Тимур Зульфикаров. Возвращение Ходжи Насреддина.

…Познал я все сокровенное и явное, ибо научила меня
Премудрость, художница всего.
Она есть дух разумный, святый, единородный, многочастный,
тонкий, удобоподвижный, светлый, чистый, ясный, 
невредительный, влаголюбивый, скорый, неудержимый,
благодетельный, человеколюбивый, твердый, непоколебимый, 
спокойный, беспечальный, всевидящий и проникающий все 
умные, чистые, тончайшие духи…

                                                                                                        Премудрость Соломона

КОЛЫБЕЛЬ

Царь Сулаймон, Ты говоришь: Я предпочел Премудрость скипетрам и престолам и богатство почитал за ничто в сравнении с Нею.
Драгоценного камня я не сравнил с Нею, потому что перед Нею все золото — ничтожный песок, а серебро — грязь в сравнении с Нею.
Я полюбил Ее больше здоровья и красоты…
Мудрость знает давнопрошедшее и угадывает будущее…

…Да, царь!.. Дальный! Пленный!.. Нетленный!..
Ты давно ушел изник исчах изветрился как гора в пустыне Гоби, но Ты жив, потому что живо сокровенное напоенное слово Твое.
Слово мудрости…
И Ты единственный царь, которому внимает тихая душа моя на вечернем вечном февральском туманном сонном берегу родной реки моей Сиемы! Да!..

…Я, Ходжа Насреддин, говорю: в двадцать лет Бог (кто Ты, Господь? Авраам?.. Будда?.. Иисус Христос?.. Мухаммад?..— но Ты) поселяет в человеке любовь к женщине…
И я не знал ее…
В тридцать лет — любовь к вину, в сорок — страсть к путешествиям.
(А эту знал я в избытке!..)
В пятьдесят лет — любовь к мудрости… Да!..
Мне шестьдесят лет.
И где мудрость моя?..

…Только родная река Сиема в тумане вялая февральская дремотная забвенная течет грядет доносится…
Живет река… И пена ее быстра мутна молода?
Почему река мутна?..
Только что растаяли молодые мутные смутные снега?..
Почему змея мудра?..
Потому что она всем телом льнет лепится тянется к земле. Струится по земле.
Как вода? Как река?..
Да?..

…Я всю жизнь льнул к земле, к траве, к камням, к деревьям…
К людям земли… К дехканам, к землистым их щедрым рукам, к свежим их полевым травяным зеленым родниковым душам…

…Царь, Ты говоришь: Премудрость не войдет в лукавую душу!..

И я узнал это…
Я устал утомился от лукавых подвижных текучих человеков, а таких много ныне, как птиц-майна, уничтожающих посевы полей… Да!..
Но я шел среди народа моего, я спал на нагой земле моей, положив веселую хмельную дорожную пыльную голову свою на нищий рыхлый живот осла моего…

Хаким ибн Сина, Авиценна, великий целитель, врачеватель, отчего так бурлит, свербит, томит, поет пустой живот?..
Эту загадку так и не решил я в долгие ночи мои под бездонными звездами, о которых так много знал мавлоно Омар Хайям, но так и не сказал нам ни слова…
Ушел, оставив нам безответные светила…

…А река Сиема шумит, перебирая передвигая донные глухие тяжкие слепые валуны камни…
А отчего шумит бурчит клокочет ярится пустой живот?..
Что передвигает, перебирает?.. А?..
И ни один мудрец не ответил на низкий сей вопрос…
И только древний китаец Кун Цзы говорит: и голова истинного мудреца пуста, как и живот его…
Да…

Но я видел многих, головы которых мечутся и мыслят только для того, чтобы сладострастно наполнить живот.
И такие животные слепые головы святы в земле нашей, в Мавераннахре, в Державе блаженного нашего Амира Тимура, Повелителя Вселенной, Сахиб-уль-Кырама!..
И такие головы не сечет праведный меч его!..
И я шел, жил, надеялся средь таких голов!..

…О Боже! и что средь таких голов участь моя?..
Нет иных!..
О Боже!.. Тошно!..

…Пророк Иса Пророк Иисус — Ты жил во времена Одного Иуды — и ушел к Богу…
Я живу во Времена Двенадцати Иуд!..
Все предают!.. Всё предают!..
А я живу…

Но!..
Есть и иные в народе моем!..
И незримые неслышимые глухие мудрецы источают, изливают мудрость, как темные ледники источают пенные молодые вечно прозрачные реки…
Да?..
Но!..

…О земля моя! о народ мой!..
Что затаились мудрецы твои?..
В каких кибитках? у каких деревьев? при каких дорогах?
И мудрость стала тайной в народе моем?..
Сказано: Мудрец живет согласно потоку жизни, а глупец насилует жизнь, подгоняет ее под свои страсти… ломает жизнь…
Так?..
И потому таятся хранятся и безмолвствуют мудрецы твои, слепая родина моя?..
И потому ледники тайно порождают извергают благодатные вольные реки твои?..

…Но я шел, но я не таился, но я прижимался припадал малым телом своим к необъятному телу народа своего, как змея прижимается льнет лепится к земле…

Но где мудрость моя?.. Где?..
Мудрость, где заводь благодатная блаженная лазурная твоя?..
Где брег твой вечнозеленый?..
И вот!..
Горько!..

И вот горькое полынное забытое тело мое стало как истертый от рук многих дряхлый древний дирхем…
И вот тело мое согбенное, как Большой Минарет багдадской Мечети Халифов Джамиа-аль Хуляфа…
И вот оно покосилось пошатнулось и вот оно обветшало, как дувалы магрибских кладбищ-мазаров…
И вот оно мое! и оно было уповало! и наливалось младое! и созревало, как бухарское густое медовое яблоко! и пало терпкое подбитое!..
И пало…
И вьется червь победный необъятный…
Тело старое… Чужое! чужое! чужое! чужое! чужое… Малое… Растраченное…
Бросить его в реку?..

…Сказано мудрецом перед смертью: нагим я хочу слиться с Богом!..
Рубаха тела тонка (не сладка уж!) как шелк иль волос… Надо снять ее…

…Снять?.. Бросить в реку рубаху тела?..

…Река река моя Сиема, ты ль у ног моих босых течешь льнешь?..
Хладная река моя!.. Ледовая ледниковая моя!..
И твои форели бредут стоят у ног моих льются лепетные… ластятся сосут мне пальцы тленные…

…И поплывет рубаха тела?..

И там текла река в которой я лежал в которой протекал
в которой плыл витал стенал роптал молился
И там текла река в которой я лиился я томился жил дышал
захлебывался хрусталями вился вился мла’дый младый длился
И там текла река которая лелеяла
И там текла река которая которая которая была была текучей
дальней давней колыбелью волн моленных материнских
лестных ленных ленных волн влюбленных
Которая была текучей колыбелью
Которая была текучей колыбелью в осиянных во песчаных
в давних давних млечных млечных милых милых бре’гах бре’гах бре’гах
И омывала овевала волнами забвенными протекшими мое мое мое уж
уходящее уж утекающее тело тело тело обмелевшее уже сомлевшее
уже сомлевшее уже ушедшее ушедшее ушедшее
Утекшее

…Река река ты помнишь ты хранишь мои босые ноги детские?..
Твои запруды заводи ночные помнят дальнее мое крутое тело?..
Ты помнишь — я плыву в ночных волнах млечных лунных ленных?..
Ты помнишь?..

Я был был был ночной агатовый каракулевый агнец твой река река моя матерь…
Ведь живой родной единственной матери не было у меня…
Ведь я был найденыш сирота…
И ты была моя матерь, река река моя Сиема незабвенная непротекшая!..
И святы камни валуны твои теплые скользкие груди матери несужденные целебные!..
И блаженны!..

…И поплывет рубаха тела?..

…Нет!..
Я вернулся, матерь! мать нетленная!
И я снимаю разбитые кривые измятые чароги — сапоги свои и босые ноги опускаю в волны по колени…
Я чую форелей и сосут сосут ступни мои приречные уступчивые зыбучие пески пески пески…
И сосут берут родимые форели!..
И блаженны родины реки родимые форели!..

В ту нощь звезда была чиста моя бухарская родимая
В ту нощь река была светла моя миндальная волнистая
В ту нощь звезда была чиста
Но ты кафир! беглец! неверный!
В ту нощь звезда была чиста
Ты мул двоякий обделенный
И гроб твой будет кочевать среди слепых и необрезанных
И гроб твой будет кочевать словно верблюд в безлунных землях
И гроб твой будет кочевать и там тебе не будет берега
И там в аллаховых песках не будет ни куста ни берега
И гроб твой будет кочевать
И будет занданийский саван пески летучие впускать
И будут сечь мне тело мертвое
И тут тебе гнезда не знать и там тебе не ведать берега
И гроб твой будет кочевать…

Но Господи ведь я вернулся
И у миндального куста
И разрыдался и разулся…

В ту нощь звезда была чиста
Но у мечети незабвенной
Кричал «Алла» босой мулла
И ел святую талу землю…

…Да!..
И я ем святую родную землю!.. Ем февральский небогатый неверный талый снег!..
И пью твою свежую новорожденную воду тихих тайных ледников, река Сиема моя!..
И пью мудрость тайных мудрецов, талая родина моя…

Я пил из многих рек земли — из Джайхуна и Евфрата, из Нила и Янцзы,— и нигде нет такой сладкой блаженной доброй доброй молодой живой воды! Да!..

…Я был, я брал у многих мудрецов земли, но душа моя утихла только на берегу родины моей…
И стало ей вольно и легко, как босым ногам моим погруженным…
Босая душа моя витает, отойдя от тела над рекой!..
Я только теперь учуял услыхал узнал ее, как ночную тайную бесшумную птицу, как степного полевого травяного вешнего кроткого голубя-вяхиря…

…И поплывет рубаха тела?..

И плывет…

Шейх Саади, Ты речешь: после пятидесяти лет смешно говорить о родине.
Родина там, где тебя любят и чтут…
Нет, шейх!..

…Лишь ты сладка, вода родины реки моей!..
Я сорок лет не пил тебя, и гортань моя тосковала по тебе и стала как солончак даштикипчакской степи, и стала пустынна и горяча, как пески Сундукли…
А была гортань молодая свежая ярая алая, как аральский, как куняургенчский поздний арбуз…
А стала как пески Сундукли…

…Я лежал на песках Сундукли
Шел верблюд на песках Сундукли.
И скорпионы скарабеи в барханах мужая росли на песках Сундукли
Так чисто умирать на песках Сундукли
Приходите чистые сыны усыпать на песках Сундукли…

…Но я не уснул там…
Я вернулся, Сиема, родина, текучая колыбель моя…
И кривые мои пыльные глухие ноги стоят живут плывут в воде твоей, пахнущей талым талым снегом…
И ледовая чуткая вода ласкает ноги мои оглохшие…
И щекочет топит томит старые пальцы мои, похожие на морщинистые головы гиссарских степных кладбищенских черепах…
Да! Да!.. Весь я дышу, живу, томлюсь!.. Да, Аллах!..
Да! Я вернулся домой…

И там за рекой вдали во тьме февральских сырых талых нагих глухих таящихся урюковых гранатовых грушевых садов лежит спит родной мой кишлак Ходжа-Ильгар…
Там тихо… Сонно, там даже собаки не лают…
Кишлак спит убито смутно за дувалами слепыми тайными…
За талыми родимыми дувалами…

…Ты встречаешь меня в лае псов своих, родина моя!.. Хоть лаем, но встречаешь?.. Пусть лаем!..

Но там тьма тишина… И молчат вешние студеные серые псы мои…
И только талые деревья бродят в заречном тумане тумане тумане…
Иль они мне машут серыми тяжкими ветвями?..
Иль манят из туманов?..

…Я сорок лет там не был…
Никто там меня не узнает…
Никому я там не нужен…
Запоздалый…

…Но запах реки!..
Но запах сырых напоенных заждавшихся деревьев чудящих ворожащих в туманах!..
Но запах где-то забытых дотлевающих кизяков!..
Но запах талого изникающего тонкого снега!..
Но запах родины!..
Но запах гнезда люльки колыбели!..
Но запах льется течет бьется мне в ноздри, в душу, в глаза!.. Да!..

И я срываю свежую ломкую ветку приречного кроткого тополя — туранги… И я кладу ее на язык…
Ветка влажная снежная сырая. Горькая. Мяклая. Тает она…
Я жую ветку. Она уже вешняя. Текучая. Живая. Сладкая она…
Тогда плачут глаза мои…
Я сорок лет не плакал…
С того дня, как ушел, убежал из родного кишлака Ходжа-Ильгара на Великий Шелковый Путь…
Я сорок лет смеялся и смешил, тешил людей в мертвой глухой сонной военной стране — державе Амира Тимура…

…И где мудрость моя?..
Где вечнозеленый берег ее?..
Где заводь ее тайная, сокровенная?..

…А лицо мое от смеха стало морщинистым и желчным…
Говорят, что богатые люди и властители не любят, когда над ними смеются.
А бедняки любят?.. Нет…
Никто не любит…
Это печальный дар — смешить людей, смеяться над ними…
И потому иссохли лицо и душа моя… Да…

О Боже, зачем мне дар этот? судьба масхарабоза? шута? горб горбуна?..
Я проклинаю вольный веселый беспечный, хмельной язык свой…
От него пусто во рту моем, в душе моей…
Зачем он в земле нашей?.. Как шут на похоронах, на поминках?..

И вот я плачу…
Как сладко плакать!..
Пророк Иса, Ты истинно сказал: Блаженны плачущие, ибо утешатся!.. Да!..
Я утешился поздними ночными слезами от встречи с тихой талой сонной родиной моей…

…И плывет рубаха тела…

И…

ИВА

И…

…Старый Ходжа Насреддин сидит на жемчужном приречном ладном валуне, опустив худые голые ноги в ледяную реку…
Река течет… Ноги текут…
Он плачет… Он счастлив… Он вернулся домой….
В родной кишлак Ходжа-Ильгар. Через сорок лет…
Не поздно ль?..
Нет…

…О родина, прими меня, во тьме дорогу потерявшего
Прими — и в вешних волнах дай всем телом высохшим расплакаться!..

Да! да! да!.. Прими!..

…И там на берегу стояла одинокая ива…
И она ранняя беспечно беспечально распустилась и покрылась зелеными рьяными плакучими молодыми талыми листьями…
И она стояла вся зеленая и вся была в мокром сонном тяжком мертвом слепом снегу… Неубитая неуморенная непомерзшая…
Невзятая стояла листьями мокрыми вешними невинными ликовала…
И вся она стояла ранняя в снегу невинная расцветшая до времени своего…
И Ходжа Насреддин увидел ее и подумал, что он как ива эта ранняя расцветшая невинно средь мертвой снежной убитой державы Амира Тимура…
И улыбнулся, и подумал, что он как ива ранняя расцветшая невинная неубиенная в снегу Державы Тирана в снегах необъятных Мавераннахра и Турана…

Иль вся Держава — не Стрела летящая разящая?..
Иль весь народ — не лучник чагатай в собачьем волчьем малахае стрелу погибельно спускающий?..

…Ты не воин?..
Не чабан, овец для воинов пасущий растящий?..
Не дехканин, под копытами коней военных гневных урожай для воинов сберегающий сбирающий?..
Ай!..

…Ты певец? Ты шут? Мудрец?.. Ха-ха!..
Ты муха с изумрудною спиною ломкой обреченной исчезающей?..
Да!.. Ты муха в державе Джахангира Тирана Амира Тимура в Державе убивающей?
Но!..

…Но таяло!.. Но таял снег!.. Но ива таяла!..
Но с ветвей зеленых неповинных капало сбегало слетало тяжкое спадало!..
Но таяло!..

И Ходжа Насреддин улыбался!..

…Я плачу, я смеюсь на берегу твоем, малая моя родина, моя гахвара зыбка люлька, моя колыбель, мой исток незамутненный, моя река Сиема, мой кишлак чахлый сирый, мое гнездо полузабытое полуразмытое поки¬нутое некогда навек Ходжа-Ильгар!..

…И я думаю об огромной стране Мавераннахре Амира Тимура, по которой бродит одинокий человек — и он возвращается в кишлак своих отцов, на берег древних дремлющих чинар родных исконных живых могил…

…Родина там, где тебя любят?..

Кто любил меня в стране моей?..
Кто обласкал и принял меня, как мать долгожданного странствующего сына?..
Кто отворил дверь в ночи и принял и напоил вином чужбины?..

Только зверь рыщет по земле в поисках тучной добычи…
Человек мечется бродит по земле в поисках любви…
И ее всегда не хватает, как воды в пустыне…

И все караваны земли грядут бредут томятся в поисках любви…
И человек ищет человека!..
И человек ищет человеков!..
И человек ищет человечество!..
И любовь, как и ненависть, бежит перекидывается перебрасывается переливается от человека к человеку, от народа к народу, как пламя в сухих камышах в азовских тугаях!..

Да!.. И я искал!..
И я избил ноги!
Вот они покоятся отходят веселые в ледяной родной реке! Да!..
И я избил душу!..
Вот она летит над рекой в родной кишлак заснеженный туманный как ночная чудящая шалая бесшумная птица во гнездо утраченное!..
И что?..
И где мудрость моя?.. Где брег ее вечнозеленый?..

…Я сорок лет искал людей, я сорок лет искал ждал жаждал алкал их любви, я сорок лет отдавал людям свою любовь, свою жизнь, свою душу.
Я сорок лет отдавал плоды жизни моей, как придорожная дикая бездомная сиротская щедрая открытая безвинная алыча отдает золотые острые духмяные плоды прохожим людям, птицам, зверям…
Я сорок лет тратил, отдавал, ронял дарил терял.
И что?..
Где мудрость моя?.. Где нетленный след мой?..
Иль он лишь пена жемчужная беглая летучая скорая умирающая увядающая тающая в волнах?..
Иль?..

Только старые кривые пыльные тяжкие печальные растраченные ноги мои плывут текут тоскуют в ледяной одинокой февральской дремотной реке… Да?..
И крутая нежная чуткая лепетная ханская форель льнет к ногам моим, ласкает щекочет, как верная собака влажным добрым тихим носом…
Это не форель, это волна…
Родная дальняя моя, она узнала меня… уткнулась в мои ноги…
Узнала!.. Да!..
Я сорок лет с тобою не был!..

