ес­ли ва­ши брю­ки бы­ли пло­хо от­г­ла­же­ны. И обе­да­ли че­рез день, но брю­ки но­си­ли выс­ше­го ка­чес­т­ва. Сей­час, по­нят­но, сов­сем дру­гое. Вас возь­мут, ес­ли вы при­де­те да­же в тру­си­ках. По­это­му мно­гие за­бы­ва­ют о брю­ках. А брю­ки нуж­но но­сить кра­си­вые, — это та­кая же обя­зан­ность кол­лек­тив­но­го че­ло­ве­ка, как, по­ло­жим, пле­ванье в ур­ны…

Ольга раз­ли­ва­ла чай. В брон­зо­вой струе вздра­ги­вал элек­т­ри­чес­кий свет. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич вдруг звяк­нул лож­кой о блюд­це.

— Не хлю­пай­те гу­ба­ми, Смир­нов. Что ска­жут в Ев­ро­пе, ес­ли вы бу­де­те хлю­пать гу­ба­ми за таб­ль-д’отом!

— Ког­да это­му бу­дет ко­нец? — спро­сил Смир­нов и отод­ви­нул ста­кан.

Сергей Алек­сан­д­ро­вич хлад­нок­ров­но от­ве­тил:

— Ког­да вы це­ли­ком ов­ла­де­ете куль­ту­рой. Куль­ту­ра, Смир­нов, кап­риз­ная шту­ка и не тер­пит не­за­кон­чен­нос­ти. Она ста­но­вит­ся ка­ри­ка­тур­ной и урод­ли­вой, ес­ли в ней от­сут­с­т­ву­ет хо­тя бы один из не­об­хо­ди­мых эле­мен­тов. Нуж­но знать все — и то, что ры­бу но­жом не едят, и сти­хи Бло­ка, по­ло­жим…

— Но вы, нап­ри­мер, не зна­ете сти­хов Бло­ка.

— Я?.. — ос­кор­б­лен­но вос­к­лик­нул Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич. — Кто вам ска­зал? Я очень при­лич­но знаю по­эзию, Бло­ка в осо­бен­нос­ти.

 

Опять над по­лей Ку­ли­ко­вым

Аптека, ули­ца, фо­нарь…

 

Смирнов вос­хи­щен­но при­от­к­рыл рот и мед­лен­но от­ки­нул­ся на спин­ку ди­ва­на.

— Да… даль­ше, — про­из­нес он стран­ным го­ло­сом.

Сергей Алек­сан­д­ро­вич по­чу­ял не­лад­ное.

— Не пом­ню. Что-то про Аме­ри­ку. «Стра­шись по мо­рям без­ве­рия же­лез­ные пус­кать ко­раб­ли».

Смирнов сме­ял­ся вна­ча­ле ти­хо, по­том все гром­че и гром­че и, на­ко­нец, в пол­ный го­лос.

Сергей Алек­сан­д­ро­вич оби­дел­ся и на­дул­ся. Оль­га не­до­умен­но улы­ба­лась.

Не бу­де­те ли доб­ры объ­яс­нить при­чи­ну ва­ше­го не­умес­т­но­го сме­ха? — су­хо ос­ве­до­мил­ся Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич, ког­да Смир­нов нем­но­го ус­по­ко­ил­ся.

— Все вы пе­ре­пу­та­ли, Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич. Из раз­ных по­этов раз­ные строч­ки… Очень уж бес­смыс­лен­но…

— Не­дос­та­точ­ный по­вод для сме­ха. По­ра бы знать, что в сти­хах не мо­жет быть «смыс­лен­но» или «бес­смыс­лен­но». Сти­хи — вещь во­об­ще ан­та­го­нис­тич­ная смыс­лу, ра­цио. Сти­хи нуж­но рас­смат­ри­вать, как хи­ми­чес­кий сос­тав. Строч­ки — это эле­мен­ты. По­ло­жим, что мы име­ем де­сять раз­ных сос­та­вов. Ес­ли мы возь­мем из каж­до­го по од­но­му сос­тав­но­му эле­мен­ту и со­еди­ним, то по­лу­чим один­над­ца­тый со­вер­шен­но но­вый сос­тав. То же и здесь. Та­ким об­ра­зом, ваш уп­рек в том, что я на­дер­гал строч­ки, — не­ос­но­ва­те­лен, до­ро­гой Смир­нов. Но я все-та­ки очень рад за вас. Вы нем­но­го зна­ете по­эзию. Ког­да вы пой­ме­те ее сущ­ность, вы при­об­щи­тесь еще к од­ной сто­ро­не куль­ту­ры. Из вас бу­дет толк, Смир­нов, я вас выш­ко­лю…

Их спор о куль­ту­ре и хи­ми­чес­кой су­ти сти­хов был прер­ван по­яв­ле­ни­ем фаб­рич­но­го вра­ча. Смир­нов стал про­щать­ся, Оль­га пош­ла про­во­дить его. Врач и Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич нап­ра­ви­лись в спаль­ню. Врач дол­го и тща­тель­но ос­мат­ри­вал и рас­спра­ши­вал Сер­гея Алек­сан­д­ро­ви­ча. По­том они вер­ну­лись к сто­лу. Са­мо­вар был уже хо­лод­ный.

— Оль­га! — поз­вал Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич.

Никто не отоз­вал­ся. Он от­к­рыл вы­ход­ную дверь и крик­нул вниз, на лес­т­ни­цу:

— Оль­га!

Каменные сте­ны гул­ко пов­то­ри­ли его при­зыв. Вни­зу пос­лы­ша­лось зна­ко­мое по­щел­ки­ва­ние каб­луч­ков.

— Дай нам чаю, — не­до­воль­но ска­зал Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич. — Где ты бы­ла?

— Я про­во­жа­ла Смир­но­ва.

Сергей Алек­сан­д­ро­вич прис­таль­но пос­мот­рел на нее:

— До его до­ма?

— За­чем же… До на­шей ка­лит­ки.

— Я до сих пор ду­мал, что ходь­ба до ка­лит­ки за­ни­ма­ет не боль­ше ми­ну­ты.

— Ос­тавь, по­жа­луй­с­та, — пе­ре­би­ла она. — Иди и раз­в­ле­кай док­то­ра.

Доктор был оди­нок и, по­это­му си­дел очень дол­го. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич по­ни­мал, что док­то­ру не хо­чет­ся воз­в­ра­щать­ся в свою пус­тую не­у­ют­ную квар­ти­ру. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич жа­лел док­то­ра, охот­но под­дер­жи­вал раз­го­вор и пос­мат­ри­вал вре­ме­на­ми на Оль­гу, по­ни­мая, что имен­но ей обя­зан тем, что не про­во­дит ве­че­ров у чу­жих, как док­тор, и без тос­ки ду­ма­ет о воз­в­ра­ще­нии в свой дом.