Я сорок лет смеялся и веселил людей на всех великих дорогах, где никогда не опускается не усмиряется не утихает пыль от прохожих карава¬нов, на всех заблудших тайных тропах, во всех кибитках, чайханах и караван-сараях неуютной тайной темной кровавой родины моей!..
Я тешил утешал я возвышал я поднимал людей, я был везде…
И только Смерть опережала меня, ибо Она Хозяйка и Повелительница в стране моей!..
И я отпугивал ее, как ночную кладбищенскую чубарую крапчатую гиену, но она была рядом на всех путях родины моей.
И ждала!..
Смерть!.. Барс! Гиена!..
Скоро! Встреча скоро!..
И!..

Амир Тимур, ты скачешь на коне?..
Амир Тимур, ты скачешь на карабаирском долгом атласном шелковом переливчатом заливистом тугом собачьем коне с жемчужной сеткой на пенной волчьей морде?..
Амир Тимур, ты скачешь на военном необъятном неоглядном коне?..
А эти кони карабаиры едят вяленое монгольское мясо!..
А эти кони едят мясо!..
А эти кони грызут волка…
И скачут долго!.. Эти военные кони!..
Нет, Амир! Нет, Тимур! Ты скачешь кличешь кычешь на гиене!.. на Смерти!..
Ты скачешь на гиене! да!..
Айя!..

…Глядите — Тиран Джахангир Повелитель мира скачет на низкой землистой тусклой ночной кладбищенской чубарой крапчатой пахучей падучей гнилой зыбкой тленной Гиене!..
Да!.. И твоя добыча! твоя палая сладкая добыча! твой мертвый урожай — лежат твои трупы…
Айя!.. Да!..
Глядите — Тираны всегда скачут на Гиенах!.. Да!.. Ха-ха!..

…Но так велика их добыча…
Но так велика их добыча… Айя!..

Амир — ты не Повелитель народов и стран!..
Ты — раб Смерти. Ты — раб Гиены!
И ты скорая добыча ее!.. Скорая… Податливая!..

…Но я не боялся Гиены, я гнал ее смехом и забывался и отдалялся.
И люди забывали о ней, когда смеялись со мной…
Гиена!.. Смерть!.. Чух! Кыш! Пошла!.. Иди к своему Повелителю, иди к своему Рабу, иди к свое¬му Амиру!.. Пошла!..

И она отбегала, отходила отступала в ночь в нощь…
А теперь она таится там и ползет как опоздалая квелая поздняя змея гюрза в снежных туманных кустах приречной туранги… Айя!..

…Пошла! Уйди, гиена… Уйди, смерть…
Еще не пришло твое время, хотя Времена Гиены Времена Смерти Времена Двенадцати Иуд пришли на землю мою пришли на страну мою! на народ мой пригнетенный повырубленный… потоптанный…
А я? А я смеялся? А я сверкал молодыми веселыми телячьими лучистыми снежными зубами?..
И где?.. О Боже!.. В какой стране? в какой земле? в каком народе гиблом палом?..
Где я смеялся?.. Где я смеялся? шут скоморох скомрах, масхарабоз на похоронах?.. Да?..
О Боже, где я смеялся?..
О Боже!.. Только теперь мне стало страшно!..
Я смеялся на кладбищах! на мазарах! на могильных низких безымянных холмиках!..

…Шейх Хайям, Ты говоришь:
Гляди, коль ты не слеп: могилы пред тобой!
Соблазнов полон мир, объятый суетой!
Во ртах у муравьев текут дробятся лики
Красавиц и царей, забытых под землей!..

…А я не знал! А я слепой был!
Веселый, как каракулевый новорожденный слизистый от чрева матери-овцы мокрый молочный турткульский барашек, радостно идущий под нож локайца пастуха в день, когда цветут горные кудрявые сизые родниковые фисташки…

Смех — это молоко…
Мудрость — это мясо…
Корова много раз дает молоко, но только однажды — мясо…

Пора мудрости — пора редкая, пора тяжкая.
Пора последняя.
И вот она пришла…

…Но где мудрость моя?.. Где брег ее вечнозеленый?.. Где заводь ее лазурная тихокаменная тихопесчаная врачующая?..

…И поплывет рубаха тела…

…И у ног держатся ластятся форели…

…И ива неповинно расцвела взошла средь снега…

…И я смеялся средь кровавой средь Империи Гиены!.. Да!..

КОНИ

…Да! да! да! да! Ха-ха!.. Я смеялся я смеюсь среди Империи Гиены!..
Да, Амир Тимур! смеюсь и под копытами твоих коней военных пенных!..

…А ты скачешь на Трех Конях!..
На Коне Войны!.. Весь народ — рать обреченная!..
На Коне Страха!.. Весь народ — пугливый суслик-тарбаган в норе дрожащий немо!..
На Коне Нищеты!.. Весь народ — как нищий странник-дервиш с нищею сумой-кашкюлем переметным…
Куда идет бредет?
И кто подаст? кто обласкает? обогреет?
Да! да!.. Шайдилла!.. Помоги Господь!..
Айя!.. Помилуй!..

Эй! да что за тишь! за тьма! за кладбище вселенское!..
И только Три Коня влекут слепую сонную кровавую скрипучую загробную Арбу Имперью Мавераннахр…
И Три Коня влекут Арбу Империю…
Три Коня влекут проклятую Арбу Империю…
И под дремучими тягучими тяжелыми колесами дробятся и крошатся никнут утихают покорливые выи шеи!.. Да!..
Крошатся выи шеи!..
Но!.. Доколе?.. Боже?..

Но!.. Когда споткнутся кони!..
Но!.. Когда издохнут кони!..
Но!.. Когда повалятся порушатся колеса!..
Да! Скоро ль? скоро ль? скоро ль? скоро ль?..
Да! Скоро! скоро скоро скоро скоро!..
Да! я знаю! да! я был под конями и под колесами! и под повозкой! и я знаю! и я видел!
Скоро!..

И я смеялся и я смеялся под смертельными конями аргамаками под колесами
Я смеялся и кричал: скоро скоро скоро! Скоро издохнут кони!..
Скоро покатятся вольные разбитые колеса!..
Скоро расхитят разберут потомки воры сыны внуки погребальную посмертную Арбу Мавераннахр Повозку!..
И я вижу — истомились истекли последней гонной пеною слюною судорожной кони комони! иссохлись истратились искривились исказились трухлявые колеса! и изгнила смертная плетеная рабов народов воинов покорливых Арба Мавераннахр Повозка!..
И я был под конями — их копыта разбитые рваные!
И я смеялся! И я кричал: эй, человеки! Да Арба-то гнилая!

Да!..
Амир! Тимур! Возница Арбы!
И ты уже ветх и дряхл и ногой хромою и рукой беспалой саксаульной высохшею правишь…
И криво правишь!.. И Арба летит косая!
И летит Арба беспутная кровавая слепая на кладбище на мазар! и там стоит ворожит Азраил Ангел Смерти!..
И там Арба станет!.. И там падет и там развалится и усмирится претворится в землю в червя во тлен канет!..

Но!..
Но пыль!.. Но тьма!.. Но кровь!..
Но раздавленный народ! Но убитая сиротская земля!.. моя…
Вот след Арбы!.. Сакма ее!..
И она свежа и она длится и она дышит сакма-рана!..

…И что я ноги нагие в воду ледяную опускаю?..
Мало!.. Душа-то мается! не остывает! не кончается!..
И все скачут скачут скачут Три Коня и влекут влекут влекут слепую сонную Арбу-Имперью Погребальную!..
Да, скачут!..
И давят!.. И крушат!.. крошат!.. И пригнетают!..

…Раб! Человек!.. Чего боишься колес Арбы рассохшейся? колес на лету на бегу сорвавшихся?..
Раб! Друг!.. Далекий!.. Смутный!.. Не бойся!..
Скоро Арба усохнет, станет!.. Скоро развалится…
Скоро кони брюхом в пыль текучую падучую дремучую пахучую победную полягут да не встанут…
Друг! Поверь!..
Я был там… под конями… под колесами… я видел… я выжил… я знаю…

Но!.. Три Коня все скачут, а я уже старый. Уже! уже старый!..
Но!.. Они полягут!.. Они повянут!..
Но я старый! но Боже! чтоб они не обскакали! чтоб они меня не обскакали!..
Нет!.. Амир Тимур, не опередишь ты меня, не обскачешь!..
Но!.. Три Коня скачут!.. Дышат! Пылят! Тратятся!..

…Аллах! Где же истина?.. Где правда?..
И Зло летит на Трех Конях, на лютых! пенных! на кромешных!..
А Добро тащится на осле моем покорном бедном дряхлом древнем медленном?.. Да?..

Аллах!.. Но что я?.. Иль Твой замысел неверный?..
И ледовая вода заходит забирает за мои разбитые колени…

…И поплывет рубаха тела…

…И где мудрость моя?.. И где брег ее вечнозеленый?..

Но! но! но!.. Я вижу!..
Уже! уже изнемогают изникают оседают кони кони кони возметенные!..
Уже слагают в пыль высокие дрожащие летящие атласные колени!..
Уже глаза их налитые смертные как рубиновые жгучие горючие афганские перцы!..
Уже пена вялая тучная вислая обильная падучая краснеет! уже краснеет!..
И были кони угончивые уносчивые, а стали утомчивые!.. А были кони бессмертные, а стали кони тленные!..
Да!..

И осел мой тихий бедный медленный идет…
И нагоняет. Приближается. Жалеет…
Да!.. Жалеет…

…И кто упавший лежит в пыли?.. Властитель джахангир Вселенной? Меч Народов?..
Амир Тимур, ты лежишь в пыли победоносной? только пылью побежденный, уморенный?..
И рядом тихо верно издыхают твои карабаиры ахалтекинские аргамаки кони?..
И сонно!.. Тленно!.. Мертво!.. Тошно!..
И пахнет пыльной теплой многой кровью сырой сонной кровью кровью!..
Тимур Хромец державный, ты шепчешь, ты зовешь повелеваешь из пыли: хромой владыка!.. Хромые кони!.. Хромые народы!..
Ангел Азраил загробный! забирай меня! быстрее!.. Я повелеваю!.. Забирай быстрее! Ты-то хоть не хромой?..

…Держава Тимура пылала… Пылила Тимура нога в каракумских оазисах.
Владыка пришел на осиное всадников кладбище — осиное древо
его обласкало опасливо.
И влез на минарет Хромец и зло в пустыню скалился.
И перстом повелительным кликнул загробного Ангела…

Да!..

Но!.. Тиран лежит в пыли и некому его поднять…
И даже Ангел могил Ангел Ада Азраил учуяв Джахангира убоялся!.. Да… Убоялся!..
Вот он Азраил остановился в стороне и не подходит к упавшему Тирану и медлит и ждет, когда Смерть Амира спеленает скрутит в пыльный кокон — саван долгожданный!..
Айя!..

И вот глядите — Тиран поверженный лежит в пыли и Азраил медлит убоявшись!..
И медлит хоронясь за ивой неповинной снежной талой распустившейся и медлит Азраил чернобородый ярый восседая на многовласом дремучем памирском яке-кутасе Зверояке неоглядном! Темном угольном агатовом!..
И медлит Ангел Ада Азраил упавшего Тирана убоявшись!..

Тогда!..
Тогда Ходжа Насреддин сходит с нищего низкого дремотного осла и Владыку поднимает…
Тогда Мудрец Хромца поверженного из пыли праха тлена дорожного слепого поднимает…
Тогда Мудрец поднимает Тирана…

…И кони палые Имперьи шеи выи змеиные умирающие недужно хворо гибельно напоследок выгибают ищут тщатся да роняют упускают навек навек в пыль чреватую родящую!..
Да очи коньи перцы рубиновые жгучие афганские навек вытекают из глазниц да текут да останавливаются…
Да Арба Имперья палая уже! уже! уже объята короедами жуками тлею паутиной да червями!.. Да! да! да!..
Уже объята замогильными червями!..
Шайдилла!.. Уран!.. Уйди!..

..Ай!.. Да что за бред! за тьма!..
Я Ходжа Насреддин!.. Я? Я? Я влеку Тирана? Я спасаю утлого Хромца? Ай!.. Шайдилла! Все бред!.. Все тьма!..

…Все кони пенные смертно голо хищно гневно блудно скачут скачут!.. Распаляясь! Распадаясь!..
Все Хромец своей хромой Арбой-Державой правит!..
Айя!..

…А я только ноги только старые свои глухие ледяные ноги из реки родной родимой из реки ледовой вынимаю выбираю…

Но!..

ВИДЕНЬЯ

Но!..
Но бред все тянется!.
Все я тащу влеку спасаю утлого Хромца Тирана!..
И хохочу смеюсь вослед колесам Арбы распавшимся вслепую во тьму летящим!

Иль вся Жизнь — лишь поединок смертный вечный мудрости и злодейства?..
И лишь двое на Дороге Человеков вечной — Владыка Зла и Мудрец Добра?..
Палач и Жертва — близнецы слепые двуединые обреченные заклятые усталые?..
И один тащит другого?..
И один убивает угнетает уморяет…
И другой спасает возвышает поднимает из праха…
И лишь двое бредут грядут обнявшись по Дороге Веков по Дороге Народов аллаховых?..
По дороге черепов могил народов безвестных безымянных?..
А?..

…Тимур, ты родился от нойона Тарагая-барласа и матери Текины-хатун…
Ты родился с кровавым сгустком, зажатым в правой ладони!..
Да, слепой! Да, невинный, как расцветшая ива в снегу!
Ты родился с кровавым сгустком в руке в кулачке свежем новорожденном.
И ты льешь даешь любишь кровь текучую чужую довременную…
И выпус¬каешь кровь из сосудов аллаховых человеков, как овец заждавшихся из загона…
И ты пастух отар стад народов зарезанных…
И стада твои (Айя!.. да что ж это, Господь мой?) многие щедрые тучные палые…
И они загробные усопшие и они не разбредаются…
И пришли Времена, когда пасомые лежат, потому что они убиенные… И не разбредаются…
И пастух уж спит, и спит уж нож его усталый необъятный…

…Тимур, ты знаешь — меня нашли на амударьинском травянистом островке Аранджа-бобо близ Великого Шелкового Пути…
Кто-то уронил родил любил кормил забыл меня на островке…
А в руке моей — ай далекой ай розовой ай свежей ай сиротской ай миндальной ай влюбленной — был зажат запрятан хрупкий лепесток дикой приречной алычи…

Как он попал в новорожденную скользкую еще от сукровицы материнской руку мою?..

…Эй, родные мои матерь и отец…
Веселые! Хмельные! Бражные! Слепые!.. Святые!.. Вешние!.. Напоенные!..
Избыточные, как пчелы сборщицы в исфаринских самаркандских гератских урюковых тесных медовых садах садах садах!..
Эй!.. Матерь!.. Отец!..
Оя!.. Дада!..
Я так и не сказал вам этих слов…
А теперь говорю кричу и сладко мне!..

…Оя! оя! оя!.. Матерь! матерь! матерь!.. мама! маааааа!..
…Дада! дада! дада!.. Ата!.. Ата!.. Отец! отец! отец!.. аааа!
Ай!..

…Мне шестьдесят лет, и я кричу во тьму талую! в реку ледовую ледяную туманную! в родной кишлак мой Ходжа-Ильгар заречный талый таящийся!..
И я кричу кричу талым счастливым оленьим птичьим вешним голосом:

…Оя!.. Матерь моя!..
…Ата!.. Отец мой!..
Где вы, молодые хмельные полноводные мои?.. Где следы ваши?..
Оя! Ата!.. Спасибо за лепесток алычи подаренный оставленный!..
И все¬-то не увял он, все не увядает, все не увядает…

Но!.. Дальное… Уже… Все дальное… все дальное…
Все!.. дальное!..
А!..

…Амир, Ты родился с кровью в руке, как Хакан Чингис…
И потому ищешь творишь кровь, чтобы вспомнить благодатные дальние охраняющие глухие недра матери своей, потаенную крепость чрева утробы ее…
И потому ищешь проливаешь кровь… Чтобы вспомнить…
Амир, я родился с алычовым жемчужным хрупким летучим лепестком в руке…
И потому я всегда дрожу и маюсь, когда вижу алычу приречную цветущую заблудшую придорожную…
И потому я всегда дрожу, когда вижу алычу придорожную цветущую безвинную…
И цветы лепестки тихие ее как влажные свежие жемчуга растущие…
Как влажные завитки белых каракулевых новорожденных гиссарских барашков-агнцев…
Да!.. Я всегда маюсь, томлюсь, вспоминаю, когда вижу алычу придорожную приречную цветущую живую алебастровую… Да!..

…Но что я? Что брожу в днях прожитых?..
Что? что? что? Что я, сова неясыть стонущая на развалинах магрибского мазара Фазл-аллаха?..

…Но я живые ноги из реки родимой из реки ледовой вынимаю выбираю!..
И улыбаюсь, и веселый улыбаюсь…
И смеюсь. И хохочу…

И тут казнь свою воспоминаю, глядя на голые свои ноги небогатые…
И на ногах и на спине еще томятся шрамы, рубцы, раны…
И еще не затянулись не забылись раны… свежие недавние…
И я засыпан ими как багряными парчовыми бархатными лепестками жирных роз, атласных роз ширазских… роз гранатовых…

…Да!.. Только такими я осыпан был живучими жгучими цветами лепестками гранатовыми!..
Да! Жизнь моя, душа да тело усеяны усыпаны цветами лепестками ранами язвами точащими багряными…
Да!.. Это от ивовых гибких певучих хлестких палаческих палок, медными широкими битыми кольцами схваченных…

…Ай! я хохочу! воспоминаю!..
Бред!.. Уйди!.. Виденье!..
Опять я на себе тащу влеку Хромца упавшего недужного Тирана…
И Мудрец влечет Тирана?..

…Да!.. Тимур, ведь мы с тобой из одного кишлака… Из Ходжа-Ильгара… Мы росли вместе…
И только дувал саманный высокий амирский дувал разделял нас…
А теперь нас разделяет весь мир…

Но…
…Но я тащу тебя из пыли палого низкого мерклого поднимаю…
И ты Хромец на меня валишься скалишься как пьяный как желтый абрикосовый забвенный моленный опиекурилыцик и шепчешь: Насреддин, кликни Азраила Ангела… пусть забирает меня навек!.. Я повелеваю!.. И!.. О!..