— На­ша мо­ло­дежь очень стран­ная мо­ло­дежь, — фи­ло­соф­с­т­во­вал док­тор, смеш­но мор­гая бе­ле­сы­ми бли­зо­ру­ки­ми гла­за­ми. В его пен­с­не бы­ла ис­пор­че­на пру­жи­на; при­но­рав­ли­ва­ясь к неп­ра­виль­но­му рас­по­ло­же­нию сте­кол, док­тор нем­но­го ко­сил. В ры­жей его бо­ро­де бе­ле­ли крош­ки су­ха­ря. — Очень стран­ная мо­ло­дежь. Она мо­жет со­че­тать са­мое стоп­ро­цен­т­ное маль­чи­шес­т­во с са­мой стоп­ро­цен­т­ной де­ло­ви­тос­тью. Мы не уме­ли де­лать это­го. Вче­ра, во вре­мя пе­ре­ры­ва на зав­т­рак, я шел ми­мо ла­бо­ра­то­рии. Ваш по­мощ­ник Смир­нов иг­рал с маль­чиш­ка­ми в чи­жа. Иг­рал по-нас­то­яще­му, с ув­ле­че­ни­ем, ни­че­го не за­ме­чая, тре­буя «пе­ре­бить». По­том он от­п­ра­вил­ся в ла­бо­ра­то­рию. Ра­бо­тал он до ча­су но­чи. Он каж­дый день при­хо­дит в де­вять и ухо­дит в час но­чи. Я уве­рен, что вот сей­час он по­шел от вас пря­мо в ла­бо­ра­то­рию. Он за­ры­ва­ет­ся. Я бо­юсь, что ско­ро с ним слу­чит­ся то­же, что с ва­ми.

— Каж­дый день до ча­су но­чи? — пе­рес­п­ро­сил Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич.

Странный глу­хой звук его го­ло­са по­ра­зил Оль­гу.

— Каж­дый день, — под­т­вер­дил врач.

Сергей Алек­сан­д­ро­вич ка­тал хлеб­ный ша­рик.

— Очень спо­соб­ный па­рень, — до­ба­вил врач. — И ли­цо у не­го та­кое чес­т­ное, от­к­ры­тое.

Сергей Алек­сан­д­ро­вич под­нял го­ло­ву. В са­мо­ва­ре тус­к­ло и урод­ли­во от­ра­зи­лось его ли­цо. Скри­вив гу­бы, он жес­т­ко ска­зал:

— Вы оши­ба­етесь. Он — без­да­рен. Со­вер­шен­но без­да­рен. И к то­му же страш­но хи­тер. Он мне весь­ма ан­ти­па­ти­чен.

Ольга ед­ва не вы­ро­ни­ла чаш­ку. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич из­бе­гал ее взгля­да и уп­ря­мо смот­рел на свое от­ра­же­ние в са­мо­ва­ре. Док­тор сму­щен­но по­каш­ли­вал: он был не сог­ла­сен с Сер­ге­ем Алек­сан­д­ро­ви­чем, но счи­тал не­удоб­ным за­те­вать спор. Он встал и по­же­лал Сер­гею Алек­сан­д­ро­ви­чу доб­рой но­чи. Оль­га про­во­ди­ла его. Ког­да она вер­ну­лась, Сер­гея Алек­сан­д­ро­ви­ча в сто­ло­вой не бы­ло. Из-за две­рей слы­ша­лось жел­ч­ное шар­канье ту­фель. Оль­га пос­ту­ча­ла.

— Ра­ди бо­га, ос­тавь ме­ня в по­кое! — раз­д­ра­жен­но крик­нул он. — У ме­ня все есть — и во­да, и по­рош­ки!

Она отош­ла, се­ла на ди­ван. Туф­ли жел­ч­но шар­ка­ли за дверью. Она грус­т­но улыб­ну­лась. Се­дин и мор­щин Сер­гея Алек­сан­д­ро­ви­ча она рань­ше не за­ме­ча­ла, но, слы­ша это шар­канье ту­фель, по­че­му-то очень яс­но по­чув­с­т­во­ва­ла, что отец ста­ре­ет с каж­дым днем.

 

5

    Ольга бы­ла од­на. Пе­ред ней ле­жа­ли раз­ноц­вет­ные нос­ки, она ста­ра­тель­но што­па­ла их. Смир­нов поз­до­ро­вал­ся и с на­ро­чи­той неп­ри­нуж­ден­нос­тью раз­ва­лил­ся на ди­ва­не.

    — Па­па ушел гу­лять, — ска­за­ла Оль­га, пе­ре­ку­сы­вая нит­ку. — Вам при­дет­ся нем­но­го пос­ку­чать. Я не умею ра­бо­тать и раз­го­ва­ри­вать од­нов­ре­мен­но.

— Тог­да дай­те мне се­мей­ный аль­бом, — от­ве­тил Смир­нов, Он ста­рал­ся го­во­рить ле­ни­во и неб­реж­но, что­бы она по­ду­ма­ла, что он ос­т­рит на хо­ду. — Дай­те мне се­мей­ный аль­бом, Оль­га Сер­ге­ев­на. Я бу­ду рас­смат­ри­вать по­жел­тев­шие фо­тог­ра­фии ва­ших дя­дю­шек и те­ту­шек…

— По­жа­луй­с­та, — пе­ре­би­ла она, про­тя­ги­вая ему тол­с­тый тя­же­лый аль­бом.

Он рас­те­рял­ся. Пе­ре­лис­ты­вая аль­бом, он ис­ко­са наб­лю­дал за Оль­гой. Она што­па­ла, сос­ре­до­то­чен­но сдви­нув бро­ви; под гла­за­ми ле­жа­ли го­лу­бые те­ни от рес­ниц.

— Я люб­лю рас­смат­ри­вать по­жел­тев­шие фо­тог­ра­фии, — сно­ва на­чал Смир­нов. — Дя­дюш­ки и те­туш­ки…

— Ох! — сла­бо вскрик­ну­ла Оль­га. — Я уко­ло­ла па­лец. Ужас­но не­лов­ко што­пать без на­пер­с­т­ка.

Несколько ми­нут они си­де­ли мол­ча. За ок­ном гу­дел ве­тер, де­ревья ка­ча­лись, на свет­лых обо­ях пе­ре­ли­ва­лись проз­рач­ные те­ни.

— Как вы, од­на­ко, хо­ро­шо… што­па­ете, — ска­зал Смир­нов, рас­смат­ри­вая но­сок. — Мож­но по­ду­мать, что вы — чин­ная не­мец­кая Грет­хен.

— Я и есть на­по­ло­ви­ну нем­ка. Мо­жет быть это нас­лед­с­т­вен­ность.

— Нас­лед­с­т­вен­ность?.. Мо­жет быть… О нас­лед­с­т­вен­нос­ти осо­бен­но хо­ро­шо ду­мать, ког­да рас­смат­ри­ва­ешь се­мей­ные аль­бо­мы…

— Я опять уко­ло­ла па­лец, — сер­ди­то ска­за­ла Оль­га. — Слы­ши­те, Смир­нов, по­жа­лей­те мои паль­цы и не на­чи­най­те раз­го­во­ра о се­мей­ных аль­бо­мах… Про­шу вас, не на­до… — И до­ба­ви­ла, ви­но­ва­то улыб­нув­шись: — Я бо­юсь, что мое от­но­ше­ние к вам из­ме­нит­ся, ес­ли я выс­лу­шаю ва­шу ос­т­ро­ту. Да­же неп­ри­лич­но в на­ше вре­мя ос­т­рить на та­кие те­мы. Это все рав­но, что анек­дот о ди­ли­жан­се.

— Я и не пред­по­ла­гал ос­т­рить, — мрач­но на­су­пив­шись, сов­рал Смир­нов.

Дядюшка в ци­лин­д­ре и на­фик­са­ту­арен­ных усах уко­риз­нен­но смот­рел на не­го со стра­ниц аль­бо­ма.

— Неп­рав­да, — от­ве­ти­ла Оль­га. — Вы на­ме­ре­ва­лись сос­т­рить, и как раз по по­во­ду аль­бо­ма. Бро­сим, од­на­ко, этот раз­го­вор, — вы все рав­но не соз­на­етесь. Рас­ска­жи­те луч­ше, как идут ва­ши опы­ты. Док­тор го­во­рит, что вы ухо­ди­те из ла­бо­ра­то­рии в час но­чи.

— Бо­юсь, нет ли в на­ших схе­мах те­оре­ти­чес­кой ошиб­ки… Хо­чу по­го­во­рить об этом с Сер­ге­ем Алек­сан­д­ро­ви­чем.

— Он убеж­дал ме­ня на-днях, что те­оре­ти­чес­кой ошиб­ки нет. Он уве­рен, что пос­лед­ний опыт не удал­ся слу­чай­но.

Смирнов мол­чал. Его паль­цы нер­в­но под­ра­ги­ва­ли на от­ш­ли­фо­ван­ной по­вер­х­нос­ти сто­ла.

— Ду­ша на­вы­во­рот, а крас­ка бу­дет на­ша! — вдруг ска­зал он и креп­ко прис­тук­нул ку­ла­ком. — По­поль­зо­ва­лись нем­цы, те­перь до­воль­но.

— Ну, это еще как ска­зать, — зас­ме­ялась Оль­га. — Вы мо­же­те и сор­вать­ся.

— Нет! — от­ве­тил он с твер­дос­тью. — Крас­ка бу­дет на­ша. Даю вам чес­т­ное сло­во, Оль­га Сер­ге­ев­на! Мы пла­тим за крас­ку еже­год­но две сот­ни ты­сяч ва­лю­той! Я чуть не по­мер от уда­ра, ког­да ус­лы­шал эту циф­ру! — Он по­мол­чал и ти­хо до­ба­вил: — Мы дол­ж­ны до­быть эту крас­ку… Вот толь­ко… нет ли те­оре­ти­чес­кой ошиб­ки? Я уже двое су­ток ду­маю над схе­мой. В ней что-то не­лад­но, а что — не мо­гу со­об­ра­зить. Хва­тит об этом, крас­ка бу­дет на­ша, нем­цы вы­ку­сят фи­гу вмес­то двух со­тен ты­сяч, воп­рос кон­чен. По­го­во­рим о дру­гом. Ког­да вы кон­ча­ете ин­с­ти­тут, Оль­га Сер­ге­ев­на?

— Осенью. Нас уже раз­ме­ча­ют по пред­п­ри­яти­ям.

— Ку­да же?

— Ме­ня? Я еще не ду­ма­ла. Вы­бор боль­шой…

Она го­во­ри­ла, не под­ни­мая глаз.

— Го­во­рят, ин­те­рес­но ра­бо­тать в Ка­зах­с­та­не… Мо­жет быть, ту­да…

— Да? Ну что же. Там нет лю­дей. Вы при­не­се­те там боль­шую поль­зу…

Она приг­ну­лась еще ни­же над што­пань­ем.

— На два го­да… А по­том все рав­но не от­пус­тят. Нем­но­го страш­но.

— Ерун­да, — обод­ря­юще го­во­рил он, но го­лос его зву­чал стран­но и глу­хо. — По­ра­бо­та­ете и вер­не­тесь… Но толь­ко за­чем так да­ле­ко — в Ка­зах­с­тан?.. Я дер­жусь то­го мне­ния,ч­то в та­кую глушь сле­ду­ет по­сы­лать все-та­ки муж­чин.

Она хо­те­ла встать. Он не пус­тил ее. Она нем­но­го уди­ви­лась.

— Что это зна­чит, Смир­нов?

— Ви­ди­те ли, — вдум­чи­во ска­зал он, — мне нуж­но из­ло­жить вам кое-ка­кие со­об­ра­же­ния… О Ка­зах­с­та­не, о се­бе… сло­вом, о мно­гом. Рас­по­ло­же­ны ли вы слу­шать? Воз­мож­но, я бу­ду го­во­рить бес­связ­но… Вот, в час­т­нос­ти, о Ка­зах­с­та­не…

Он за­мял­ся, по­том каш­ля­нул.

— Ка­зах­с­тан здесь, в сущ­нос­ти, ни при чем… Раз­го­вор этот вас очень по­ра­зит, Оль­га Сер­ге­ев­на… Но что ж де­лать?.. Это, мо­жет быть, и мне сов­сем не так при­ят­но, как пи­шут в кни­гах… Слу­чи­лось од­но со­бы­тие, Оль­га Сер­ге­ев­на… то есть оно не внеш­не слу­чи­лось, а во мне, внут­рен­но… Очень смеш­но… Я сам удив­ля­юсь и сме­юсь…

Он чув­с­т­во­вал, что нуж­но го­во­рить по-дру­го­му, дру­ги­ми сло­ва­ми. Вне­зап­но смя­те­ние ов­ла­де­ло им: он за­мол­чал. И ли­цо его и шея бы­ли гус­то крас­ны­ми.

— Я, ка­жет­ся, до­га­ды­ва­юсь, — нес­ме­ло ска­за­ла Оль­га. — Но в та­ких слу­ча­ях до­га­ды­вать­ся рис­ко­ван­но. Мож­но по­пасть в ду­рац­кое по­ло­же­ние. Я уж луч­ше по­дож­ду, Смир­нов. Ког­да-ни­будь вы сно­ва об­ре­те­те дар ре­чи и ска­же­те внят­но…

И в ее то­не и в по­пыт­ке иро­ни­чес­ки от­ве­тить он по­чув­с­т­во­вал та­кое же смя­те­ние. Он ос­ме­лил­ся взгля­нуть на нее. Ее оре­хо­вые гла­за по­тем­не­ли. Он заж­му­рил­ся и наб­рал в грудь мно­го воз­ду­ха, что­бы ска­зать все ра­зом, без пе­ре­дыш­ки. Ему ка­за­лось, что са­мое труд­ное — это про­из­нес­ти фор­му­лу. Ос­таль­ные сло­ва, под­к­реп­ля­ющие фор­му­лу, ка­за­лось ему, поль­ют­ся са­ми со­бой.