…Амир!.. Хромец!.. Тиран!.. Джахангир!.. Повелитель мира!.. Тимур!..
Мальчишка дальный пыльный, идем как встарь в реку в ледяную в февральскую!..
Ведь весь кишлак боялся купаться в реке ранней снежной февральской!
Ведь все боялись опасались!..
И только мы с тобой в волнах ледовых плавали бросались прятались таились уносились забывались!..
И весь кишлак сбегался поглядеть на нас плывущих в волнах ледовых опасных февральских!..
И мы лишь двое плыли в волнах и кричали и хохотали и обнимались!.. Да!.. да!.. да!.. да!.. дальное!..

Да!.. Дальние во дальнем… дальнем… дальнем…
Река… Матерь…

…А ныне я влеку тащу из снега палого Хромца Тирана, и он меня в плечо кусает острыми барласскими охотничьими зубами…
Но мы входим в реку ледяную Сиему родную и я омываюсь очищаюсь…
А он лишь дрожит от холода от льда текучего колючего и шепчет шепчет и повелевает яростно:
— Где Ангел Смерти Азраил?.. Пусть придет! Возьмет меня!..
И я взойду на Зверояке и паду уйду во прах под камень под плиту, во червя земляного необъятного! Я знаю!..
Мне не выпали не выдались сады небесные вечнозеленые вечнопрохладные сады ручьи заводи лазурные Аллаха!..

…Ай!.. Виденья налетают жалят жгут берут, как пчелы ярые из улья разбитого разъятого…

…И мы стоим в реке родимой ледяной и мы стоим течем бредем два старца в ледовых волнах набегающих!..
…И летают пчелы ледяные жалящие…

…Тогда я кричу: Тимур!.. Гляди!.. Мальчик!.. Агнец!.. Барашек!.. Река родная нас прощает, омывает, очищает!..
Гляди — река родная свежа чиста прозрачна как глаза агнца как глаза гиссарского каракулевого барашка!..
Гляди — течет река очей новорожденных бухарских агнцев!..
И донные камни валуны обнажает открывает и донные камни валуны текучие прозрачны!..
Гляди, Амир Тимур,— река наша прозрачна и камни донные ее зыбучие текучие прозрачны…
Рекаааа… Маааатерь…

…Тогда он шепчет яро:
— Насреддин!.. Река темна!.. Она река крови!..
Она моя река и в ней мне вечно суждено блуждать стоять плыть жить тонуть томиться маяться!..
Моя река крови и зла темна, твоя река добра, мудрец, прозрачна!..
И там на дне моей реки крови — не камни донные, а всадники аргамачники чагатаи нукеры воины усопшие убитые, а все еще кочующие рыщущие скачущие под зелеными знаменами моей Арбы Державы Колесницы убивающей!..
Да!.. Они скачут и на дне, мои хмельные чагатаи в волчьих лисьих малахаях в острых стальных шлемах с рыжими косицами!..
С гератскими дамасскими летучими мечами, две головы сразу с ходу с маху срезающими ссекающими!..

Ай, Аллах, зачем дал человеку всего одну голову?..

Да!.. Они и на дне скачут!..
Скачут темные! тайные! ярые! святые! мои чагатаи мои ночные совы моей ночной святой Державы!.. Да!..
Скачут! скачут скачут скачут скачут! Уя!.. Уран!..
Скачут скачут плывут плывут плывут мои чагатаи мои псы мои волки мои барласы!.. Уя! Уч!.. Ачча!.. Учча! Уя! Уран!.. Уя!..
Убитые но верные, но вечные мои все скачут!.. по дну скачут!.. Айя!..

…Ай! Айя!.. Шайдилла!.. Помилуй! Боже!.. Все виденья! Бред!..
Я Ходжа Насреддин!..
Я один на берегу родной ледовой Сиемы-реки!..
Я один!.. Я вернулся!..
Там, за рекою спит в глухом тумане родной мой кишлак Ходжа-Ильгар!.. Да!
Прочь бред!.. Уходи!.. Кыш!.. Ушел! О!..

…Я выхожу из реки… Прошло?..
Но кто-то все шепчет томится мается мучится за спиной ледовой:
— Насреддин!.. Ты поднял меня хромого из пыли! Ты дотащил донес меня до реки родимой до кишлака-гнезда далекого бывого родимого родного!..
Ты спас меня, но и я спасал тебя!.. Но я тебя помиловал!..
Но я хотел тебя казнить, но вспомнил! но узнал! но помиловал!..
Но из-под ножа палача вынул!..
Помнишь?.. Мудрец?.. Шут?.. Было?..

Да! Тимур! Было!..
Казнь была!..
Казнь!..

КАЗНЬ

…Да!.. Казнь!.. Ай!.. Айя!..
И казнят мое старое тело!.. И казнят томят мое тщетное суетное мелкое тело тело тело…
И сказано мудрецом: не бойтесь убивающих ваше тело, души же не могущих убить, а бойтесь более Того, кто может и душу и тело погубить в геенне…
Да!..

…Но больно! и остро! и тесно! и душно!.. И тошно!..
Опять!.. Опять казнят терзают мое тело!..
О Аллах! Что тело дано человеку только для мучений?..
Тогда зачем мне тело?..

…И на самаркандской площади Регистан у соборной мечети Бибиханым опять казнят мое тело…
И четверо палачей чагатаев в коротких подпоясанных халатах и долгих мятых монгольских сапогах казнят мое тело…
И четыре слепые тугие ивовые палки, схваченные медными кольцами, бьют режут рвут разбрызгивают тело мое, а оно нищее небогатое, а оно последнее…
А тело мое старое, а палачи умелые рьяные веселые молодые, а палки ивовые хмельные, а медные летящие кольца — как золотые!..
Ах, как золотые!.. Ой, как золотые!..

…Ай, Амир Тимур, твои палки, твои псы палачи золотые золотые золотые!..
Твои деянья золотые!..
Твоя Арба Мавераннахр золотая!.. Золотая Империя!..
Айя!..

И рвется кожа темная моя, как листы древних ломких книг тибетских иль китайских…
И рвется поддается кожа старая неверная моя, а раньше кожа молода была гибка певуча текуча и не поддавалась, а только жгла и тянулась и сохранялась не разрушалась от палок…
И не раздвигалась и не впускала палки.
А теперь она впускает…
А теперь она рвется, дается, уступает… разваливается… да…
Стар я для казни… Не гожусь уже… Уже рвусь разрываюсь. Уже стражду. Уже маюсь… Уже и душа утихает усыпает…

Амир Тимур! Казнить надо молодых — стариков надо щадить.
Старики сами умирают — иль не знаешь?..
Ты ведь сам старый — и скоро, скоро, скоро узнаешь!..

И смерть блуждает, как самум над пьяным спящим бражным караванбаши-караванщиком…
Но мыльные веревки в мое тело, в ноги, в руки, в спину врезаются, влезают, въедаются, въедаются…
Но мыльные веревки в тело, в мякоть, в плоть, в персть древнюю мою раскрытую разъятую вползают… нарушают…
Тогда я кричу воплю шепчу из-под палок!..

…Тогда Ходжа Насреддин кричит на всю площадь Регистан! На весь Самарканд!..
На весь немой Мавераннахр!..
На весь народ молчащий молящий! таящий и таящийся!..
Тогда старый Ходжа Насреддин весь кровавый! весь закатный! весь багряный! весь залитый живой своею нищей кровью кричит стенает блуждает падает возвышается скитается…

Тогда Ходжа Насреддин кричит на всю площадь Регистан, на всю уснувшую убитую Державу:
— Эй, люди!.. Самаркандцы!..
Чего головы тихие опускаете? Чего не помогаете?..
Я столько лет на вас истратил…
Или не я заступался за нищих? за вдов? за сирот? за бедняков? за малых мира сего?..
Или не я душу и тело истратил?..
И что осталось?.. Что бьют палками?..
Где мудрость моя?.. Где любовь помощь ваша?..
Тошно мне… глядеть на вас, на ваши лица рабьи, на народ мой рабий…
Эй, палачи, скорей!.. Я ухожу к Аллаху!..
Всю жизнь не верил, а теперь поверил…
У края… У обрыва… У исхода перехода…
Тошно мне… От этих ликов рабьих… от овечьих спин согбенных молящих…
Эй, люди… Ха-ха-ха!..
И как я мог тут смеяться?.. На кладбище-мазаре?..

И Ходжа Насреддин напоследок из-под палок частых метких озирается…
Хоть бы одно лицо!.. Хоть бы одни глаза, глядящие без страха!..
Нет!..
И люди на площади недвижные недужные!..
Айя!..

…Я гляжу на них. Они слепые. У них глаза закрыты. У всех!..
Уран, Амир Тимур!.. Уран, тиран!.. У них глаза закрыты!.. У всех!.. У всей площади! У всей толпы! Только спины вокруг!.. Ни одного лица!.. Да!..
Ну и сон средь дня!.. Ну и тьма!..
Айя!.. Уран!..
И!..

…Лишь Три косых кривых слепых хромых Коня влекут хромую слепую Арбу-Империю-Державу…
И отступает Азраил Пастух Сова Усопших на памирском многовласом кромешном зверояке…
Отступает… за прибрежную заснеженную иву…
Отступает отступает отступает хоронится бережется Смерти Ангел, чтобы не расшибла и его Арба летящая слепая смертная хромая…

…Ай!.. Уран!.. Амир!.. Тиран!.. Хромец!.. Хромой Тиран! Хромой Народ!.. Хромая Держава!..

…И отступает в иву даже Смерти Ангел!..
И лишь палых раздавленных человеков вослед немо подбирает, как в садах червивых брошенных ангренских андижанских ходжа-ильгарских плоды упалые червем объятые разъятые…
И подбирает Азраил покорно оброк оброн падалицу!..
И поднимает Азраил покорно падалицу!..
Да!.. Тиран!.. Тимур!.. Уран!..

…Но!.. Тошно!.. Тошно в рабьей родине!.. в рабьем народе пригнетенном тошно! тошно! тошно!..

…И где мудрость моя?.. Где брег ее вечнозеленый?.. Где заводь ее тайная врачующая сокровенная тихопесчаная тихокаменная?..

И!..
И что бьют меня тугими последними хлесткими протяжными палками, словно я охотничий турецкий барабан?..

…Эй, люди, правоверные?.. Чего молчите?.. Чего таите?.. Чего согнулись?..
Разве кто-нибудь когда-нибудь рождался с седлом на спине?..
Чего ж вы?.. У вас глаза закрыты от страха, но души, но души разве можно закрыть?..
Айя!.. Уран!.. Амир!.. Тиран!.. Ха-ха!..

…Тогда!
Тогда Ходжа Насреддин кричит! хохочет! вопит! заливается! мается!..
Мается он, но улыбается улыбается улыбается…
Из последних сил улы¬бается…
Казнь, а он улыбается…
Все!.. Еще!.. Улыбается!.. Один!.. Средь спин!..
Кричит…
Голос у него резкий знобкий острый…
Как у осенних гонных слепых шалых хмельных, бухарских тугайных оленей.
Голос-свист! Голос-рев!.. Как у его дряхлого ленного белого осла по кличке Жемчуг…

…Ха-ха!.. Гляди — вокруг нищета, грязь, тьма, сон, а моего осла звать Жемчуг!..

Ходжа Насреддин кричит.
У него тело старое, и оно уступает стареет разрушается под палаческими палками…
И оно разваливается как древний саманный текучий уже безымянный мазар дувал…
Но за телом! но за мазаром! но за дувалом! душа!.. да!..
И она страждет. И она не дается! И она бежит палок!..
И она восстает летит парит над палками! над бедным небогатым телом! над площадью! над самой летит парит над сонной над Державой…
Парит летит над Тимуром! над Тираном!.. Да!..
Душа летит парит над прахом тленом! над казнью!..
Над Азраилом Ангелом!..
Над развалившимся дувалом! над мазаром кладбищенским!.. да! да! да!..

Я знаю!.. Да!..

…Но и душа изнемогает изникает…

…Но люди!.. Но мои!.. Родные!.. Братья! Спящие!..
.Чего закрыли вы глаза от страха?..
Отворите очи!.. Поглядите на Железного Хромца!..
На этого вялого кровожадного землистого беспалого старика!..

..О народ мой!..
О стадо мое овечье дымное заблудшее послушное!..
И куда грядешь? Куда пылишь?..
Куда влекут тебя дряхлые вялые дряхлобородые вожаки вожди козлы твои первые… слепые?..
И все объято сонной дремной стадной дорожной вьюжной пылью…
И куда стадо многоногое многоязыкое грядет течет бредет тычется слепое куда движется?..
И только в соитьях сладких беглых скорых возвышаются восстают на миг громоздятся над стадом гиссарские бараны налитые!..
И вся свобода все восстанье в стаде в беглом лишь соитье!.. Да?!

…Айя!.. Уран!.. Учча!.. Ачча!..
Амир! Тимур!.. Тиран!..
Дряхлобородый вождь вожак козел душный слепой!..
Я хочу плюнуть кровавой слюной последней в лик твой узкий темный барласский волчий!.. Тьфу!..
Я хочу плюнуть кровавой слюною в твое кровавое лицо!..
Где оно?.. Я хочу плюнуть!.. Последней ярою слюной!..
Тимур!.. Тиран!.. Где лик твой птичий?.. Где глаза твои рысьи рыщущие ненасытные степные?..
Уран!..

…Уран!.. Ходжа Насреддин!..

ТИМУР

…Амир Тимур сидит на троне из слоновой благодатной кости.
Трон привезли из Индии…
Амир только что вернулся из тяжкого похода в Индию…
Ему сонно… Дремно… Далеко ему… Он почти спит…
Старый он… Старый… Тиран старый…
Старый недужный дальний человек… Сонно… сонно… сонно…
Скоро!
И уже! уже брезжит близкий Ангел Азраил на Зверояке Кутасе косматом…
Но!..

Но пока Амир спит… Чует…
Но пока Азраил отступает за приречную февральскую снежную раннюю иву…
Хоронится. Бережется. Сторонится. Отступает…

И!..
И летит! летит! летит! моя победная кромешная Арба Держава божья неоглядная Аллахова!.. Да!..
Летит моя победная Держава! Стрела назначенная!..

И отступает Азраил на памирском многовласом Зверояке Кутасе косматом, чтоб чтоб чтоб и Его моя Арба Держава не измяла! не разъяла! не растоптала! в землю не загнала!..
Ха-ха!.. Да!..
Азраил! Сова усопших! Страж пастух отар стад неразбегающихся!..
И ты отбегаешь отступаешь…
Но!..

Но!.. Азраил!.. Загробный Ангел!..
Я давал Тебе, как дает щедрый пастух чабан локаец от стад своих (моих! живых! еще живых!) дает сторожевым дремучим пахучим безухим бесхвостым волкодавам!..
Азраил!.. Ты знаешь!..
Я наполнял стада Твои непыльные недвижные молчальные печальные!..
Я давал Твоим загробным отарам лежащим необъятным!..
Я умножал их!..
Азраил!.. Ты знаешь!.. Скоро скоро я уйду в твои отары непылящие…
Но!..
Аллах! Господь!.. Продли!.. Помедли!.. Удержи!.. Среди живых!.. Еще! немного!.. Дай! дай подышать мне!..

Аллах!.. Ты один на небе, а я на земле!..
Аллах Аллах Повелитель Утешитель мой!..
Что что что враги мои несметные цедят, что я Кассоб Уморитель Мясник народов?..
Что не уберегаю я жизни человеков?.. Что гублю головы?.. Что воздвигаю пирамиды из тел неверных неправедных?..
Аллах Аллах!.. Господь!..
Мой Господин, а свою голову — Тобой данную! — свою жизнь я ль лелею?..
Я ль сберегаю?..
Я ль опасаюсь щажу стерегу, как суслик-тарбаган из норы свистящий?..

Аллах!..
Я ль не проносил Голову свою Жизнь свою под стрелами Хакана Туклук-Тимура средь звериных воинов Джете, не знающих Корана?..
Я ль берег голову свою в ордах Тохтамыша, подползающих набегающих с тылов?..
В тюменах стадных в чуждых иноязыких в рычащих пехотах Баязида Турка?..
В темных, молчных, тихих, как ургутский тайный нож, заговорах, засадах брата смертной жены моей Улджай-Туркан-ага?..
В чагатаях?.. В монголах?.. В узбеках?..
В индусах, подсыпающих знойные сладкие зелья-яды в походные казаны-котлы мои?..
В ки¬тайцах, подсылающих косых улыбчивых немых ночных убийц в Ночах Сверчка?..
Я ль берег голову свою в набегах молодости моей с молодыми друзьями бахадурами воинами святыми псами моими в степях туркменских?..

Я один, о Аллах, средь тех святых дальних всадников-мертвецов, ибо Ты судил мне жизнь!..

Я ль берег голову свою?..
Я ль, о судьи с головами тарбаганов-сусликов?..
Я ль берег Голову свою?..
И нет мне судей на земле этой!..
И толь¬ко Аллах надо мной!..

О Аллах Аллах!.. Господь мой!..
Я ль берег голову свою?.. Тело свое неполное, затравленное уязвленное нарушенное предательскими охотничьими звериными стрелами?..
Я ль берег тело последнее свое?.. Ногу свою валкую подбитую влачащуюся и болящую зудящую в ночах?.. в бессонницах ластящихся тщетных жен моих?..
Аллах!..
Я ль берег голову свою?.. Голову Джахангира?.. Голову Тирана?..
И нет мне земных судей!..
Да!..

Аллах!.. Ты знаешь!..
Я давал смерть лишь тем, кто забыл о Тебе! О небесах Твоих алмазных о садах ручьях Твоих вечно прохладных! О возмездии!..
Тогда я давал неверным заблудшим Смерть и крылья Ее вознесли их в пределы Твои Аллах Утешитель мой!..
Ибо велики Крылья Смерти!.. Ибо не каждому дано восходить к Тебе на Крыльях Жизни!.. Да!..
Уран!..

…Мы были в Индии. И там сеяли смерть обильную, как ливни Индии.
И мы давали ее…
Мы воздвигали тленные смердящие башни Аллаховы из голов человеческих! из голов покорных согласных! из голов неверных!..
Мы воздвигли такие Башни (высокие!) в Исфагане…
И на это ушло семьдесят тысяч человек…
Мы воздвигли такие живые Башни в Исфизаре выше городских мятежных стен, разбитых нашими стенобитными машинами!..
Мы положили живых дышащих исфизарцев друг на друга и соединили слепили скрепили их серой быстро засыхающей греческой золой известью и засыпали обложили кирпичами…
И на это пошло две тысячи человек…

Но!..
Аллах!.. Ты видишь!.. Ты знаешь!..
Они и из живой роящейся пирамиды кричали мне самозабвенно увлеченно: Алла-яр! Алла-яр!.. Помоги Аллах великому Амиру!.. Великому Джахангиру! Великому Тирану!.. Мечу справедливости!..