Он хо­тел по­мочь се­бе жес­том и за­нес ру­ку, что­бы в со­от­вет­с­т­вии с ее па­де­ни­ем про­из­нес­ти фор­му­лу. Но опус­тил он ру­ку очень не­лов­ко: ни­че­го не ус­пел ска­зать, за­дел и уро­нил тя­же­лый аль­бом. Фо­тог­ра­фии и по­жел­тев­шие да­гер­ро­ти­пы раз­ле­те­лись ве­ером. Он ки­нул­ся под­би­рать их. В на­утю­жен­ных брю­ках Смир­нов ер­зал по сколь­з­ко­му по­лу. Оль­га пол­за­ла ря­дом с ним. Рас­те­рян­ный ее вид при­дал ему сме­лос­ти; он наг­нул­ся к ее уху и очень внят­но, с не­ожи­дан­ной для са­мо­го се­бя лег­кос­тью, про­из­нес фор­му­лу.

Испуганные и крас­ные, они си­де­ли на кор­точ­ках друг про­тив дру­га. Пер­вой опом­ни­лась Оль­га; она мед­лен­но вста­ла, оп­ра­ви­ла смя­тое на ко­ле­нях платье и от­вер­ну­лась. Она ды­ша­ла, час­то и тя­же­ло.

— Оль­га Сер­ге­ев­на, — ска­зал Смир­нов, ос­то­рож­но зав­ла­де­вая ее ру­кой. — Я дав­но хо­тел ска­зать вам это… Но как-то не при­хо­ди­лось…

Он за­мол­чал и дол­го смот­рел вниз, на цвет­ную об­шив­ку ди­ва­на. По­том вдруг мет­нул­ся к сто­лу и схва­тил фу­раж­ку. У две­рей он при­ос­та­но­вил­ся. Ли­цо у не­го бы­ло блед­ное, рас­те­рян­ное. Он крик­нул:

— Я на­шел те­оре­ти­чес­кую ошиб­ку. Я сей­час на­шел ее, Оль­га Сер­ге­ев­на… Оля!

Он вер­нул­ся к. ди­ва­ну, при­сел, по­том вско­чил и, с от­ча­яни­ем мах­нув ру­кой, вы­ле­тел из ком­на­ты.

 

6

    Лестница ро­ко­та­ла под его каб­лу­ка­ми. На двад­цать де­вя­той сту­пень­ке он обор­вал свой стре­ми­тель­ный бег.

    — Ку­да это вы так спе­ши­те. Смир­нов? — спро­сил Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич. — Уж не в ла­бо­ра­то­рию ли? Я слы­шал, что вы ра­бо­та­ете ежед­нев­но до поз­д­ней но­чи.

— Поч­ти ежед­нев­но, — от­ве­тил Смир­нов — Я про­дол­жаю опы­ты. Не бой­тесь, я ни­че­го не ис­пор­чу. Ва­ши нас­тав­ле­ния пош­ли мне впрок.

— Да? — кри­во ус­мех­нул­ся Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич. — Бо­юсь, что вы слиш­ком да­же хо­ро­шо ус­во­или мои нас­тав­ле­ния…

Не ожи­дая от­ве­та и не про­ща­ясь, он по­шел даль­ше. Дверь зах­лоп­ну­лась за ним рез­ко сер­ди­то. Смир­нов скри­вил гу­бы и дер­нул пле­чом.

— Это уж прос­то глу­по так пе­ту­шить­ся, — вслух по­ду­мал он. — Вдво­ем по­си­деть нель­зя. По­ду­ма­ешь — на­дул­ся… и ведь глав­ное — не зна­ет да­же, о чем мы го­во­ри­ли…

За ча­ем Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич, раз­д­ра­жен­но по­каш­ли­вая и по­фыр­ки­вая, ска­зал:

— Пос­лу­шай, Оль­га… Ты во­об­ще ум­ная, ко­неч­но…

— Спа­си­бо, — нас­меш­ли­во пок­ло­ни­лась она.

Сергей Алек­сан­д­ро­вич стро­го обор­вал ее:

— Не па­яс­ни­чай. Иног­да ты де­ла­ешь неп­рос­ти­тель­ные глу­пос­ти. Неп­рос­ти­тель­ные и неп­ри­лич­ные.

— Не пом­ню та­ких, — от­ве­ти­ла она. — Будь добр, го­во­ри кон­к­рет­нее.

— Ну, вот хо­тя бы се­год­ня. Я встре­тил на лес­т­ни­це Смир­но­ва. Он был со­вер­шен­но пун­цо­вым… И ты не луч­ше… Я, ко­неч­но, не вме­ши­ва­юсь в твою лич­ную жизнь…

— По­жа­луй­с­та, на стес­няй­ся, — пре­дуп­ре­ди­тель­но ска­за­ла она.

Ложечка в ее паль­цах опи­сы­ва­ла стре­ми­тель­ные кру­ги. Ча­ин­ки ме­та­лись и па­да­ли в глу­бо­кую во­рон­ку.

— Я не знаю, чем вы здесь за­ни­ма­лись. Ра­ди бо­га, не пой­ми ме­ня дур­но. Для это­го ты все-та­ки слиш­ком ум­на… Но во вся­ком слу­чае… — Он за­мял­ся и по­ше­ве­лил паль­ца­ми, под­би­рая нуж­ное сло­во. Рез­ко трях­нув го­ло­вой, он ска­зал с го­ряч­нос­тью: — Нет, ты ска­жи мне, Оль­га, что ты в нем наш­ла? Без­дар­ность, не­уч, не­оте­сан­ный па­рень!.. И к то­му же, по всем приз­на­кам, не­чист на ру­ку.

— По­дож­ди, — ре­ши­тель­но пе­ре­би­ла Оль­га. — Я ду­маю, что ско­ро ты сам рас­ка­ешь­ся в се­год­няш­нем по­ве­де­нии. Ты не­вы­но­сим се­год­ня; ес­ли бы ты всег­да был та­ким, я бы дав­но уш­ла от те­бя. Ты со­вер­шен­но не­зас­лу­жен­но ос­кор­бил сна­ча­ла ме­ня, по­том Смир­но­ва. Ты гру­бо и бес­це­ре­мон­но вме­шал­ся в мою лич­ную, са­мую что ни на есть лич­ную жизнь!

Она уш­ла, ос­та­вив не­до­пи­тый ста­кан. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич мед­лен­но поб­рел в свою ком­на­ту.