Аллах, разве у Справедливости может быть меч?.. Айя!.. Разве?..
А они кричали шипели пели шептали: Алла-яр Амиру Тимуру!
Алла-яр Амиру Тимуру!..
А они славили меня из гнетущей цепкой хваткой быстрой извести предсмертными рыбьими рабьими ртами!..
Все!.. Две тысячи! Вся пирамида!.. Вся!..
И не было ни одного проклинающего!..
Иначе бы я вынул его из пирамиды Смерти!..
Но не было такого.
Не было…

И только слышно: Алла-яр Амиру! Алла-яр Тимуру!..
Ибо Азия любит смерть!..
Как запущенный заброшенный сад любит тленного червя…
Ибо моя палящая пылящая Арба Кромешная Тимур-Держава любит смерть!..
Ибо мой народ любит Джахангиров Тиранов сеющих дающих Смерть!..
Да!..

И падают обильные скошенные травы и падают несметные плоды и падают вешние тесные богатые ливни — и утучняют землю и утяжеляют светлые урожаи ее…
И падают племена под копытами и падают народы подкошенные и восстают поколенья тучные и мужи войны скачущие лучники!.. Да!..
И скачет моя Держава! Моя Тимур-Держава!..
Аллах, дай Ей!..

…Аллах! Ты знаешь!..
Мы смеялись над человеками, которые и на проезжей дороге выращивали тыквы и дыни…
Мы смеялись над людьми, у которых в ноздрях только дымы от рдеющих хлебных печей — тануров и запахи теплых лепешек — даже самаркандских с кунжутом! душистых! рассыпчатых, как осеннее холодное хорасанское яблоко…
Мы смеялись над людьми, которые считали, что вся земля создана Тобой, мой Аллах, только для кетменя!..
Нет, Аллах!.. Ты знаешь!.. Я говорю!.. Я знаю!.. Я видел!..

Не кетмень — объединитель народов — а Меч!..
Не Кетмень — объединитель Народов — а Меч!..
Кто уходил с кетменем дальше малого убогого поля своего?..
Кто скакал с мечом средь дальних народов и племен, постигая мир и язы¬ки и души иные?..
Мы!..
Ибо Ты, Аллах, сказал: Когда вы уйдете от очагов своих на войну священную для того, чтобы сражаться на пути Моем и доставить Мне удовлетворение…
И мы сделали так. Так!..
Да!..

Мы погребли заживо защитников Сиваса, не сумевших погибнуть в честном бою.
И на это ушло четыре тысячи человек…
Аллах, Ты слышал…
И эти кричали: Алла-яр!.. Алла-яр Амиру Джахангиру Тимуру!..

И избили у Дели сонных дальних индусов стоящих молча и свирепо и покорно недвижной несметной темной безликой безъязыкой толпой — и мы избивали их мечами ножами плетьми копьями батиками кулаками зубами… и мы устали…
И это длилось несколько часов и на это ушло сто тысяч индусов…
И мы устали…

Аллах!.. но эти хоть не кричали «Алла-яр Амиру»…
Но хоть эти не кричали…
Иль языка не знали, слов не знали?..

Но они иноверцы и храмы их исчерчены испещрены блудными заблуд¬шими нагими тучными упоенными девами-девадаси с грудями, как густые тучные гранаты Ходжа-Ильгара…
Как долгие дыни Чарджоу, как серебряные тучные виноградные гроздья Ходжента укрытые в полотняные мешочки от птиц зорких клюющих медовых привязчивых прилипающих…
Но мои чагатаи мои нукеры мои воины зорче и острее виноградных птиц медовых…
И они клевали те груди и прилипали приставали и хмелели уставали уставали уставали…
И я увез нескольких дев в гареме своем, ибо напоминали мне их груди гранаты Ходжа-Ильгара, разъятые раскрытые раздвинутые пальцами младыми в кольцах, перстами в перстнях кочевых монгольских возлюбленной сестры моей Кутлук-Туркан-ага!.. Да!..

Ай, далёко! ай далёко… ай далёко… сонно… соннооо… соннооооо…
Гранаты Ходжа-Ильгара… в перстах в кольцах в перстнях дальних возлюбленной сестры моей Кутлук-Туркан-ага уже усопшей уж усопшей уж усопшей… давно усопшей…
Далекоооо… усопшие гранаты… усопшие персты… усопшие кольца… усопшие перстни…
Усопшая моя сестра Кутлук-Туркан-ага…
Зачем я пережил тебя?!..
Аллах!.. Этого не хотел я…
И потому сонно мне…
И одиноко…

Одни темные покорные слепые рабьи спины вокруг…
Да!.. Уран!..
И!..
И хоть бы один раскрытый непуганый светлый радостный глаз!..

…Пророк Мухаммад!..
Ты сказал перед смертью в последней мечети:
— О мусульмане!..
Если я ударил кого-нибудь из вас — вот спина моя — пусть и он ударит меня!..
Если кто-нибудь обижен мной — пусть он воздаст мне обидой за обиду!..
Если я сам похитил чье-либо добро — пусть он отнимет его у меня обратно!..
Не бойтесь навлечь на себя гнев мой — зло не в моей природе!..
Да!..

Но моя смерть иная!..
Но я был разящей стрелой Аллаха!..
Иль виновна стрела летящая текучая в небе в цель свою?..
Иль виновна стрела пущенная рукою праведной?..
Я был Твоей кочевой святой тугой небесной стрелой Аллах мой!.. Да!..
И только слепец спускает слепую стрелу!..
Но Всевидящий спускает стрелу всевидящую!.. Да!..
Аллах, я не знал цели, но Ты знал ее.
А я только чуял Ее…
А я нес смерть, а я был Твоей Гиеной… Да!..

Иль пророк Иисус не воскликнул на кресте: Или! Или! Лама савахфани’! Боже мой! Боже мой! для чего Ты оставил меня?..
Иль пророк Мухаммад не шептал умирая на руках пресветлых возлюбленной жены своей Айши-Кубаро: Боже!.. да… со спутниками свыше… с ангелом Джабраилом…

Аллах!.. Пророки боятся смерти, хотя стоят выше ее…
Я не боюсь смерти, хотя я служитель ее. Я нукер я воин ее…

И вот смерть скоро!..
Она уже затаилась в смертной мертвой ноге моей чужой, убитой в степной хмельной молодости моей сеистанскими стрелами…
Она уже затаилась в чуждой немой ноге моей, как мои чагатаи конники в засаде…
Мне послушен весь мир, а нога непослушна…
Зачем, Аллах!..
Зачем истлела изошла до срока нога моя!.. плоть моя проклятая единая пустынная?.. Айя!.. Учч!.. Уран!.. Больно!.. Остро!..
Нога!.. Ноет!.. Жжет!..
Когда?.. Когда исход?.. Устал я…

Ты!.. Ты Пророк Мухаммад!.. Усопший!.. Ушедший за те врата?..
Что? что? что? что? есть там?.. За болью?..
За раной вечноболящей вечноточащей? за плотью? за смертью? за трепетом плоти, жаждущей жить и ды¬шать дальше на этой земле?..
Которая сама есть плоть тленная дремучая жаждущая живая?..
Что?.. Есть?.. За?.. Смертью?..
Пророк!..
Нет!..
Там!..
Ничего!..
Я знаю… Только тут!..
Только плоть!.. Только боль!.. Только кровь!.. Только страх!..

Мой Мавераннахр — держава-пирамида плоти!..
Мой Мавераннахр — держава-пирамида боли! крови!..
И нет иной!..
И где иная?..
Уран!..

Аллах!.. Пусть все люди на земле станут хромыми на одну ногу! (На правую.)
Аллах!.. Пусть все люди на земле потеряют по два пальца на руке! (На правой.)
Аллах!.. Пусть все люди на земле имеют недвижную солончаковую мертвую немую руку! (Правую.)
Аллах!.. Тогда я не поведу в походы смерти в походы войны победные Тюмени мои!..
Тогда я буду возвышаться среди хромых одноруких народов!..

…Алла-яр Гурагану!.. Алла-яр Амиру Тимуру!.. Алла-яр Тирану!..

Но что это?.. Бред!.. Боль!..
Этого не хотел я…
Плоть скорбит страждет жжет…
Плоть персть моя болящая нашептывает слова тайные темные бредовые… да!..

Пророк Мухаммад!.. Ушедший!..
Ну, что за плотью? за жизнью? за смертью?..
Что там?.. Я томлюсь… Я чую…
Что там?.. Отец!.. Скажи!..
Молчишь!..

И все вы пророки закрывались смертью, как китайским парчовым густым занавесом-саваном… тяжким беспробудным…
Вот бы допросить Тебя!..
Конским волосом защекотать замучить замутить изорвать изодрать твои ноздри!..
Что там за смертью, отец?.. Старший брат по тленью?..
Что?.. Там?..

…Но что я?..
Допросить пророка?!..
Бред! Суховей! Самум!.. Мга! Мгла!..
Святой блаженный Мухаммад!..
Помилуй!..
И ноет нога!..
И сонно на троне…
И сонная площадь Регистан в мареве февральском полуденном мглистом залегла…
И одни спины вокруг…
И ни одного лица…

Но!..
Но что кричит этот пыльный дряхлый безумец?.. Этот девона?..
Этот сумасшедший Ходжа Насреддин?..
Этот блаженный? Этот бродяга дервиш?.. Этот нищий шут масхарабоз?..
Сова средь дня?.. Петух средь сна?..

— Мы плохо слышим!.. Мы повелеваем!..
Ходжа Насреддин, повтори свои слова!..

Амир открывает свои тяжкие глухие беспробудные барласские охотничьи глаза…

И!..

СНЕГ

— Эй, люди, правоверные!..
Чего вы закрыли глаза? От страха?.. Ха-ха-ха!..
Откройте глаза — и вы увидите хромого старца с ликом дряхлой кладбищенской ползучей червивой землистой гиены!..
И вы боитесь его?.. Тьфу!..
И его зовут Железным Хромцом?..
Да он завизжит завопит от одного удара палки!..
Эта рыхлая гиена… этот облезлый камышовый кот…
Хромой кот! Хромой Тиран!..
Эй, палачи, убейте меня скорее!.. Мне надоело жить среди мертвецов, среди рабов, среди покорных рабьих слепых спин!..
Душно!.. Тошно!.. Пустынно!.. Одиноко!..

Ходжа Насреддин уже не вьется под палками…
Уже лежит покорно глубоко далеко…

…И Амир Тимур опять закрывает глаза дремливые…
И шепчут его узкие горькие полынные губы:
— И мне душно!.. И тошно… И пустынно… И одиноко… И нога ноет…
Скоро дождь будет?.. Скоро снег будет?.. Скоро смерть будет?..
Тогда скорей!.. да!..

…Айя! ай! ай! учч! ай! ты!.. нога жжет мучит ноет палит…
Держава спит…
И только слышен крик боли!..
И только Тиран (один!) стонет… И только ему стонать позволено!..
Ай, нога!.. Айя!..
И ты уж не моя!..
И те! те! те! сеистанские подлые кривые слепые дальние молодые стрелы жалят и поныне!..
Да!.. и жалят и летят и вязнут и трепещут живо в теле молодом моем невинном и поныне ныне ныне!..

…И там в степи в сырой февральской кипчакской дальней давней степи росло пустынное миндальное незрелое раннее дерево…
Низкое цветущее кроткое дерево…
Одно…
И я поставил правителя Сеистана Хола Мирзу-бека под деревом…
И я позвал кликнул тысячу тюмень моих всадников-чагатаев-аргамачников нукеров в лисьих огненных шапках в волчьих злобных малахаях…
И я приказал повелел им расстрелять дерево стрелами бешеными тугими свежими долгими…
И пролетело пронеслось вошло прошло чрез дерево несколько тысяч стрел…
И опустели колчаны тесные и опустело дерево…
И дерево стало нагим сухим, точно на него червь короед ройный нашел… Цвет опал убит сбит был стрелами…
Расстрелян был ранний невинный невинный цвет… (А моя расстрелянная нога была виновна?)
Цвет весь упал на Хола Мирзу-бека. Засыпал его. Затуманил. Забрал…
Хола Мирза-бек весь был в инее…
Он бледный был. Молочный. Снежный. Свежий…

…Мы умертвили его через двадцать лет, когда стали Джахангиром Владыкой мира…
Мы двадцать лет щадили его…

А теперь мне сонно сонно мертво…
В сонной державе… В сонном народе…
А теперь мне жаль то цветущее убитое одинокое расстрелянное дерево…
Кривое, темное, мертвое, как моя убитая саксаульная солончаковая нога сохлая…
а…
Одинокое дерево…
Одинокий народ…
Одинокая Держава…
Одинокий Тиран…
Одинокий мудрец…
Шут-масхарабоз — и тот одинокий…
Все одинокие! да!..

Но мы выходим из дремы, как стрела из колчана…

— Эй, Ходжа Насреддин!.. Мы плохо слышим… Повтори свои слова прощальные!..

— Твои уши заросли волосами, как поля моей нищей родины бурьяном и сорняками!..
Ты не меч ислама, а хвост моего осла, облепленный цепким навозом!..
Что ты можешь услышать?..
Что ты можешь понять, кроме своей ноги?.. Ты увечный! Неполный!..
И потому ненавидишь весь мир!..
Ты калека! Твоя держава — калека!..
Убей меня!.. Я не хочу жить!.. Устал!..
Ну! Быстрей!..
Амир! Волк!.. Грызи меня!.. Ха-ха-ха!.. Только я костлявый!..
В твоей костлявой стране все костлявые!..
В твоей стране голодно и холодно!..
И откуда люди берут силы кричать вопить: Уран!.. Алла-яр Амиру Тимуру!..
Или голодный народ громче кричит: Алла-яр?..
Или голодный народ громче звонче истошнее славит тирана?..
Алла-яр Амиру Гурагану!..
Тьфу!..

И тут!..
И тут Амир совсем пробуждается от вязкой дурманной маковой дальней дремы…
В последнее время он часто жует сосет сушеный бродильный горький афганский дымный дурманный мак смешанный с бухарской ореховой кунжутной халвой…
Мак дает забвенье…
Мак усмиряет отдаляет ногу…
И от него сладкий текучий легкий туман марево в голове…

…Но дым уходит.
Но Амир шевелится на троне.
И говорит. Тихо…
Джахангиру не надо говорить громко.
Держава внемлет только ему. Держава молчит. Народ молчит… Тишь!..
И потому ему не надо говорить громко…
Он может даже шептать!.. Да!..

И над уснувшей империей слышен только его голос.
Голос Джахангира.
Его голос слышат покоренные Мавераннахр и Туркестан, Хорезм и Бадах¬шан, Индия и Хорасан, Сеистан, Кидж и Мекран, оба Ирака, Фарс, Азербайджан, Мазандаран, Гилян, Ширван, Арран, Курдистан, Грузия, Диарбекир, Рум, Сирия…
Да!.. Уран!..

Амир Тимур шепчет. Как змея… (Змея мудра!)
Он шепчет главному своему сподвижнику мекканскому шерифу Сайиду Береке.
Сайид Береке стоит дремлет в зеленом изумрудном тюрбане шелковом потомка блаженной святой Фатьмы!..

…Сайид Береке!..
Ты сопровождал меня во всех моих победных походах!
И не в дальних обозах безопасных, а в передовых летучих кипучих гневных гибельных пенных ковыльных конницах! в личных тесных литых хошунах тюменях!..

…Сайид! Ты бросился на воинов Тохтамыша с горстью злых камней, как некогда Пророк с горстью песка на врагов своих!..
И ты бросал камни в лики воинов всадников Тохтамыша и кричал вопил ликовал горячий, как горящий алый рубиновый кизяк!..
И ты кричал как верный смертный нукер: Ягы качты!.. Ягы качты! Ягы качты!.. Враг бежал!.. Враг бежал!.. Да!..
Сайид Береке!..
И ты утешал меня в день смерти возлюбленной старшей сестры моей Кутлук-Туркан-ага!..

…Кутлук!..
Иль зовешь меня в сады? те? иль манишь в сады? те? иль бродишь в гранатовых садах садах Ходжа-Ильгара исконного кишлака нашего?..
Иль разрываешь пальцами перстами в древних степных широких кольцах перстнях гранаты благодатные перезрелые и сыплешь сыплешь кровавые зерна мне в уста молодые?..
Иль сыплешь живые бадахшанские лалы в уста мои в губы зубы молодые дальние белые, как тебризские мраморы?

Айя!.. Дальняя!.. Родная!.. ааааааааа!.. аааа!..
Скоро встреча, сестра… Да!.. Я знаю!..
И ты бережешь самый сладкий гранат!..
Усопшая сестра… В усопшем саду… Бережет усопший гранат…
Да!..
Но!..

Сайид Береке!..
Ты был со мной, когда я стоял над телом умершего возлюбленного внука моего Мухаммед-Султана!..
Чья хворь? чья тля? чья беда? вползла в юное вешнее первое тело его?..

Мы оплакивали его и утром и вечером, когда уходили с войсками из Акшехира…
Мы оплакивали тело его и после того, как отправили его к живой (зачем? теперь?) матери его ханской дочери Суюн-ага…

…Аллах, за что?..
Аллах, не дай матерям переживать сынов своих! виться над последними телами их! не дай им черных и синих одежд!..
Да!..

Но я давал, ибо Аллах, Ты сказал: Когда вы уйдете от очагов своих на войну священную для того, чтобы сражаться на пути Моем и доставить Мне удовлетворение…
И мы делали так. Так!.. Да!..
Уран!.. Ягы качты!.. Враг бежал!..

…Сайид Береке!..
Ты один ехал нетронуто на белом жемчужном хафаджийском коне средь траурных плачущих сподвижников-чагатаев моих!..
Ты один ехал, ты один возвышался во дни черных одежд! во дни черных коней!..
Мы отдали тебе город Андхой с его базарами и садами!..
Мы завещали похоронить нас у ног твоих!..
Мы завещали упокоить бренную многогрешную невеселую голову нашу у ног твоих святых святой потомок Фатимы!..
Мы были вместе на земле человеков — мы будем вместе на земле ангелов!.. да!.. Да!
Мой нукер!.. Мой смертный воин! Мой сокровник в изумрудном тюрбане! Мой соратник сеч… Мой соответчик смертей несметных!..
Мы вместе!.. В одной лодке… В одной реке крови!..
И вместе нас уносит сносит к последнему берегу…
Сайид!.. Друг!.. Скоро!.. Скоро темный берег Азраила…
И там тьма!.. тьма тьма…
И Азраил для нас (для нас) костер возводит…
И для нас нагой дамасский разящий как клинок шампур готовит возносит!..

Но!.. Я еще на троне!..
Но!.. Я еще шепчу: Айя!.. Уран!.. Учча!.. Очча! Ууфф!..
Ягы качты! Враг бежал! Враг бежал!.. Враг бежал!.. Ха-ха!..

И что этот блаженный Ходжа Насреддин говорит?..
Чего смеется?..
Шут!.. Масхарабоз… Продавец цветов на поле сечи… Бродяга… Дервиш…
И песчинка грядет против самума? против пустыни?
Бредет против тирана?.. Против святого Тимурова воинства?..
Уран!..
Аллах!.. Откуда такое?..
И дерево расстрелянное убитое смятое кривое миндальное опять цветет цветоносит сырое розовое каракулевое овечье живое?..
И нога невозвратная убитая умерая кривая ноет…
К дождю?.. К снегу?.. К исходу?..

…Тишина…
Над Регистаном свисает сходит холодная февральская мгла…
Но и в тишине слышны слова Хожди Насреддина.
Тихие слова. Знобкие. Как те сеистанские (все еще летящие!..) гибельные верные стрелы…

— Тимур… Ты скоро хлебнешь глоток вина из чаши виночерпия смерти…
Ты скоро уйдешь, старик…
И твоя империя треснет и потечет, как поздний на бахче забытый жаркий перезрелый перележалый мяклый куня — ургенчский арбуз…
Ты скоро умрешь…
И твою империю растащат, разнесут, разворуют, расхитят враги и потомки твои, как муравьи палую шумную знойную изумрудную муху…
Да, старик… Да, изумрудная муха!..
Я все сказал… Я хочу умереть…
Прощай…

…Хожда Насреддин опускает ненужную слепую тяжкую чужую непослушную голову на палаческий помост.
И помост почему-то пахнет свежей горной молодой арчою, под которой так часто спал бездомный бродяга Насреддин!..
Спать хочется…
Запах сладкий дремный…
Арчой пахнет…
Или это пахнет пролитой побитой кровью? площадной пылью?.. февральской хладной мглою?..
Спать хочется… Спать…
Устал жить!.. Да!..
Но арчой дальней родниковой горной снежной веет пахнет!..
Да!..

…Освободите этого безумца!.. Развяжите его…
Или не видите, что он сумасшедший?.. Только сумасшедший способен на такие слова!..
Но мне скучно от сплошных тихих спин!.. Мне нужны сумасшедшие!.. С ними веселее!.. Да!..
С ними я не одинок!..
Эй, Ходжа Насреддин!.. Ты прав!.. Я мясник! Я гиена, пожирающая падаль!.. Я хромой камышовый кот! Я изумрудная муха!.. Я калека!..
И я хочу, чтобы все люди стали калеками! Ты прав!..
Хоть один человек сказал мне это в лоб, в лик Джахангира!.. Нашелся один!..
Теперь нас двое! Двое сумасшедших!..
Один — на троне, другой — на дряхлом осле!..
Один — тиран, другой — шут!..
Где разница?..
И вокруг покорные рабьи рыбьи спины!..
Иди, Ходжа Насреддин!..
Иди на волю, которую ты так любишь…
Иди, сумасшедший…
Эй, наденьте на него хирку-мухаммадий — рубище блаженного дервиша-безумца и желтый кулох-колпак-ахмадий… Для сумасшедших у меня воля!..
Пусть идет по дорогам моей необъятной державы и кричит: Амир Тимур мясник народов!.. Амир Тимур — гиена!.. Амир Тимур — изумрудная муха!..
Пусть кричит на всю землю! Ха-ха-ха!..

Садовники обрезают сады весной и осенью…
И деревья свежо щедро благодатно наливаются!..
И я срезал со стволов народов ветви лишние вялые квелые!.. Да!..
И свежие народы кричат: Алла-яр Джахангиру!.. Алла-яр Тирану! Алла-яр Тимуру!..
Уран!..

Иди, Насреддин!..
Я отпускаю тебя! Навсегда…
Ты всю жизнь смеялся над людьми — теперь, люди посмеются над тобой, безумец!..
Иди!..
Мы сказали! Мы повелели! Мы умолкли!..
Уран!..

…Уран!.. Четыре палача вмиг бросают палки и развязывают мыльные острые веревки связывающие схватывающие намертво тело Ходжи Насреддина…
Уран!.. Безносый палач мычащий распутывает короткими крысиными тупыми пальцами разматывает тугой веревочный глухой узел на руках Насреддина. Руки связаны спереди — знак смертной казни…
А казнь не состоялась…
А состоялась высшая милость… да.
Бывает милость лишь такая в стране тирана…

Уран!.. Безносый мается. Долго. Шевелит немыми кривыми тошнотными пальцами…
Тогда Ходжа Насреддин ухмыляется, улыбается.
— Не можешь развязать?..
В этой стране все привыкли завязывать, опутывать, хватать, убивать, теснить.
Никто не умеет развязывать освобождать выпускать… Разучились…
Все охотники… Все волки — даже овцы!..
И волки охотятся на волков! Свобода!..
И вся Держава — смертный жгучий узел на руках народа!.. Да!..
Эй, быстрей развязывай!..
Или не слышал приказа великого Амира?.. Давай!.. Быстрей!.. Живей!..

И Насреддин со всего тугого размаха пинает Безносого ногой под крутой сытый зад!..
— Быстрей выполняй приказ Джахангира!..
Или сам ляжешь на помост!..Быстрей!.. Веселей!..

…Уран!.. И уже тощее нищее побитое вишневое малиновое тело Насреддина свободно от пут… от смертных сонных резких веревок… И руки свободны… И душа…
И пахнет молодой дальнею горною арчою…
Откуда этот вольный терпкий чистый хвойный запах?.. Откуда?..
И Ходжа Насреддин улыбается и забывает про казнь, про площадь, про палаческий помост, про Тимура, про обретенную вновь волю…

И пахнет молодой арчою…
И пахло молодой арчою…
Уран!..
И тут!..

…О Боже!.. Так вот почему пахло свежей снежной арчой вечнозеленой!..
Это пахло снегом!.. Снежною арчою молодою!.. Вдруг!..
О Боже!.. Снег! снег! снег летит струится лепится лепечет падает слетает валится на площадь!.. Гуще и гуще!.. Глуше и глуше!..
Февральский первый щедрый снег летит на площадь Регистан…
Снег падает на город…
На помост политый кровью — и помост становится молочным…
Снег падает на палачей, а их так много! так их много!..
Снег падает струится ложится нежно на амирский бобровый грозный тельпек с красной кисточкой на маковке, на его белый чекмень из верблюжьей шерсти, на лик Тимура дремный долгий кромешный бездонный…
Снег валится струится на Самарканд на священный город!..
Снег выводит Амира из дремы…

…Так вот почему болела ныла чуткая моя нога!.. К снегу!..
Год Красной Свиньи — год суши!.. Сухой мертвый год… Год войны… Год смерти. Год неурожая…
Первый снег в году!.. В феврале!.. Айя!..
Снег падает на мой Самарканд, на мой город… Да… Да!..

…В Год Красной Свиньи на 66 году жизни в 22 год правления в 12 день 7 месяца ушел Хакан Чингисхан.
В этот день он стал Тенгри — божеством…
Впрягли аргамаков в большую повозку, на нее возложили золотые останки владыки Хакана и Кулугэтэй-бахадур воскричал: Хакан! Неужели и Ты стал грузом грохочущей погребальной последней повозки, Владыка Государь мой!..
Да!.. Стал!..

…Хакан Чингис, Ты говорил: будьте скромны в своих желаниях и приятны для многих!..
И я был таковым!..
Но!..
Хакан Чингис, Ты говорил: я ненавижу города и гнезда! Я буду разрушать их!..
Есть у кочевников лишь родина коней!..
Выше меня — только моя шапка!..

Нет, Хакан!.. Нет!..
И я не любил застойные народы, народы, обнесенные стенами!..
И я не любил народы, стерегущие границы рубежи!..
И я не любил народы, говорящие на одном языке, как сад, в котором растут деревья только одной породы!..
И я глядел на перелетных птиц, поднимающихся каждую весну и осень в небеса странствий, и думал о человеке, в котором заключено и томится множество птиц, а он обносит дувалом малый глухой очаг свой и не глядит на птиц зовущих… Да!..
Но!..

Я построил Самарканд — каменную усыпальницу гробницу мою!..
Я построил Самарканд — посмертный мавзолей гроб мой!..
Я построил Самарканд — каменную гахвару колыбель люльку мою!..
И!..
Хакан Чингис! Тебя везли в ковыльной степной смертной последней Телеге!..
И где она?.. Где след ее?.. Где сакма колея ее?..
Где?..
Хакан! Тясячи коней теснясь томясь ярясь бежали над погребальным телом Твоим — и где они?..
Хакан! Ты верил только в коней — и они истлели — твои погребальные кони!..

…Выше меня — только моя шапка!..

И где она?.. И где голова в ней?..
И даже Аллах не знал о твоей колыбели! не знал о твоей могиле!..

…Аллах!.. Я оставляю Самарканд — каменную усыпальницу мою!..
Блаженны ее лазоревые купола — умасленные тугие напоенные груди ленных млечных жен моих!..
Пусть сияют они народам грядущим!..
Да, Хакан!..
Уран!..
Снег.
Падал.
На Самарканд…

И снежный Ходжа Насреддин уходил шатаясь брел тащился по снежной площади.
— Эй, безносый палач!.. Гляди!.. Вслед за твоим носом выпал первый снег!.. Уран!..

Азиатский тяжкий сплошной жемчужный парчовый душный снег снег снег…
Падал…
На Самарканд…

Уран!..

ДОРОГА

…Уран!.. И самаркандская дорога затянута снежной глубокой парчою… Или саваном?..
Уран!.. И в полузамерзшем ледовом придорожном сизом арыке плывет вязнет доживает доцветает сломанная кем-то ветка цветущего миндаля миндаля миндаля…
И ветка розово цветет живет и в ледовом арыке…
Она молодая припухлая и она живет длится розовая нежная в ледовом сизом арыке…
Розовая миндальная ветвь цветет живет в сизом морозном ледовом арыке…

Родина моя!..
Моя розовая миндальная нежная цветущая смертная ветвь в сизом ледовом арыке арыке арыке…
Но цветешь! но живешь! но лепестки твои свежие живые сильные!.. да!..
Ледовые живые лепестки твои…
Да!.. И я возвращаюсь!..

…Да!.. Священная Книга говорит: Возвращайся!..
У всякой души есть страж, над ней наблюдающий…
А мой страж уснул?..
Но!..
Душа!.. Возвратись к Господу, удовлетворенная наградой своей и угодная Богу…
Но!..
Но я не ухожу на хамаданскую мекканскую святую дорогу.
Хотя она не скользкая, не сырая, не опасная. Хотя на ней не лежит снег парчовый…
Айя!.. Учча!.. Уран!..
Иль нам не суждена святая сладкая высокая пыль дороги к Богу?..
А только тяжкий сонный низкий снег дороги к дому?..
Не знаю… Пока…

И я ухожу в родной кишлак Ходжа-Ильгар…
И я ухожу с большой самаркандской дороги на малую кешскую родную кривую безымянную дорогу…

…Дорога к Богу — дорога к мудрости. Дорога вечная. Дорога тяжкая.
Дорога к дому — дорога к прошлому. Дорога сладкая…
Но мудрецы Индии говорят: кто уходит в прошлое — тот опускается в область Смерти… Дорога смертная…

…Но я ухожу домой!.. Да!..

…И где мудрость моя?..
Где брег ее вечнозеленый?..
Где обитель заводь ее лазурная тихокаменная тихопесчаная тиходонная пустынная врачующая?..

…Ходжа Насреддин, ты уходишь?.. Ты бежишь, как трус ратник слепоногий с поля сечи?..
А кто будет смеяться и веселить людей?..
Кто будет бороться с сытыми рыхлыми равнодушными амирами — вождями, которые думают только об умирающих бренных телах своих? и прилипчивых вялых семьях семенах своих?
Кто будет будить спящих?.. Кто защитит слабого? Поднимет упавшего? Утешит утомленного?..
Или ты хочешь, чтобы земля твоя стала кладбищем¬?..
— Уже!.. Стала!.. Да!..

— Или ты хочешь, чтобы народ твой стал согбенной толпой идущей слепо бегущей за гробом? за саваном?..

— Уже… Стал… Да…

— Или ты не знаешь, что Священная Книга говорит: вожди неверные! Толпа, последовавшая вслед за вами, будет низвергнута вместе с вами в огонь?..
А ты оставляешь народ со слепыми вождями?..
А ты уходишь? Избегаешь?..

— Устал… Ухожу…

— Или ты забыл слова Пророка: Боритесь с ними при помощи острых глаголов-слов, ибо, клянусь Тем, кто держит мою душу в своей власти, глаголы причиняют больше зла, чем стрелы!..

— Да… Никто не любит гневных глаголов: ни богатый, ни бедный…
Ни вождь, ни раб…
Зачем мне дар этот?.. Да и какой смех в кровавой стране нашей?.. Ха-ха!..
Везде смерть. Везде тлен. Везде палачи. Везде разъятые стерегущие охотничьи уши и рыщущие скользкие глаза.
И потому… Ха-ха-ха!.. Я смеюсь! Я хохочу!.. Только над собой!..
Над своим ветхим рубищем, сшитым из разноцветных отрезков! над своим желтым мятым колпаком сумасшедшего дервиша!..
Только над собой смеюсь!.. Только это не опасно!.. Только над собой смеяться можно!..
Хожда Насреддин — ты сумасшедший!..
Ты говоришь, что Амир Тимур — кровожадный дряхлый хромой тиран!..
Что его империя — гнилой арбуз! А тиран — изумрудная дохлая муха! Гиена!..
Что после смерти тирана враги и потомки растащат, расклюют его державу, как густые вороны тушу горного кабана-секача, упавшего в глухую тайную пропасть из-за несметного темного непокорного тела своего.
Ты над кем смеешься, Ходжа Насреддин?..
Над собой! Только над собой!..
Я сумасшедший блаженный дервиш!.. И смеюсь только над собой!.. Только!.. Ха-ха!.. Смешно! Даже слезы капают, летят на бороду мою…
Айя! Уран!..
Да что я?.. Плачу, что ли?..

Но плакать в нашей стране тоже нельзя. Как и смеяться!..
Можно только вопить: Алла-яр Амиру Тимуру!.. Алла-яр!..
И я воплю!.. И я смеюсь!.. И плачу!..
И слезы тянутся скользят по обильной снежной бороде моей…
Борода моя, как снега вокруг — лучистые тихие глубокие парчовые…
Борода моя, как кетмень забытый…
Кетмень… Как давно я не держал тебя в руках…
А ведь я дехканин… Я люблю рыться в земле руками, пальцами, чтобы ногти были черными смоляными святыми от земли и нельзя было отмыть их в арыке студеном долгом долгом долгом…
Я хочу домой…
Я хочу иметь свою кибитку, свою глиняную низкую мазанку с гнездом ласточки под крышей, с саманным тихим невысоким (чтоб видеть пыльную дорогу вдали!) дувалом…

…Какие-то дальние мазанки Азии мне снятся — и в них мне покойно!..
Какие-то дальние саманные мазанки Азии мне мнятся — и в них мне
покойно и вольно и сонно…

…Давно снятся!.. Домой хочу…

— Ты уходишь, Ходжа Насреддин?.. Ты беглец?..
Ты безвестный невзрачный дехканин?..
И в забвенье доживешь до смерти своей?..
И народ не будет знать могилы твоей нищей скорой низкой?..
И где имя веселое нетленное твое, шумящее как молодая река вешняя?..
Где добрая слава?..
И ты уходишь во тьму? в землю? в забвенье? в могильного червя?..

…Да… Я ухожу…
Я хочу иметь свою кибитку…
Свою жену…
Своих детей.. (Не поздно ль?)
Я хочу по вечерам пить зеленый чай на прохладной суфе под журчащими лепетными арычными деревьями…
Я посажу горную арчу у своей кибитки, чтоб она напоминала мне о бездомных дорогах моих, о ночах под звездами…

— Ты хочешь забвенья, Ходжа Насреддин?.. Ты хочешь лишь сладких сонных тихих воспоминаний?..

…Да… Я вышел из тьмы, из земли, из народа — и хочу! хочу! хочу затонуть, исчезнуть, затеряться, забыться, сгинуть в нем!..
Чтобы и имя мое забылось, затерялось, истерлось, как текучая надпись на древних арабских кладбищенских сыпучих знойных камнях, плитах…
Говорят, что истинный мудрец незаметен, невидим, неизвестен…
Да!.. Я хочу затеряться в народе, как овца в пыльном обильном прохожем стаде…
Хочу-уууууу… Затеряться-аааааа…

— А где ты видел обильные тучные стада, Ходжа Насреддин?..
Твои стада редкие мелкие… Твоя родина нища…
Твои кибитки, твои саманные мазанки глухи косы темны, и в них только дети и вдовы и калеки и сверчки, потому что мужи изошли в войнах! в набегах! в сечах!..
Твои поля больны тучным сорняком…

Айя!.. Ай!..
— Да… Но так было всегда…
И сказал дальний усопший мудрец Исайя: Поникнут гордые взгляды человека, и высокое человеческое унизится…
И сказал мудрец: всякая тварь исказила свой путь на земле!.. Да!..
Так было… Есть… Будет…
Времена неизменны неподвижны… И тут мудрость…
Где иные времена?.. Нет их. Я не видел…
И где иная мудрость?.. Иная жизнь человеков?.. Я не знаю…
И потому ухожу…

— Прощай, Ходжа Насреддин!.. Прощай безымянный безвестный бездомный путник на морозной вечереющей сизой дымной снежной кешской пустынной дороге!..
Ты уходишь в сладкий дым забвенья… Уран!..