Под ок­ном иг­ра­ла гар­мо­ни­ка. Теп­лое ро­зо­вое не­бо ле­жа­ло на об­луп­лен­ных кры­шах. Маль­чиш­ки, раз­ма­хи­вая шап­ка­ми, го­ня­ли го­лу­бей. Об­лез­шие ко­ты хрип­ло мя­ука­ли в сточ­ных жо­ло­бах.

«А по­че­му я не мо­гу ду­мать по-сво­ему? — вдруг рас­сер­дил­ся Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич, — По­че­му я дол­жен без­ро­пот­но от­дать ему свою мысль, свое де­ло, пре­мию, ор­ден, ес­ли уж на то пош­ло! Да­же при ком­му­низ­ме твор­чес­т­во не бу­дет обез­ли­че­но…»

Обида ме­ша­ла ему ды­шать. На­зой­ли­вые ста­ри­ков­с­кие мыс­ли то­ми­ли его, хо­тя он и сты­дил­ся и гнал их. «Та­ков, брат, веч­ный за­кон, — ду­мал он, ри­суя в блок­но­те кру­ги и спи­ра­ли. — Че­ло­век, в пер­вую оче­редь, особь би­оло­ги­чес­кая, Оль­га — то­же, и как та­ко­вой он ей нуж­нее, чем я. Ну и пусть. Ее де­ло. Она воль­на в сво­их пос­туп­ках, я во­лен то­же и, кля­нусь, пой­ду на все, вплоть до ми­ро­во­го скан­да­ла, но не от­дам ему сво­ей крас­ки!.. С Оль­гой тог­да при­дет­ся пор­вать…»

Он под­чер­к­нул этот мыс­лен­ный итог дву­мя ли­ни­ями, тол­с­той и по­тонь­ше. Ли­нии стран­но выг­ля­де­ли на чис­той, без букв, бу­ма­ге. «Ни­че­го! — по­ду­мал он с на­пус­к­ной удалью, — про­жи­ву и один как-ни­будь».

Он лег на ди­ван и взял с эта­жер­ки кни­гу. Он чи­тал сна­ча­ла со­вер­шен­но ме­ха­ни­чес­ки, прис­лу­ши­ва­ясь к шо­ро­хам в Оль­ги­ной ком­на­те. Он на­де­ял­ся, что она при­дет к не­му, слу­шал — не к две­рям ли нап­рав­ля­ют­ся ее ша­ги. Из гор­дос­ти он прит­во­рил­ся пе­ред са­мим со­бой, что за­нят толь­ко рас­ска­зом.

Это был рас­сказ Лон­до­на о ста­ри­ке, ко­то­ро­го ос­та­ви­ли уми­рать в ле­дя­ной пус­ты­не с нич­тож­ным за­па­сом дров. Ста­рик рас­чет­ли­во, по од­но­му, жжет по­ленья; вок­руг — бе­лое без­мол­вие, по­ленья мед­лен­но убы­ва­ют, бли­зит­ся смерть. «Как на­роч­но», — огор­чен­но по­ду­мал Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич, но отор­вать­ся не мог и с бо­лез­нен­ной вни­ма­тель­нос­тью про­чел до кон­ца су­ро­вый рас­сказ,

Позвонили. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич встре­пе­нул­ся, на­дел туф­ли. Оль­га выш­ла из сво­ей ком­на­ты в пе­ред­нюю и сей­час же вер­ну­лась. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич по­до­шел к ее две­ри и ос­то­рож­но пос­ту­чал,

— Это при­хо­ди­ли ко мне. С пись­мом, — от­ве­ти­ла она.

Он пос­ту­чал еще раз. Она мяг­ко ска­за­ла:

— Не на­до, па­па. Мне не хо­чет­ся ви­деть те­бя.

— Хо­ро­шо, — ко­рот­ко и су­хо от­ве­тил он. — Спа­си­бо за пря­мо­ту.

…Утром Оль­га бы­ла с ним очень при­вет­ли­ва. Он от­ве­чал сер­деч­но, но сдер­жан­но, что­бы по­ка­зать, что он не так лег­ко от­но­сит­ся к раз­мол­в­кам. По­том он ре­шил пой­ти по­гу­лять. Оль­га поп­ро­си­ла его бро­сить в поч­то­вый ящик пись­мо.

Он лю­бил го­род­с­кую вес­ну, вес­ну на кам­нях и ас­фаль­те. Она бы­ла точ­но ри­су­нок пе­ром, сде­лан­ный с боль­шой и пес­т­рой мас­ля­ной кар­ти­ны. Вес­на по­лей и са­дов ка­за­лась ему слиш­ком буй­ной, да­же гру­бо­ва­той.

Он лю­бил блед­ную про­зе­лень ака­ций на баг­ро­вой кир­пич­ной сте­не, хруст дож­дя на же­лез­ных кры­шах, ког­да кап­ли раз­би­ва­ют­ся в пыль; ему нра­вил­ся ро­зо­вый по ве­че­рам от­с­вет ас­фаль­та; он лю­бил за­пах сы­ро­го кир­пи­ча, сол­неч­ный блик на же­лез­ном стол­бе; лю­бил да­же белье, раз­ве­шан­ное в па­ли­сад­ни­ках для про­суш­ки, — ве­тер по­ло­щет мок­рые прос­ты­ни, как тя­же­лые фла­ги.

Просторная чис­тая ули­ца, су­жа­ясь, убе­га­ла к вок­за­лу. Ту­го ба­сил трам­вай; он мчал­ся, зве­ня и по­ка­чи­ва­ясь, рас­сы­пая блед­ные ис­к­ры. Мяг­ко ше­лес­тя ши­на­ми, стла­лись ав­то­мо­би­ли. Ве­тер шур­ша за­во­ра­чи­вал уг­лы афиш.

Сквер был по­лон. Си­рень поб­лес­ки­ва­ла ла­ки­ро­ван­ны­ми лис­ть­ями. Чи­ри­ка­ющие во­робьи дра­лись и пи­ро­ва­ли на вет­ках. На от­да­лен­ных ска­мей­ках си­де­ли па­ры. Ре­бя­тиш­ки иг­ра­ли в пес­ке. Чин­ные нянь­ки во­зи­ли в ко­ля­соч­ках ро­зо­вых мла­ден­цев. Ста­рик в мох­на­том паль­то про­да­вал воз­душ­ные ша­ры. Ми­нут­ный фо­тог­раф уса­жи­вал пе­ред ап­па­ра­том по­жи­лую де­бе­лую жен­щи­ну с бу­ке­том в ру­ках; Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич улыб­нул­ся, пред­с­та­вив се­бе сни­мок.

Почтовый ящик был на­ив­но го­лу­бым. Сло­во «пись­ма» не име­ло мяг­ко­го зна­ка, ко­то­рый за­то был в сло­ве «вы­ни­ма­ют­ся». Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич, гля­дя на де­ру­щих­ся в сто­ро­не маль­чи­шек, про­тя­нул ру­ку с кон­вер­том к поч­то­во­му ящи­ку. Взгля­нул на ад­рес. Оль­га пи­са­ла Смир­но­ву. Нес­коль­ко се­кунд Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич раз­ду­мы­вал, гля­дя на ее круп­ный и чет­кий по­черк. По­том — раз­жал паль­цы. Кон­верт глу­хо уда­рил­ся о же­лез­ное дно.