Тимур — ты победил!..
Тиран — ты одержал еще одну победу!..
Могила — ты победила!..
Тьма — ты победила!..
Песок — ты победил!..

…И темный малый человечек в желтом мятом колпаке и рваном павлиньем рубище с седой жемчужной чистой бородой уходит в дым забвенья, в снежный морозный сизый туман предвечерний…
И уходит в ночь грядущую забвенья…

…И ночь ночь ночь забвенья ночь морозная ночь сизая грядет грядет грядет над Державой над Империей!.. Да!..
Ночь снежная!.. Ночь ясная! Ночь парчовая…
И лишь свежие сладкие следы врагов темнеют!.. И указуют и обнажают!..
И скачут скачут скачут тайные чагатаи палачи с ножами кашмирскими слепыми точными нагими ночными безответными умелыми…
И следы темнеют и ведут к жертве!..
Ах! Ай! Айя! Уран!..
Блажен предатель — снег Империи!..
Ай, ай, страна моя!..
Тут и снег — предатель преданный!..
И все дороги! все следы! все тропы ведут к жертве!..
Только к жертве!.. Только к смерти!.. Да!.. Уран!..
И уходит малый человечек в ночь забвенья!..

…Ходжа Насреддин!..
Был! и уж нет на снегу твоего следа, а только след осла Жемчуга!..
И ты уходишь на осле по дороге кешской…
Уходишь в дым дым дым дым дым забвенья!.. да…
Но! но! но!..

Но!..
Опять! О Боже!..
Что там у дороги у пустынной одинокой сизой талое живое темнеет?..
О Боже!..

Человек один лежит в снегу, а снег уже схвачен вечерним морозом и покрыт хрусткой ледовой алмазной коркой… о Боже!..

— Кто ты?.. Что лежишь на снегу покорно?..
Или пьян? Иль накурился анаши медовой пагубной бредовой?..
— Я дехканин. Крестьянин…
Я рано утром вышел с кетменем в розовое февральское поле…
А по кешской дымной сырой студеной дороге скакал всадник чагатай. Нукер амира…
И я не увидел его.
И не пал в ноги в копыта гневные его коня с поклоном…
Тогда он сошел с коня и крикнул: Раб!.. Ложись на землю!.. И жди!..
Я не взял с собой ножа, и нечем мне отрезать твою слепую землистую голову… Жди!.. Я поехал за ножом… Скоро вернусь!.. И отрежу отсеку отделю отвалю твою заблудшую голову!.. Жди!..

И я лег и жду, а его все нет и нет…
Уже снег упал, а его все нет… А в снегу сонно холодно…
Может, он заблудился с ножом?..
Может, пойти ему навстречу по дороге?..

…И дехканин лежит на снегу. И кетмень забыто тихо лежит рядом…

…О Боже!..
И что ж ты лежишь, покорный народ мой?..
И ждешь ножа, и каждый думает: только бы нож нашел не меня, а другого, а нож блуждает, а нож устал уж, а нож уж не приходит…
Иль не можешь кетменем нож раздавить разбить?..
Не можешь?..
И вспахать взломать нукера-палача глухую рожу морду переносицу заросшую?..
Айя!.. Уран! Учча!.. Ачча!.. Тошно!..

…Но я ушел с самаркандской дороги…
Но я ушел в родной кишлак Ходжа-Ильгар…
Но я потерял утратил свое имя…
Но я не Ходжа Насреддин, а такой же безымянный раб, ждущий последнего ножа…
Покорный я, покорный, подлый сонный…

Но!..
Нет сил глядеть терпеть!..
Но!
Нет сил дремать на дремлющей дороге дороге!.. Нет сил спать в стране усопших сонных…

…И Ходжа Насреддин сходит с осла…
И вынимает из ветхого мешка — хурджина ветхую палку дервиша, увешанную разноцветными лоскута¬ми и медными певучими колокольцами…
И палка дрожит в руке Насреддина и поют певуче морозно шелестят звенят колокольцы тонко тонко…

— Наконец-то я нашел тебя, дехканин… Я брат того нукера… Он послал меня разыскать тебя…
— Вы принесли нож, таксыр, господин мой?.. Наконец-то!.. Вот моя голова!.. Она очень устала! И замерзла! И стала думать от мороза…
А может, взять кетмень и убить нукера?..
Мне стало страшно — зачем мне такая голова?.. Зачем, таксыр?..
— Да. Думающая голова — это самое опасное в нашей стране…
— Скорее отрежьте ее, таксыр… Надоело думать… Холодно… страшно…
Может, убить нукера?..
Где же ваш нож?.. Где?.. Думать страшно!..
— Думающих голов стало больше, чем ножей…
Не хватает ножей уже… Ножи устали… Палачи устали…
Мой брат прислал палку… Но это палка не простая!.. Это двоюродная сестра посоха самого Пророка!..
Гляди, как она бьет!.. Как поют колокольцы!..

И тут дехканин вскочил с земли, с примятого подтаявшего под ним сырого водянистого снега.
— Ходжа Насреддин!.. Ходжа Насреддин!.. Спаситель мой!.. Я узнал тебя!.. Узнал… Что ж ты не пришел раньше?.. Спасал других?..

И он заплакал…
И Ходжа Насреддин положил теплую дрожащую старую добрую свою ладонь на бритую нагую его послушную голову…
— Седая голова… Прекрасная мудрая голова дехканина… Земледельца…
И ты так легко хотел расстаться с нею…

…Да!.. В ожидании ножа созревает иная голова!.. да!..

Но я ухожу…

…И пошел к ослу своему…

И уже вечер перешел в ночь.
И был сизый вечер, а стала морозная ясная ночь.
И стала ночь с полевыми огромными бездонными звездами…
И звезды разгорались от мороза…
И полузамерзшие арыки едва шевелились в снежных полях…
И малые арыки совсем замерзали останавливались хрустели густели теснились от игольчатого молодого льда, а большие арыки жили текли шевелились двигались в ночи…
И малые люди засыпали, а большие двигались в ледяной ночи…
И Ходжа Насреддин двигался в ледяной студеной ночи…
Да!..
И!..

ЧАЙХАНА «ЧЕТЫРЕ ЧИНАРЫ»

И там у дороги росли четыре столетние жемчужные обильные раскидистые чинары чинары чинары…
И Ходжа Насреддин узнал их — дальних былых вечных…
И они были снегом высоко и щедро засыпаны и сияли в ночи снежные одинокие родные…
И сияли в ночи пустынной как четыре снежные горы…
И Ходжа Насреддин узнал их…
И там была нищая малая чайхана и там светился утлый нищий низкий светильник и горело чадило пахучее чигирное масло…
И темно в чайхане было и пусто и дремно…
И только!..
Но!..

Айя!.. Откуда ты взялся в нищей тощей моей земле? в земле военной? в земле без мужей ядреных вольных? в земле холмов похоронных?..
Айя!.. Откуда ты взялся вырос поднялся палван богатырь красавец чайханщик Турсун-Мамад?..
Валун средь камней!..
Ты вольный улыбчивый!.. Зубы снежные ладные ликуют горят!.. Глаза лихие свежие нетронутые непугливые!..
И весь ты весь барашек ярый! бычок бык тугой налитой порос зарос кудрявой вольной вешней бородой!..
И грудь твоя в старом погорелом чапане-халате с широким вырезом открыта обнажена и вся она кудрявая каракулевая веселая вольная грудь!..
И откуда ты палван богатырь на земле моей нищей?
И глаза чисты твои, и зубы и душа твоя кроткая чиста невинна!..
Я вижу! Я знаю!..

Я слезаю с осла и иду к тебе и ты мне улыбаешься…
И ты улыбаешься и обе руки мне щедро кротко подаешь протягиваешь доверяешь…

…И что я?.. Что стою?.. Что вспоминаю?.. Как в тумане…
Молодые дни мои?.. Молодые зубы губы щеки руки?.. Молодое тело мое?..
И где оно?..
Я как в тумане… в мареве… в забвенье сладком…
Я под сонным детским теплым занданийским одеялом давним дальним…

…А Турсун-Мамад усаживает меня на дряхлую кунградскую кошму, изъеденную кишащей рьяной ройной перламутровой молью, но я не слышу моли, но я не чую прогорклый давний запах чигирного чадящего масла…
Но я гляжу на молодого чайханщика!.. Айя!..

Сын!.. Нерожденный сын мой…
Ты бы мог быть таким… Таким!..
Турсун-Мамад, блажен отец твой!.. И мать твоя!..

…А что я?.. без детей? без семьи? без дома?.. Что я… Айя!..

…А в чайхане темно…
И только в углу на рваных одеялах-курпачах шевелится живет какой-то человек…
Старик в косматой туркменской бараньей обширной папахе, и он не снимает ее, и во тьме лицо его старое птичье острое кажется мне знакомым…
Но оно зыбкое расплывчатое во тьме и я не могу ясно разглядеть его…
Но чудится мнится мне зыбкое это лицо знакомым…
Откуда оно?..
Но столько лиц я перевидел в жизни моей кочевой, что каждое новое лицо кажется мне уже знакомым, уже виденным, уже прошлым…
И лицо старого туркмена в папахе мглистое темное лицо зыбкое в зыбком темном углу…
Лицо во тьме мерцает…

И пустынно в чайхане… Нет никого…
Только туркмен, я и Турсун-Мамад…

…И он приносит мне чайник с зеленым китайским благовонным благодатным чаем и пиалу и самаркандскую лепешку густо обсыпанную млечным кунжутом…
И бухарское легкое летучее теплое одеяло, чтоб я накрыл укутал холодное свое снежное страждущее неверное тело…
И он улыбается мне.
И он чует, что я полюбил его…
И улыбается мне…

…Откуда ты, нерожденный сын мой?..

— Зеленый чай — лекарство от всех болезней… Пейте, учитель… Отдыхайте, отец…

…Отец!.. Ата! Дада!..
Этих слов не знал я…

…И голос у него чистый и нетронутый улыбчивый свежий. Ясный, как морозная ночь вокруг чайханы!..
Ночь!..
Так сладка ночь!..
Так сладок зеленый чай!
Так сладка круглая кунжутная подогретая на углях лепешка!..
Так сладка ты тихая заброшенная снежная ледовая морозная родина моя!..
Я вернулся! Я больше никуда не уйду…
Никуда… Никогда… Да!..

…И я опускаю избитые измятые ноги мои в сандали’ — подземную тлеющую под одеялами глиняную печь…
Тепло ногам… Тепло душе… Дремно… Сонно… Спать хочется…
Спать… спать… спать… спать…

И Турсун-Мамад приносит мне горячую пряную шурпу-суп в таджикской расписной пиале-косе и деревянную иранскую ложку и ставит пиалу на сандалии…
И руки у него во мгле чайханы светлые жемчужные могучие руки, как стволы вековых снежных чинар чинар чинар…

…О нерожденный сын мой несужденный… да… да…

…Я ем шурпу и засыпаю… Ем и засыпаю!..
Сон! сон… сон…
Ночь… ночь… ночь…
Ночь — сон…
Сон что ли?.. Сон!..
О!..

Сон — и четыре снежных молчных мохнатых всадника у чайханы вырастают…
Сон — и они с пенных ярых коней темных караширских слепых слезают сползают спадают…
Сон — и Турсун-Мамад улыбчивый щедрый чистый им улыбается…
Сон — но я узнаю Безносого Ката…
Сон — и они шепчут говорят и они скалятся: Давай шашлык! Жирный! Густой!.. Из молодого барашка!.. Давай!.. Быстрей, барашек!..
Сон — и они немо скалятся на Турсун-Мамада…

…Тогда Турсун-Мамад улыбается.
— Откуда в нашей нищей стране барашек?.. Откуда барашек жирный ярый в нашей нищей державе?..

Сон сон сон — и Турсун-Мамад снежно чисто улыбается…
Сон — а угли рдеют тлеют живут чадят дымят в мангале…
Сон — а там на четырех дамасских шампурах нищий тощий жилистый шашлык, жарится, мается, сворачивается…
Сон — а тогда четыре чагатая скалятся: Давай, барашек!.. Давай твой шашлык небогатый!..

Тогда Турсун-Мамад подает им шашлык…
Тогда он им весело вешний ярый неповинный улыбается…
Не чует… Не знает… Распахнутый…

Айя!..
Но я чую!.. Но я знаю… Но…
Сон! сон! сон!..
Да я ухожу по дороге к родному кишлаку Ходжа-Ильгару…
Сон — и я ухожу домой…
Я больше не Ходжа Насреддин…
Я дехканин безвестный безымянный…
Айя!.. Сон!.. Я засыпаю засыпаю засыпаю…
Но я!.. Я чую!.. Чую!.. Ай! ай!.. Ай!.. Я чую! чую! Знаю! знаю! знаю!..

Тогда первый Безносый чагатай шашлык тощий хищно доедает…
Тогда дамасский нагой шампур стальной в его руке освобождается блуждает…
Тогда он словно не знает куда его девать, тогда он мается, тогда он щерится скалится…
Тогда он ленно медленно как бы нехотя обреченно уныло метко долго нагой шампур в кудрявую открытую невинную ягнячью удивленную грудь Турсун-Мамада погружает вставляет оставляет забывает скалится печально…
Нож пробирается пробивается продирается в хрупких чистых юных кудрях, как кабан-секач в весенних нежных тугаях приречных в зарослях турангах…

Тогда второй чагатай шашлык доедает — и второй свободный шампур нагой уходит в грудь Турсун-Мамада погружается теряется… разбредается… туманится… вмещается…
А чагатай печалится…

Тогда третий шампур уходит в грудь Турсун-Мамада…

И четвертый точный тихий тугой не запаздывает не запаздывает а встает рядом…

Айя!.. Уран!..
Да это ж сон?! Да что я? что? что? что? что?..
Да я ж ведь сплю сплю сплю…
Да я ж ведь засыпаю… засыпаю… засыпаю… Сплю… Витаю…

…Да что ж я рубищем хиркой павлиньей голову свою глаза свои закрываю забираю заволакиваю…
А рубище все рваное — и я вижу Турсун-Мамада…
Да, я желтым колпаком глаза закрываю — но колпак мои глаза пропускает, потому что рваный он, рваный…

Тогда чагатаи немо мнутся жмутся печалятся скалятся, а Турсун- Мамад стоит стоит стоит и все не падает не падает не падает…

Сон — и уходят уносятся всадники за снежные чинары… погружаются…
Сон — но я узнаю их… Тех четырех палачей-чагатаев… И безносого ката…
Сон — но угли там в мангале трещат урчат рдеют алые…
Сон — но там на угли что-то долго долго щедро течет течет течет, а потом тихо шипит шипит капает капает капает…
Сон — но в темном углу старик туркмен в косматой папахе молится молится, пав на кошму кунградскую… молится ползает тащится скитается мается, не снимая глухой сальной папахи…
Сон — но Турсун-Мамад все стоит все стоит все стоит у мангала да все улыбается улыбается улыбается…
Потом падает… падает… падает!..

Нерожденный несужденный сын мой!..
И ты убитый…
Прощальный…

Айя!.. Не сон это!.. Нет!..
Айя… Нет…

Тогда!..

МОСТ

…Тогда я встаю встаю бегу бегу с кошмы кунградской затхлой рыхлой…
Тогда я задыхаюсь маюсь, тогда я тыл руки своей сонной кусаю, как древние арабы в отчаянье.
Тогда я выбегаю из чайханы в ночь в снег в жемчужные недвижные равнодушные пустынные ледовые снежные чинары чинары чинары…
Айя!..

Будь проклята чайхана!.. Кровавая…
Будь проклята ночь!.. Кровавая…
Будь проклят снег!.. Кровавый…
Будь прокляты чинары!.. Кровавые…
Будь проклята земля родина моя!.. Кровавая… кровавая…
Айя…

…И дорога ледяная ночная снежная пустынная ледяная…
И только след палачей низко дымится тянется туманится длится тлится тянется…
Ночь Палачей свершается…
Держава Палачей туманится…
Не¬объятная…

…И где тут мудрость моя?..
Где брег ее вешний вечнозеленый?..
Где обитель юдоль заводь ее тихопесчаная врачующая тихокаменная дальняя святая желанная нечаянная?..

Есть ли на земле такая?
На земле, где и шампуры служат текут текут струятся ножами окаянными нежданными?..
Есть ли такая на земле тирана?..
Есть ли такая в народе овечьем рабском?..
Не знаю…

Я один на ночной ледовой кешской зимней дороге…

…Ходжа Насреддин, почему ты садишься на осла задом наперед? Спиной к голове осла, лицом к хвосту?..

…Потому что вокруг меня, в настоящем, такая ночь, такая кровь, такая тьма, такое рабство, такая нищета, что мой взор невольно устремляется назад, в прошлое…
Только мой осел глядит в будущее…
Только осел глядит в будущее, алчет, ищет будущего…
Я не хочу туда глядеть…
Будущее еще темнее настоящего… да!..
Я вижу, хотя гляжу в прошлое…
Я устал. Я гляжу в прошлое…
Я еду в прошлое. В родной кишлак Ходжа-Ильгар…

И там мудрость моя!..
И там заводь лазоревых нескошенных нетронутых форелей ягнят телят…
Там!..

…Но я один на ночной ледовой кромешной морозной дороге…
И только след палачей дымится живет стелется широкий…
Дымится раной язвой порубью глубокой…
И только след палачей дымится один жив свеж лют средь державы сонной ледовой морозной…
Долго… долго… долго… долго… Тошно…
Долго!..

И тут осел мой Жемчуг останавливается…
И снег сухой морозный снег уж не скрипит уж не хрустит дремотно под его дремотными дремливыми дремучими усталыми ногами…
Уж не хрус¬тит, как раннее калайдаштское яблоко в зубах мальчика-дехканина…

Яблоко… Раннее…
В ранних зубах мальчика…
Яблоко… дальнее… Дальнее…

…Но что тут?

…Я сижу, я сплю на холодном голодном осле…
Осел стоит… Долго… сонно… дремотно…
Потом я просыпаюсь озираюсь…
Потом какой-то глухой текучий ровный шум доносится…

Айя!..
Да это же родная река моя Сиема!..
Да это же она шумит в берегах ледовых лютых сонных!..
Да это ж река колыбель люлька гахвара река Сиема моя текучая незамерзающая родина!..
И мост висячий деревянный древний дряхлый ветхий шаткий тонкий худой мост светился во тьме снежной бредовой…
Родной мой мост!.. замерзший мост мой! кость моя! худая детская голодная протянутая моя далекая висячая ручонка!..
Ойя!..