 

7

    Через два дня, ког­да Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич ле­жал еще в пос­те­ли, Оль­га при­нес­ла ему се­рый ка­зен­ный кон­верт.

    — По­лю­буй­ся, что пи­шет Смир­нов, — тор­жес­т­ву­юще ска­зал Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич. — «Мой са­мос­то­ятель­ный опыт про­ва­лил­ся так же блес­тя­ще, как и все пре­ды­ду­щие. Нет ли те­оре­ти­чес­кой ошиб­ки?»

— Над его сло­ва­ми сто­ит по­ду­мать, — от­ве­ти­ла Оль­га.

Сергей Алек­сан­д­ро­вич, ус­мех­нув­шись, от­ве­тил:

— Ко­неч­но, бы­ла ошиб­ка. Я на­шел ее и ис­п­ра­вил. Но вот смо­жет ли Смир­нов са­мос­то­ятель­но най­ти и ис­п­ра­вить ее… сом­не­ва­юсь… Он уже пы­тал­ся там что-то без ме­ня де­лать, но ни­че­го, по­ви­ди­мо­му, не выш­ло…

Ольга нап­ра­ви­лась к две­рям. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич ос­та­но­вил ее.

— Я се­год­ня же пой­ду в ла­бо­ра­то­рию. Все­го на пять-шесть ча­сов. С зав­т­раш­не­го дня я опять пос­ту­паю в пол­ное твое рас­по­ря­же­ние.

— Ну что ж… Ес­ли нуж­но, иди, — от­ве­ти­ла она.

Одеваясь, Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич нас­вис­ты­вал марш Бу­ден­но­го. Это бы­ва­ло с ним очень ред­ко, в дни ис­к­лю­чи­тель­ных удач и ра­дос­тей.

Осторожно, ста­ра­ясь не скрип­нуть дверью, Оль­га выш­ла на лес­т­ни­цу, где ждал Смир­нов.

— Про­из­ве­ло же­ла­емое дей­с­т­вие. — ска­за­ла Оль­га. — Отец го­рит вос­тор­гом и энер­ги­ей…

— Все это — вто­рос­те­пен­ное, Оль­га Сер­ге­ев­на, — ре­ши­тель­но от­ве­тил Смир­нов. — Мы еще не го­во­ри­ли о глав­ном.

Она нем­но­го поб­лед­не­ла и при­жа­лась к ви­тым же­лез­ным пе­ри­лам. Смир­нов по­до­шел к ней вплот­ную.

— Я не­имо­вер­но счас­т­лив, Оль­га Сер­ге­ев­на. Оля…

Закрыв гла­за, она по­кор­но жда­ла — очень дол­го. Сна­ча­ла — ис­пу­ган­но, по­том — не­до­умен­но. На­ко­нец ре­ши­лась взгля­нуть. Смир­нов, по­вер­нув­шись к ней спи­ной, вни­ма­тель­но чи­тал ка­кое-то объ­яв­ле­ние.

— Вниз, — ус­лы­ша­ла она его шо­пот. — Пос­мот­ри­те вниз.

По лес­т­ни­це под­ни­мал­ся док­тор. Ре­зи­но­вый на­ко­неч­ник его пал­ки, прич­мо­ки­вая, счи­тал сту­пе­ни. Оль­га мет­ну­лась к Смир­но­ву,

— Не обо­ра­чи­вай­тесь. Он — бли­зо­ру­кий, не уз­на­ет. При­хо­ди­те в шесть.

— Я не­на­ви­жу док­то­ра! — ярос­т­но шеп­нул Смир­нов, — Чорт но­сит его по ут­рам!

…Доктор внял моль­бам Сер­гея Алек­сан­д­ро­ви­ча и поз­во­лил один день по­ра­бо­тать.

Вдвоем они по­еха­ли на фаб­ри­ку.

В ла­бо­ра­то­рии Сер­гея Алек­сан­д­ро­ви­ча встре­тил Смир­нов. Рас­ска­зы­вая о хо­де опы­та, он сок­ру­шен­но по­ка­чи­вал го­ло­вой и раз­во­дил ру­ка­ми. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич уте­шил его:

— Не уны­вай­те, Смир­нов. Те­оре­ти­чес­кой ошиб­ки нет, я за это ру­ча­юсь. Вы прос­то нем­но­го зе­ле­ны еще для са­мос­то­ятель­ных ра­бот по­доб­ной слож­нос­ти. Крас­ка бу­дет на­шей, по­верь­те мне.

Сергей Алек­сан­д­ро­вич еще вче­ра ре­шил раз­го­ва­ри­вать со Смир­но­вым, в уго­ду Оль­ге, как мож­но лас­ко­вее. Он бо­ял­ся толь­ко, что неп­ри­язнь по­ме­ша­ет ему быть прос­тым и ис­к­рен­ним.

Сегодня он с удив­ле­ни­ем и ра­дос­тью об­на­ру­жил, что мо­жет без вся­ко­го прит­вор­с­т­ва и на­тяж­ки го­во­рить так же сер­деч­но, как рань­ше. Еще ут­ром, про­чи­тав пись­мо с из­вес­ти­ем о не­уда­че, он прос­тил Смир­но­ву его дур­ные на­ме­ре­ния и те­перь уми­лил­ся соб­с­т­вен­но­му ве­ли­ко­ду­шию.

Смирнов под­го­тав­ли­вал ма­те­ри­алы. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич вни­ма­тель­но сле­дил за его ра­бо­той.

— По­че­му на этой бан­ке нет яр­лы­ка? — стро­го спро­сил Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич. — Вот та­ким об­ра­зом и воз­ни­ка­ют слу­чай­ные не­уда­чи.

— Яр­лык толь­ко что от­к­ле­ил­ся, — от­ве­тил Смир­нов, за­жи­гая спир­тов­ку.

Элементарный про­цесс ки­пя­че­ния не тре­бо­вал кон­т­ро­ля. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич ото­шел к ок­ну.

Май уже про­хо­дил. Де­ревья ро­ня­ли цвет. В са­дах че­рез бе­ло-ро­зо­вую пе­ну цве­те­ния скво­зи­ли чер­ные сучья. За­пах был гу­ще и тя­же­лее.

Пламя лег­ко ши­пе­ло.

— Мож­но на­чи­нать, — ска­зал Смир­нов, Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич на­тя­нул са­ти­но­вые на­ру­кав­ни­ки, взял тер­мо­метр, встрях­нул его и вни­ма­тель­но ос­мот­рел ртуть. На этот раз он хо­тел зас­т­ра­хо­вать се­бя от вся­ких слу­чай­нос­тей.

Поблескивающая стек­лян­ная ар­мия зас­ты­ла, ожи­дая при­ка­за.

Сергей Алек­сан­д­ро­вич спо­кой­но дви­нул ее в сто один­над­ца­тое сра­же­ние.

— Нач­нем, — ска­зал он, опус­тив тер­мо­метр в кол­бу.

 

8

    В по­ло­ви­не шес­то­го Смир­нов ушел, сос­лав­шись на ка­кие-то не­от­лож­ные де­ла. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич ос­тал­ся один.

    Он вел опыт уве­рен­но и спо­кой­но. Тор­жес­т­во по­бе­ды он ощу­тил за­ра­нее и не зал­пом, как это бы­ва­ет при счас­т­ли­вых не­ожи­дан­нос­тях, а пос­те­пен­но. Наб­лю­дая за раз­ви­ти­ем про­цес­са, он ду­мал о близ­ком от­пус­ке, о по­ез­д­ке в Ял­ту, о стран­ном и неп­ри­лич­ном по­ве­де­нии сво­его по­мощ­ни­ка.

Его не­ожи­дан­ный уход уди­вил я оби­дел Сер­гея Алек­сан­д­ро­ви­ча. Мо­жет быть, Смир­но­ву прос­то не­ин­те­ре­сен ре­зуль­тат сов­мес­т­ной по­лу­го­до­вой ра­бо­ты? Это пред­по­ло­же­ние бы­ло яв­но не­ле­пым; Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич без ко­ле­ба­ний от­верг его.

— Ос­та­ет­ся толь­ко од­но объ­яс­не­ние, — вслух по­ду­мал он. — Но… не­уже­ли он в са­мом де­ле так ме­ло­чен и эго­ис­ти­чен?

Сергею Алек­сан­д­ро­ви­чу ка­за­лось, что Смир­нов ушел толь­ко для то­го, что­бы не ви­деть чу­жой по­бе­ды, ко­то­рую пы­тал­ся се­бе прис­во­ить. Эта до­гад­ка и для са­мо­го Сер­гея Алек­сан­д­ро­ви­ча бы­ла очень неп­ри­ят­ной; он с го­тов­нос­тью от­ка­зал­ся бы от нее, ес­ли бы мог объ­яс­нить не­ожи­дан­ный уход Смир­но­ва ка­ки­ми-ни­будь дру­ги­ми при­чи­на­ми.

«Человек есть преж­де все­го особь би­оло­ги­чес­кая, — по­ду­мал он. — В борь­бе за луч­шее су­щес­т­во­ва­ние че­ло­век дей­с­т­ву­ет вне вся­ких мо­раль­ных норм».

Ртуть под­ня­лась к шес­ти­де­ся­ти шес­ти. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич оп­ро­ки­нул мен­зур­ку, Рас­т­вор не из­ме­нил сво­его ру­би­но­во­го то­на. Ка­ра­мель­ная крас­ка из со­вет­с­ких ма­те­ри­алов бы­ла до­бы­та.

— Вот и все, — ска­зал Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич, рас­смат­ри­вая кол­бу на свет.

В ок­на ла­бо­ра­то­рии ли­лась та­кая же проз­рач­ная ру­би­но­вая за­ря. Кол­бы, мен­зур­ки, труб­ки и зме­еви­ки — вся эта стек­лян­ная ар­мия выс­т­ро­илась пе­ред Сер­ге­ем Алек­сан­д­ро­ви­чем, ок­ро­вав­лен­ная, но по­бе­див­шая.

Сергей Алек­сан­д­ро­вич пос­та­вил кол­бу на стол. Рас­т­вор ко­лых­нул­ся тя­же­ло, как жид­кое зо­ло­то, Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич с грус­тью пов­то­рил:

— Вот и все.

Раньше ему ка­за­лось, что этот ко­неч­ный, ко­рон­ный мо­мент бу­дет осо­бен­но тор­жес­т­вен­ным, вол­ну­ющим. Но те­перь, как и всег­да пос­ле окон­ча­ния круп­ной ра­бо­ты, он ис­пы­ты­вал толь­ко чув­с­т­во пол­ной внут­рен­ней пус­то­ты. Он с не­до­уме­ни­ем, да­же со стра­хом, ду­мал о зав­т­раш­нем дне. Крас­ка уже до­бы­та, нет нуж­ны на­чи­нать но­вый опыт; по­это­му и са­мый зав­т­раш­ний день ка­зал­ся ему не­нуж­ным, лиш­ним.

Сергей Алек­сан­д­ро­вич по­мор­щил­ся. Он знал, что это му­чи­тель­ное чув­с­т­во пус­то­ты, не­ус­т­ро­ен­нос­ти, со­жа­ле­ния о бес­по­лез­но про­па­да­ющем вре­ме­ни бу­дет соп­ро­вож­дать его до тех пор, по­ка он не нач­нет но­вой круп­ной ра­бо­ты. А тог­да нач­нут­ся но­вые му­че­ния: сом­не­ния в сво­их си­лах, ошиб­ки, не­уда­чи — и так без кон­ца.

«Вечные мы стра­даль­цы», — вздох­нул Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич и про­шел­ся из уг­ла в угол.

Он хо­дил дол­го. Пол в ла­бо­ра­то­рии был зыб­ким, стек­лян­ная по­су­да раз­ме­рен­но поз­вя­ки­ва­ла. Ча­сы по­ка­зы­ва­ли по­ло­ви­ну вось­мо­го. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич ос­та­но­вил­ся в рас­те­рян­нос­ти: он по­че­му-то не мог по­ки­нуть ла­бо­ра­то­рии. Его то­ми­ло стран­ное чув­с­т­во не­удов­лет­во­рен­нос­ти, — точ­но бы он дол­жен сде­лать что-то очень важ­ное и за­был, что имен­но. Он соз­на­вал, что это чув­с­т­во лож­но, и все-та­ки под­чи­нял­ся ему.

Он об­ра­до­вал­ся, вспом­нив о тет­ра­ди, в ко­то­рую Смир­нов за­но­сил ре­зуль­та­ты пре­ды­ду­щих опы­тов. Он пред­с­та­вил се­бе пос­лед­нюю за­пись — круп­ны­ми бук­ва­ми: за­пись о по­бе­де; это сра­зу из­ба­ви­ло его от му­чи­тель­но­го чув­с­т­ва не­удов­лет­во­рен­нос­ти.

Он по­до­шел к сто­лу Смир­но­ва и от­к­рыл ящик. Тет­радь ле­жа­ла свер­ху. Он взял тет­радь и уви­дел под ней плот­но зат­к­ну­тую мен­зур­ку с ру­би­но­вым проз­рач­ным рас­т­во­ром.