…Река!.. Родная!.. Сиема!.. Ледовая, а не замершая…

…Мост!.. Милый!.. Худой!.. Исхоженный!.. Истрепанный… Изъезженный… а не оборванный…

Ай!.. столько лет прошло…
Я стар…
А ты течешь молода в снегах во льдах река…
А ты висишь качаешься мост дремный древний деревянный шаткий а веселый!..

И я слезаю с осла и я бегу к реке и я бегу к мосту и дикая обширная хирка шута на мне павлинья рваная полощется полощется полощется и точно надо мной она хохочет и хохочет и хохочет…
И от бега разлетается, как крылья расписного фазана, и рвется рвется рвется…
Но я бегу как дальний пыльный кишлачный мальчик с бритой резвой лобастой телячьей головой к висячему мосту мосту мосту мосту…
Но!..

Но!.. Стой!..
Но что там?.. Что?..
Айя!..

След палачей ведет к мосту и там стоит Безносый. Кат. Палач…
Я сразу узнаю его. Нетрудно…

…И он глухо хмельно бредово хохочет и хватает паучьей цепкой рукой меня за плечо. Его пальцы как шампуры ножи уходят врезаются влезают в мое плечо…
Он хохочет. У него глаза, как желтые спелые осы…
Я знаю такие глаза…
Он накурился анаши… Он хохочет… И плачет…
И желтые спелые осы плачут… выжидают…

И рядом стоит его караширский лютый густой конь и конь храпит хрипит и круто ходит водит точеной пенной головой и дрожат дергаются рябят его атласные шелковые смоляные пугливые нервные кожи…
И содрогаются знобкие атласные кожи…

…Ай родная река! ай родной мост! ай родная земля! ай родная ночь!..
Ай родной палач!.. Родной державы посланник лазутчик-добытчик-охранник…
Ай родной палач! Ты и тут!..
Ай земля моя!..
И на всех дорогах мостах твоих палачи стоят.
И на всех мостах палачи стерегут… Палачи блюдут… Палачи секут… Палачи хранят… Палачи щадят…
Мой родной палач — ты и тут…
Ночь!..
Мост!..
Река!..
Палач!..
Ай!.. Много!..

— Ходжа Насреддин!.. Шут в хирке!.. Помоги мне!..
Мой конь боится идти на мост! Мои друзья прошли и бросили меня…
И брат бросает брата, и сын — отца, и палач бросает палача!.. Все предатели! Ха-ха!..
Ну и земля!.. Ну и времена!..
Времена Двенадцати Иуд! Нет верных людей!..
Ходжа, помоги мне пройти по мосту!.. Мост слабый ледяной сухой от мороза — мой конь боится!..
И я боюсь!.. Река внизу гибельная! Мост темный неверный!.. Адский мост!.. Тонкий, как лезвие кашмирского ножа… По такому мосту грешники в рай идут…
Но мост зыбкий скользкий… И все срываются падают в реку смертную!..

— Не все срываются… Увы…— шепчу я.— Идем, я помогу тебе…

— Вначале проведи коня! Он боится… Он хочет меня сбросить!.. Он ненавидит запах анаши!.. Ха-ха!..
Святой запах! Вся наша Держава провоняла кровью, вином и анашой!..
Люди хотят забыться!..

…Я глажу ласкаю коня по атласным чутким переливчатым кожам его, и кожи его перестают рябить дергаться дрожать… Внемлют мне кожи… Приемлют… Успокаиваются… Расстилаются ровные…
Потом я осторожно беру коня за исфаганскую узкую уздечку и тихо влеку к мосту…
Мост узкий…
Конь узкий…
Уздечка узкая…
Жизнь узкая… Скользкая…
Река широкая…
Смерть широкая…

И конь тихо идет за мной, и мы ступаем на скользкий мост морозный легкий…
И мост начинает дрожать трепетать скрипеть, и конь испуганно шало останавливается…
Но я тяну его за собой и треплю и глажу мну тугую податливую сладкую чеканную холеную шею его, и мы выходим на противоположный берег…

— Ходжа Насреддин, иди сюда!.. Перенеси меня на себе… У меня голова мутная скользкая от анаши… Как этот адский мост!..

И я возвращаюсь по мосту к Безносому…
И тут!..
Нет! Нет!..
Мысль какая-то далекая темная глубинная…
Мелькнула, как форель в волне ледовой… Мелькнула…

— Дай я сяду на твою шею, Насреддин, и ты перенесешь меня по мосту!..
Мои новые сапоги из сагры, начищенные нутряным салом, скользят… Голова вянет от анаши… Я не могу идти…
Дай твою спину или шею! Иначе — вот он! Мой верный ургутский нож! Один удар — одна смерть!.. Зачем тебе смерть, Насреддин?.. Зачем тебе нож у самого дома?..

…И я нагибаюсь…
Да! покорно! но та мысль в голове как форель вьется льется ходит в волне!.. Да…

И я нагибаюсь и подставляю свою спину и шею…
И он садится потный тяжкий на мою спину и шею и обхватывает меня руками и ногами, как паук вялую осеннюю муху…

…И мы идем…
Идем по родному моему давнему мосту…
И я тащу на себе палача…

…И пришли времена, когда каждый тащит на себе палача своего? Да?..

…А где мудрость моя?..
Где брег ее вечнозеленый?..
Где сокровенная дальняя тихая лазоревая заводь ее?.. Заводь лазоревых телят форелей ягнят?.. Где?..
Где дом мудрости моей?..
Где безымянная кибитка ее?..

И я вернулся домой…
И я тащу на себе палача своего…
И он пахнет анашой смрадной темной гибельной и хрипит мне на ухо…

— Священная Книга говорит, что к шее каждого человека привязана птица судьбы!.. (где птица моя? иль улетела?) В нашей стране к каждой шее привязан палач… Ха-ха…
Безносый смеется на моей спине.

— Ты мудрец, философ…

— Да, я читал Авиценну, аль-Бируни и аль-Фараби… Искал мудрость…

— Жаль, что мост краток и шея моя слаба — иначе бы я послушал тебя…
Чужая шея — прекрасное место для размышлений… Палачи теперь мудрые… Палачи-философы…

— Но я не нашел мудрости в книгах…
Я полюбил девушку, и ее отец бай раздавил мне нос рукояткой камчи…
Тогда я понял, что мир состоит из палачей и жертв!.. И нет иных!
Или ты жертва — или ты палач!.. Вот и вся мудрость!..

— Но времена меняются — и жертва становится палачом! А палач — жертвой!..

— Но не в Мавераннахре!.. Не в нашей Державе…
…Да… И я тащу своего родного палача, но мост уже кончается, и та тайная мысль, как форель, уходит в воду…
Навсегда…
А река внизу ледяная ледовая мглистая тяжкая…
Нет!.. Не могу я!.. Не могу… У самого дома… У самого родного гнезда кишлака Ходжа-Ильгара… Не могу…
Да!.. Не могу… Тащу…
Да!..

Ночь!..
Мост!..
Река!..
Палач!.. На шее…
Но он сойдет — и будет свобода…
И будет прямая шея…
Айя!..

И шея выпрямится выправится как помятая трава… Айя!..
И кто не носил иль не носит на шее своего родного палача?..
Айя! Айя? Уран!.. Учча! Ачча!..
Подождите потомитесь — и палач милостиво сойдет переметнется перекинется с вашей шеи на иную… да…

— Ты молодец, Ходжа Насреддин!.. Ты стал другим. Ты стал равнодушным…
Ты стал нашим… Ха-ха!..

Я понял это в чайхане, когда ты не вступился за многоречивого многокрасивого чайханщика…

…Айя!.. Да что ж это?..
Зачем? Зачем? Зачем?..
Гад! Кат!..
Зачем?..
Да я ж уже у дома! у берега родного заветного!
Да я ж ушел с Дороги на Тропу! да я ж безвестный безымянный дехканин! да я ж овца покорная!..
Зачем?.. У самого дома?..

Ай!.. Турсун-Мамад!.. Нерожденный несужденный сын мой! Валун среди камней!.. И ты уже убитый!..
Айя!.. Уран!..
И шампуры текут текут струятся изливаются текуче извиваются кудрявятся от крови вытекают из груди кудрявой неповинной щедрой из открытой беззащитной из груди веселой…

…Тогда я рушусь падаю подрубленно на колени и круто ухожу
из-под Безносого и он с ходу падает шумно мято глухо тяжко тупо ударяется затылком о стеклянный морозный убитый мост, но цепко уже дремно убито сонно хватается за скользкие стволы бревен, но руки его слепые пальцы¬ скользят, но сапоги его из сагры скользят плывут по морозным скользким бревнам, но он молчит молчит молчит и катится скользит сползает по мосту…
Тогда я начинаю раскачивать трясти мост, как трясут айву, чтобы высокое воронье гнездо упало…
И я трясу мост, и Безносый безнадежно молча повисает тщится мается¬ на самом краю моста… сползает… повисает…
Тогда я ногой в рваном башмаке-кауше тихо брезгливо не глядя пинаю тол¬каю сдвигаю его…
И он молча молча срывается уходит молча в реку ледяную мглистую печальную печальную печальную…
И гнездо воронье упало упало упало…

Река… Прости… И ты печальна…
И мост качается качается и утихает утихает и успокаивается и останавливается…
Мост… Прости…И ты печален…
Родина… Прости… И ты печальна…
Ночь! прости… И ты печальна…

Но!..
Нож палача ургутский сладкий нож промахнувшийся вместо меня вошедший в мост пустынный все еще качается трепещет все еще дрожит¬ качается…
Не усмиряется… не успокаивается…

Ночь…
Мост…
Нож… без палача…
Нет палача…
Но!..

Но сколько их еще ходит таится живет на земле моей?..
И они стоят и стерегут на всех мостах родины моей…
И они сидят на всех покорных шеях, а таких много…

А я?.. Я столько лет боролся с палачами веселым языком.
Острым едким гневным словом…
И что?..
Ногой надо было… Ногой!.. С моста!.. Долой!.. С палачами ногой надо!.. Да!.. Долой! С моста! Ногой! ногой! ногой!.. Да…
Айе!..

Но жарко!.. Душно!.. Тошно!..
Снять башмаки-кауши-убийцы хочется…

Омыться хочется!..

КУТЛУК

…Омыться хочется!..

И я схожу с моста к реке к Сиеме моей ледовой сизой…
И берега и камни и тугаи приречные ее ледовые, но мне жарко душно тошно. Горько мне…
И я сбрасываю с себя шутовскую рваную хирку и колпак серпуш желтый и кауши разбитые невеселые…
И вхожу в реку ледовую родную и мне вольно сладко снежно свежо. И молодо.
И горькое согбенное полынное тело мое расцветает в снежных волнах…
И потный запах анаши и потный запах палача уходят уходят уходят…
И река омывает меня моя лазоревая моя дремотная моя ледовая!..
И старые кривые пыльные мои тяжкие ноги плывут текут в реке…
И крутая нежная ханская форель льнет к ногам моим ласкает щ嬬кочет, как собака верная чутким влажным добрым носом…
Это не форель, это волна родная дальняя волна моя…
Она узнала меня… уткнулась в мои ноги…

Я вернулся…
И там за рекой вдали во тьме февральских сырых снежных глухих грушевых гранатовых урюковых садов лежит спит родной мой кишлак Ходжа-Ильгар…

И там гнездо мое…
И там мудрость моя…
И там заводь лазоревая сокровенная обитель ягнят телят лазоревая моя…

Там!.. Скоро!.. Я сорок лет там не был…
Я выхожу из реки…

…И Ходжа Насреддин вышел омытый чистый из ледовой реки…
И там на берегу стояла одинокая ива и она ранняя беспечно беспечально распустилась…
И покрылась зелеными рьяными плакучими молодыми талыми листьями…
И она стояла вся зеленая и вся была в мокром сонном тяжком мертвом слепом снегу…
И она вся зеленая ранняя невинная стояла в снегу неубитая неуморенная непомерзшая…
Невзятая стояла листьями зелеными невинными плакучими падучими мокрыми живыми изумрудами стояла ликовала…
И вся она стояла в снегу ранняя невинная расцветшая до времени своего…

И Ходжа Насреддин улыбнулся и подумал, что он как ива ранняя расцветшая невинная неубиенная в снегу Державы Тимура в снегах необъятных Мавераннахра и Турана…
Да!..

…И я выхожу из реки.
И снега вокруг осиянные новорожденные сияют… Светло…
Молодой снег… Молодая ночь… Молодая река…
А я старый… А тело мое растраченное…
А я вспоминаю казни свои, глядя на тело свое небогатое голое нерадостное…
И на ногах и на груди и на спине еще живут саднят томятся шрамы рубцы раны…
И еще не затянулись не забылись раны свежие недавние…
И я засыпан я усыпан ими, как багряными парчовыми лепестками палых жирных роз атласных роз ширазских роз гранатовых…

Да! только такими жгучими живучими я был осыпан лепестками гранатовыми!..
Да!.. Снега сияют а я гляжу на тело свое растраченное…

— Любовь!.. Забытая!.. Была ли ты?.. Была ли?..

— Да!.. Была… Была!.. Была!..
Да не свершилась, не сбылась, а толь¬ко (только!) завязалась!..
А только началась да затерялась… оборвалась…
Да?..

— Кутлук?.. Ты слышишь?.. Кутлук-Туркан-ага сестра Тимура, ты слы¬шишь?..
Кутлукча, ты слышишь?..
Через столько лет ты слышишь чуешь любишь ждешь на берегу Сиемы у дерева гранатового?..
Ты слышишь, Кутлукча, дитя дева девочка дальняя в платье гранатовом у дерева гранатового?.. Айя?..
Кутлукча моя, ты слышишь, многодальняя?..

— Я слышу, Насреддин, в карбосовой пыльной медовой вольной рваной нищей рубахе!..

— Ты слышишь, дочь степная? дочь раскосая? дочь барласская амирская дочь ханская? дочь сладкая?..

— Я слышу, Насреддин, найденыш сирота с глазами ярыми…
И черный сокол с ярыми кровавыми глазами ловит ловит ловит белых белых белых родниковых пьющих цапель!..
Насреддин, мальчик!.. Ты сокол… Я белая родниковая покорливая цапля!..

— Кутлукча!.. Ты в широких шелковых маргеланских татарских туманах-шароварах!..
Ты на другом берегу стоишь! Ты манишь манишь манишь!..
Ты с незрелого древа гранатового гранат незрелый первый рьяный обрываешь!..
Кутлукча!..
И через столько лет кричу тебе… на берег тот… на берег тот усопший?.. нет! нет! нет!… Еще живой! Всегда живой!..
Кутлук!.. Не ешь гранат незрелый!..

— Насреддин!.. Я зрелая… Я спелая… Уже… Созрела…
Я дева белого налива!.. И гранат белый созрел… И зубы и губы груди мои зрелые… И спелые!.. И спелые!.. И спелые!..
— Кутлук!.. У тебя губы зрелые! зубы зрелые! груди зрелые, а голова еще незрелая…
И тело зрелое и тело спелое, а голова еще незрелая!..

— Насреддин, а тело зрелое, а тело спелое повелевает голове незрелой голове неспелой!..

— Кутлук, не ешь гранат незрелый!..

— Насреддин, я хочу!.. Я ем!.. Я иду на твой берег!..
Я иду иду иду на твой берег!..
И будем есть гранат незрелый вместе вместе вместе!..
Пойдем в поля солнечные комариные полуденные терпкие рисовые сомлелые!.. И там съедим гранат незрелый!.. Вместе!..

…И!.. Иииии!..
Я бегу бегу бегу по мосту по деревянному висячему летнему (а ныне ледяному!) и падаю падаю падаю валюсь перед нею на пыль¬ные тяжелые налитые мои уж налитые колени колени колени…
И она пылко пыльно жадно хищно лепетно срываясь прыгает садится мне на худую горячую полуденную вольную пыльную шею…
И она тяжелая! тяжкая! медовая! налитая! и она зрелая спелая я чую чую шеей что она спелая она уже спелая уж спелая уж спелая!..

…И будем есть гранат незрелый!.. Да!..

…И я бегу по мосту и она зреет тяжелая на моей шее шее молодой далекой сладкой шее шее шее шее…

…А теперь я влеку по ледовому мосту палача на своей старой шее!..

Ой далече! ой далече! ой далече!..
Куда ушла жизнь?..
Куда Кутлук ушла?.. Ушла!.. Ушла!.. Ушлааааа… ааааа!..
Далече!..

…Но она сидит притихшая на моей юной быстрой шее!..
И мы бежим в полях рисовых полуденных млеющих…
И мы бежим и вязнем и она ногами тугими зрелыми и руками лепетными тесно тесно тесно жгуче обвивает худое мое тело!..

Кутлук! Теснее! Дева девочка! Теснее!..
И душно!..
И ноги твои шелковые зрелые круглые обвивают окружают тесно душат мою шею шею шею!..
И сладко!.. В рисовом полуденном поле…
И летают медовые комары и летают медовые полевые степные голуби вяхири…
И мы ликуем вязнем никнем клонимся соплетаемся в поле поле солнечном солнечном солнечном!..
Ай!.. Наконец!..
Уходит полуденное дымчатое дремотное вязкое мяк¬лое водяное рисовое поле…
И там стоит стог сена горячий солнечный высокий!..

Кутлук!.. Я опускаю роняю тебя в стог медовый сонный!..
Кутлук!.. Давай есть гранат незрелый!.. Давай!..
В стогу далеком смутном солнечном шелковом бредовом сонном сонном сонном!..

…И я тронул ее груди — и груди вышли взошли из шелков!..
Тогда я сорвал с нее платье — и мало мне стало перстов!..
И мало мне стало перстов!..

И я сорвал снял собрал смял с нее гранатовое зрелое платье и млековые млечные жемчужные спелые зрелые невинные сокровенные груди встали пролегли у губ моих моих моих растревоженных солончаковых…
И млековые млечные груди, как две млековые снежные точеные горлицы, встали устремленно полно…
И клювы-соски были острые розовые как цветы канибадамского миндаля как вишневые косточки!..
И встали невинные две снежные млековые избыточные горлицы!..
И в губы  уста мои пошли соски медовые бредовые ее соски гонные покорные!..
Но мало мне сосков, но мало снежных млековых тихих кротких покорных налитых горлиц!..
И стал я срывать сбивать сдирать рукою терпкой напоенной шаровары туманы маргеланские вольные широкие!..