Трясущимися паль­ца­ми Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич встрях­нул мен­зур­ку. Рас­т­вор вско­лых­нул­ся тя­же­ло, как жид­кое зо­ло­то, Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич ос­то­рож­но по­ло­жил мен­зур­ку на стол и от­к­рыл ящик до­от­ка­за. На са­мом дне, под пач­кой филь­т­ро­валь­ной бу­ма­ги, он на­шел кон­верт, над­пи­сан­ный круп­ным по­чер­ком Оль­ги…

…Сергей Алек­сан­д­ро­вич мно­гое уз­нал из это­го пись­ма к Смир­но­ву. Он уз­нал, что Смир­нов до­был крас­ку еще три дня то­му на­зад, ис­п­ра­вив те­оре­ти­чес­кую ошиб­ку. «Поз­д­рав­ляю вас, — пи­са­ла Оль­га, — но дол­ж­на ска­зать, что очень неп­ри­лич­но убе­гать в та­кие мо­мен­ты от де­ву­шек, хо­тя бы и для ис­п­рав­ле­ния те­оре­ти­чес­ких оши­бок… Впро­чем, вы пра­вы, — го­раз­до важ­нее, что­бы нем­цы вмес­то двух со­тен ты­сяч вы­ку­си­ли фи­гу».

И еще Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич уз­нал, что Оль­ге и Смир­но­ву из­вес­т­ны бы­ли все его са­мые за­та­ен­ные мыс­ли. «Ста­рик, ко­неч­но, бес­по­ко­ит­ся. Это и по­нят­но — каж­до­му до­ро­го свое от­к­ры­тие, Это — впол­не за­кон­ное чув­с­т­во, — твор­чес­т­во ни­ког­да не бу­дет обез­ли­че­но. А в том, что он счи­та­ет вас спо­соб­ным прис­во­ить от­к­ры­тие, ста­ри­ка ви­нить нель­зя: он вос­пи­ты­вал­ся в ат­мос­фе­ре бе­ше­ной кон­ку­рен­ции и рва­чес­т­ва. По­то­му он и смот­рит на вас вол­ком. Ему очень труд­но по­нять, что вы ста­ра­етесь толь­ко для то­го, что­бы нем­цы вы­ку­си­ли фи­гу. Не огор­чай­тесь, он по­ми­рит­ся с ва­ми, как толь­ко убе­дит­ся, что вы не на­ме­ре­ны от­ни­мать у не­го честь от­к­ры­тия крас­ки».

Дальше Оль­га пи­са­ла о су­гу­бо лич­ных ве­щах; Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич не счел се­бя в пра­ве чи­тать пись­мо до кон­ца.

Различные чув­с­т­ва вол­но­ва­ли Сер­гея Алек­сан­д­ро­ви­ча, но са­мым тя­же­лым из них был стыд, обык­но­вен­ный, прос­той, че­ло­ве­чес­кий стыд,

Сергей Алек­сан­д­ро­вич уло­жил об­рат­но в ящик и пись­мо, и мен­зур­ку, и тет­радь (в ко­то­рой он так и не сде­лал зак­лю­чи­тель­ной над­пи­си).

Он шел буль­ва­ром. На пес­ке ле­жа­ли влаж­ные те­ни де­ревь­ев. Все ска­мей­ки бы­ли за­ня­ты па­ра­ми. Пря­но пах­ло увя­да­ющей бе­лой ака­ци­ей. Над го­ро­дом чу­гун­но ре­вел не­ви­ди­мый са­мо­лет. Луч про­жек­то­ра вста­вал го­лу­бым дым­ча­тым стол­бом.

У ка­лит­ки Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич ос­та­но­вил­ся. Оль­га и Смир­нов си­де­ли на ни­зень­кой ска­мей­ке, под то­по­ля­ми. Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич ти­хо — поч­ти на цы­поч­ках — про­шел даль­ше, в ду­шис­тую го­лу­бую мглу пе­ре­ул­ка.

Он гу­лял дол­го, да­же ус­тал. Ча­сы по­ка­зы­ва­ли де­вять, ког­да он вер­нул­ся. Оль­га и Смир­нов поп­реж­не­му си­де­ли под то­по­ля­ми. По­ду­мав, Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич опять про­шел ми­мо ка­лит­ки.

Терпенья у не­го хва­ти­ло толь­ко на пол­ча­са. Воз­в­ра­щал­ся он с на­ро­чи­той мед­ли­тель­нос­тью и да­же нем­но­го рас­сер­дил­ся, уви­дев под то­по­ля­ми бе­лую блуз­ку Оль­ги. Он гром­ко каш­ля­нул. В лис­ть­ях си­ре­ни ис­пу­ган­но вспор­х­нул во­ро­бей. Смир­нов и Оль­га не ше­лох­ну­лись.

Сергей Алек­сан­д­ро­вич от­к­ры­вал ка­лит­ку с не­имо­вер­ным ляз­гань­ем и шу­мом. Смир­нов и Оль­га вско­чи­ли. Доб­ро­со­вес­т­но не за­ме­чая их сму­ще­ния, Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич ска­зал:

— Имею при­ят­ные но­вос­ти. Рас­ска­жу за ча­ем.

…Смирнов поз­д­рав­лял его с та­кой го­ряч­нос­тью и ис­к­рен­нос­тью, что Сер­гею Алек­сан­д­ро­ви­чу ста­ло да­же не по се­бе.

— Я счи­таю по­бе­ду на­шей об­щей по­бе­дой, Смир­нов, — ска­зал он, от­ве­чая хит­рос­тью на хит­рость и нас­лаж­да­ясь этим. — Я счи­таю сво­им дол­гом пе­ре­дать вам по­ло­ви­ну всех при­ви­ле­гий.

— Ос­тавь­те, Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич, — серь­ез­но от­ве­тил Смир­нов. — Я не на­ме­рен поль­зо­вать­ся пло­да­ми чу­жих тру­дов… А вот нем­цам вы на­тя­ну­ли здо­ро­вый нос!..

— И вы, — уп­ря­мо от­ве­тил Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич. — Ес­ли не хо­ти­те приз­нать се­бя ав­то­ром на­по­ло­ви­ну, приз­най­те хоть на треть.

Смирнов от­ри­ца­тель­но по­ка­чал го­ло­вой…

…Прощался Сер­гей Алек­сан­д­ро­вич очень сер­деч­но.

— Нес­коль­ко дней то­му на­зад я не­хо­ро­шо вел се­бя по от­но­ше­нию к вам, Смир­нов. Из­ви­ни­те ме­ня. Я умею ус­та­нав­ли­вать ка­чес­т­вен­ные раз­ли­чия хи­ми­чес­ких сос­та­вов, но ус­та­нав­ли­вать ка­чес­т­вен­ные раз­ли­чия по­ко­ле­ний я, ока­зы­ва­ет­ся, не умею… Крас­ка по­лу­че­на на сто один­над­ца­том опы­те, но в этот же день, ска­жу вам по сек­ре­ту, я про­де­лал сто две­над­ца­тый опыт… мо­жет быть, са­мый важ­ный…

 

1936

 

Запись опубликована в рубрике Творчество с метками , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

fifteen + = nineteen