…Кутлук!.. Будем есть гранат незрелый сорванный!..
Кутлук!.. Как вольно! сладко! как медово! как бредово в дальнем дальнем полуденном стогу сонном сонном сонном солнечном!..

…Да, Насреддин!.. Медово!.. Вольно!..
Но расплети мои двадцать девичьих косичек заплетенных!..
Тогда будем есть гранат сорванный медовый!..

…И я расплетаю двадцать девичьих косичек!.. Долго!..
Руки дрожат! Пальцы рвутся спелые медовые!..
Косы рвутся жемчугами оплетенные!..
Долго!.. Но скоро! скоро! скоро!..

— Кутлук!.. Скоро!..
— Насреддин! Скоро!..

И она мне помогает! помогает пальцами перстами тонкостными тонкостными камышовыми веселыми гибкими проворными!..
И она мне помогает расплетать свои девичьи многие косы!..
И голова ее свободна!..
И сливаются освобожденно льются текучие атласные волосы!..

…Кутлук!.. Ты нагая?.. Ты моя?.. Ты покоренная? покорная?..
Мы будем есть гранат сорванный незрелый зрелый спелый уж гранат медовый!..

И она остается в кабульских сафьяновых ичигах-сапожках!..
И я снимаю тихие летучие шелестящие сапожки…
Уже!..

— Кутлук! Уже! Скоро!.. Можно?..
— Насреддин!.. Уже. Скоро!.. Но сними с пальцев с перстов моих покорных камышовых золотые тесные хорасанские кольца!.. Тогда!.. Все!.. Можно!..

…И я снимаю кольца!..
На десяти пальцах перстах — десять хорасанских витых колец!.. Долго!.. Кутлук!.. Долго!.. И зачем снимать кольца?..

— Насреддин, сними, сорви девичьи кольца, чтоб и пальцы были голы и свободны!..

…И белых белых снежных родниковых пьющих цапель ловит бьет сокол с кровавыми глазами!..
Белых цапель бьет кровавый сокол!..

И я снимаю сдираю собираю срываю с пальцев кольца, с перстов тесные перстни…
И осталось одно кольцо! и оно не поддается!..
И уже можно! и она лежит с закрытыми глазами!..
И уже можно можно можно!..

А я зубами губами сонно дремно сдираю последнее кольцо, а она шепчет шепчет:
— Насреддин!.. Да можно! уже!..
Мальчик!.. Спелый!.. Можно! можно! можно можно!..

Но я снимаю последнее золотое девичье кольцо в золотом полуденном стогу и бросаю его в рисовое млеющее поле поле поле опаленное…
И!..

…Кутлук!.. Уже!.. Иду!..
Валюсь подкошенно! подрубленно! медово! вольно!.. вольно!.. вольно!.. вольно!..
И!..

Ай!.. Айя!..
Ай Насреддин! Ну что ж ты медлил?!..
Мальчик!.. Мальчик!.. Поздно!..
Поздно!..

Да!..
По стогу лезет вьется задыхается Тимур с ножом своего отца Тарагая-нойона!..
И я нагой!..
И Кутлук нагая!..
И нож нагой!..
И стог стоит нагой!..
И поле нагое!..

…Тогда Кутлук встает на стог…
Нагая. Спокойная. Стоит. Растет. Реет. Над полем!..
Над ножом Тимура удивленным усмиренным…
Тогда она стоит нагая дремотная спокойная далекая…
Тогда она плачет нагая сонная дремотная…

Тогда она шепчет:
— Тимур. Брат. Убей меня. Дай нож…

— Я опоздал?.. Айя! Уран! Уйя!..— кричит Тимур, и нож ко мне к худому нагому телу моему убитому налитому подходит. Нож войти в меня готовится…

— Нет, брат. Не опоздал… Но горько!..
Дай мне нож!.. Иль сам впусти вложи его в меня!..
Прощай, Насреддин! Прощай, теленок!..
И белых цапель не убьет кровавый сокол!..

И она сходит с золотого стога и нагая нагая нагая уходит тонет в рисовом полуденном солнечном сомлевшем равнодушном поле поле поле…
И она нагая тонет в поле…

Навек тонет…
Навек уходит…
И забытые шаровары платье ичиги лежат на стоге…
И лежат забыто золотые златые незабвенные кольца…

…Кутлук! Кутлукча!.. Кутлук-Туркан-ага!..
Я кричу тебе через столько лет…
Я кричу тебе на другой берег!..
Ты слышишь, любовь моя?..

— Я слышу, Насреддин!.. Я слышу! я машу! машу тебе! люблю! люблю тебя…
Но я на дальнем берегу… На берегу усопших…
Но! но! но!..
Зачем? зачем? зачем снимал ты золотые кольца?.. Зачем?..
И белых цапель упустил кровавый сокол…

И она уходит…

И я выхожу из реки ледовой…
И вокруг сияют снега ледовые…
И мост висячий сияет тянется ледовый…

…И только что я шел бежал по летнему летучему мосту!..
И дева зрела спела пела шептала на гибкой моей шее…
И вот уже бреду по снежному ледовому мосту!..
И кат палач сидит как тля на утлой ветхой шее…
Но ушла и Любовь…
Но ушла и Смерть…

А я живу…
А я дышу…
А я еще надеюсь…

Да!..

ДЕРВИШ-АРИФ

…Да! да! да!.. Еще надеюсь…

И в снежной ледяной реке свершаю ледяное омовенье очищенье…
И выхожу из реки и надеваю хирку кауши колпак-серпуш на чистое свежее тело тело тело…
И запах реки! и запах сырых напоенных заждавшихся снежных деревьев тайно наливающихся! и запах где-то забытых дотлевающих кизяков пряных!
И запах светлого снега у реки уже талого уже изникающего!..
И запах родины! и запах давнего гнезда колыбели! и запах дух светлый ясный льется течет бьет мне в ноздри в душу в очи!.. да!..

…И я срываю свежую ломкую ледовую ветку приречного кроткого тополя туранги.
И кладу ее на язык… Я жую ветку…
И она уже вешняя. Текучая. Живая… Сладкая она… Она целебная ветка…
Весна уже… Ветка снежная чует…
И таится копится томится наливается соком молодым бражным зеленым…

…И тут я вспомнил, как ранней кочевой весною случайно раздавил зеленого кузнечика в траве. И поднял его.
И кузнечик раздавленный издавал тот же запах, что и зеленый свежий мятый вешний лист…
Кузнечик, лист, человек — все из одной плоти…
Все родное… Все живое…
И все давят рушат топчут…

…И тут над снегами понесся талый дальний ночной вешний крик ослицы, и мой осел Жемчуг пошел на крик покорно…
Весна уже… Ослы чуют…
И наливаются, как деревья, бродильным хмельным соком…

…И тут я вспомнил двустишие-бейт, которое я сказал на бухарском скотном весеннем базаре…
Там продавец ослов стал тугой хлесткой палкой бить осла, который припал совпал пристал приноровился к ослице и налился…
И продавец стал бить его по корню стволу долгому нагому невиновному…
Тогда осел метнул стаю семян слепых и полбазара окропил омыл жемчужною росою!..
Тогда я сказал продавцу залитому живыми жемчугами:

Эй, продавец, не бей влюбленного по корню!
Или омоешься жемчужною ослиною росою!..

Да… А себя я бил! мял! давил!..
И забыл о любви…
И стою старый у реки ледовой…
И поздно…

Но мой старый осел бежит на талый крик…
И не поздно?..
И я не стал мешать ему…
И сказал вослед:

…О мой вешний осел!.. Непутевый осел!..
И куда ты понес свой малиновый ствол?..

…И не поздно?..

…И тут я услышал чей-то тихий чистый снежный светлый голос:
— Осел стремится к ослу. Человек стремится к человеку…
А дервиш-ариф стремится к богу!..

…Айя!..
Кто ты?.. Чей это голос в ночных глухих густых снегах?..

И тут я увидел янтарный рыжий живой беглый текучий костер на берегу.
И голый босой нищий восковой человек сидел у костра…

— Кто вы, отец? Или вы тоже совершили омовенье в ледяной реке и теперь босой нагой обсыхаете у огня?..
Но где ваша одежда?..

— Я дервиш. Суфий. Ариф… Ходжа Зульфикар…
У меня нет ни¬какой одежды… Я бос и наг…
Я нагим пришел на землю и нагим ухожу к Богу!.. Скоро!.. Скорей бы…

Ходжа Зульфикар стар, как древний ветхий мшистый китайский карагач.
Голова его наго выбрита. Борода и брови выщипаны…
Нагой, как яйцо, старик…
Суфий… Аскет…

— Учитель, я много слышал о вас на всех кочевых дальних дорогах моей страны…
— Дороги моего Мавераннахра залиты невинной кровью…
Куда ни ступишь — везде кровь!.. Везде нож!.. Везде смерть!..
Некуда опустить положить поставить колени, чтобы помолиться Аллаху!.. Везде кровь!.. Везде колени в крови!.. Везде души в крови…
И сам Пророк и сам Аллах в крови!..

И он глухо запел касыду-молитву, и старые сизые жилы на шее его потемнели набухли насытились кровью…

…И у зарезанной мечети помолюсь
И у зарезанной мечети помолюсь зайдусь сольюсь прольюсь
И у зарезанной мечети тихими блаженными слезами обольюсь
И у зарезанной мечети тихими блаженными блаженными слезами изойду
И в пыль священную паду паду сойду сойду взойду взойду взойду
И в камни дальные святые камни камни тленные зарезанной мечети
вечной упаду паду прильну
И пыль прохладную святую пыль камней зарезанных испью испью испыо
И душу душу душу смертную разъятую зарезанную душу душу святую
разъятую святую душу душу утолю
И душу душу смертную зарезанную душу душу как зарезанную
жертвенную овцу овцу святой хладной пылью окроплю омою напою
И утолю
И утолю пустынную побитую зарезанную душу душу святую заблудшую
овцу душу овцу
И у зарезанной мечети помолюсь
И в пыль паду
И душу душу блудную зарезанную обрету душу овцу овцу овцу
И у зарезанной мечети изойду паду взойду
И у зарезанной мечети помолюсь и обрету и утолю
И у зарезанной чинары у жемчужной святой у чинары у зарезанного тута
Мухаммад Святой зарезанный в кровавом алом чапане стоит стоит стоит
И алой тяжкою рукой зарезанной текучей алою веселою рукой
коралловой роящейся родной манит манит манит молит хранит
И хворь нашла и тля нашла и губь нашла на Азии безвинные текучие
поля сады стада града
И Мухаммад зарезанной веселой вольной алою родной родной рукой
манит манит манит молит хранит
И над главой его зарезанный тутовник ворожит таит таит таит хранит
И у арыка дева девочка кизинка тихая безвинная стоит стоит стоит
манит манит манит таит
И у арыка Дева Девочка в гранатовых кровавых бусах серьгах
свежих у арыка у воды гранатовой зарезанная Дева Девочка стоит
стоит стоит манит
И я молюсь и я встаю и я бегу и я ропщу кричу молю томлюсь
И у зарезанной мечети я кричу кричу кричу: кто ты?..
О Господи! Тебя-то что последними гранатами ой залили забрызгали осыпали?
Кто ты? В земле зарезанных гранатовых дерев мечетей душ камней
овец кто ты?
Кто ты зарезанная Дева Девочка у сонной у живой гранатовой воды воды воды?
Кто ты? Сними гранатовые бусы серьги зерна в воду опусти пусти!..
Кто ты?
Она томится улыбается таится никнет тянется…
Кто ты?
— Я Смерть… Пойдем со мной…— и тихою рукой как вешней ветвью
напоенной шелестит манит манит манит
И осыпаются свергаются гранатовые бусы серьги зерна в мягкую
податливую сладкую родную пыль пыль пыль пыль пыль пыль пыль
в арык в арык в арык
И Мухаммад зарезанный веселый истекает ало алой гущей исходя
в гранатовый арык арык арык арык арык
И арык не течет
А стоит
Стоит
Господь! помоги охрани в крови

…Да!.. Всюду кровь и нож и смерть!.. И сам Аллах в крови!.. И все дороги в крови!..
Все дороги ведут к смерти!.. Кроме одной дороги — дороги к Богу!..

— Отец, я едва нашел преодолел дорогу к дому… Вот он во тьме за рекой!..

— Нет у человека родного дома на земле… Только на небе!..
Я прошел¬ семь Шатров Стоянок Шествующих к Истине, к Богу!..
Первая Стоянка — «Тауба». Покаянье…
Вторая Стоянка — «Вара». Осмотрительность. Разграничение Добра и Зла…
Третья Стоянка — «Зухд». Воздержание…
Четвертая Стоянка — «Факр»… Нищета… Шатер нищеты!..

…Отец, я с детства не вылезаю из Четвертого Шатра!..

— Пятая Стоянка — «Сабр». Шатер Терпения!..

…Отец, в этом шатре томится таится и не ропщет весь мой народ!..
Ай, где Шатры иные иные Шатры счастья для Народа моего?.. О…

— Шейх Джунайд сказал: терпенье есть проглатыванье горечи без выражения неудовольствия!..

…Отец, мы проглатываем терпим Тимура и еще славим кричим: «Алла-яр Амиру Тимуру!.. Алла-яр!..»

— Шестая Стоянка — «Таваккул»… Упованье…

…Отец, уповаю… Все еще уповаю…

— Седьмая Стоянка — «Риза»… Приятье… Покорность…
Удары Судьбы не только пусты и напрасны, но даже и мысли о их влиянии нет…
Нет ни яда, ни огня!..
Гляди, Насреддин!..

…И Ходжа Зульфикар протянул худую белую восковую снежную руку к огню и словно оставил забыл ее в огне и сразу стало пахнуть палеными волосами…
И Ходжа Насреддин схватил старика за руку и стал тащить его от костра, но суфий сидел неподвижно и улыбался…
И только пахло палеными волосами…
И рука в костре не взялась, не бралась, не горела, не тлела, а была снежной свежей хладной…
Была живой мраморной…

— Отец, не надо… Иначе я тоже опущу руку в огонь, а ведь я не прошел Семи Шатров-Стоянок…

…Тогда он вынул медленно выбрал руку снежную руку тебризского святого живого мрамора из костра и сказал:
— Гератский шейх Ходжа Абдаллах Ансари учил: Что есть дервиш?.. Просеянная землица, а на нее полита водица: ни подошве от нее никакой боли, ни на поверхности ноги от нее никакой пыли…

…Отец, но я устал…
Я хочу домой… там за рекой в снежном тумане моя кибитка…
Я там сорок лет не был… да… да… да… устал… да… а…

…Что-то сонно мне у костра, томительно…
Ходжа Зульфикар говорит как из тумана…
Засыпаю забываюсь я от тепла, от костра, от ночи…
Голос суфия сливается с шелестом лепетом костра…
Голос мудреца как шелест шум костра… Усыпляет… Сонно…
Или Мудрость для Спящих для Засыпающих для Уходящих?..
Нет!..
Но я забываюсь…

…Мудрец Павел, Ты сказал: кто говорит тайным языком — тот говорит с Богом… Кто говорит простым языком — говорит с людьми…
Ходжа Зульфикар, ты говоришь тайным святым колодезным языком, языком мудрости — и ты говоришь с Богом…
И я засыпаю, томлюсь…
А я хочу говорить простым ясным языком… с людьми…
И я засыпаю…
Айя…

— Шейх Ансари сказал: ночь темна и месяц затмился…
Путь тесный и дорога страшная…
Никакого запаса в мешке, ни капли воды в бурдюке, ни возможности идти, ни места остановки…
Впереди Дракон с раскрытой пастью — позади враги, обнажающие меч!..
И много немощных тел и слабых тленных коней горьких…
И ни сострадающего спутника, ни нежного друга…
Да… ааааа…

…И я шепчу сонно: И много немощных тел и слабых тленных коней горьких…
И ни сострадающего спутника, ни нежного друга…
И это узнал я в стране моей…
И возвращаюсь домой…

— И это сказано триста лет назад… Так есть… Так было… Так будет…
Время движется, течет только для глупцов…
Для мудрецов время неподвижно…

…Да, отец… Было… Есть… Будет… Время неподвижно… Но я стар… Но я хочу домой… Но я засыпаю… От мудрости я засыпаю…

— Ты не слушаешь Учителя, а Пророк сказал: у кого нет Учителя — Шейха — у того Учитель сам Сатана сам Шайтан!..

…Тогда я просыпаюсь, тогда я веки разнимаю…

…Отец, но блаженный Будда сказал: Встретишь Учителя — убей Учителя!..
И сам свети себе!.. Сам охраняй себя!.. Сам себе найди убежище.
Истина — да будет тебе Светом!..
Не ищи опоры ни в чем, ни в ком, кроме как в себе самом…
И тогда ты достигнешь высочайшей вершины!..

— О народ мой!.. Народ-слепец!..
И ты убил отверг святых Учителей своих и на место их поставил Тирана… Идола…
А еще ветхий мудрец Исайя рек: Перестаньте вы надеяться на человека, которого дыхание в ноздрях его, ибо что он значит?..
Да!.. Тлен… Да…

…Но я снова засыпаю и веки снова смежаю смыкаю…
Тепло от костра¬…
Отец, Учитель, я внимаю, но я устал, устал устал …и засыпаю засы¬паю засыпаю…
Я хочу домой… Я хочу жить, течь, как река живет течет дремотная родная вековая…

…А суфий ярится… мается… страждет…
Костер горит…
Река течет…
Снега сияют…
Ночь…
Я засыпаю…

Но Ходжа Зульфикар говорит… не усмиряется…
— Два китайца нырнули в водопад. Первый утонул. Второй выплыл… Второго спросили: Как ты выплыл, спасся?.. Ответил: а я не боролся с водопадом, как первый китаец… Я жил жизнью воды… Я жил жизнью водопада… И спасся… И вышел на берег…

— Отец… И я был, как первый китаец… И я боролся с водопадом…
Но теперь я хочу спать… Хочу домой…
Хочу жить жизнью воды, жить жизнью водопада…
Теперь я второй китаец…
Айя!..

…Ночь… Снег… Река… Костер…
Сейчас приснится мне кибитка глиняная мазанка родная с лепным кудрявым каракулевым гнездом ласточки…

— Ты трус, Ходжа Насреддин! Кафир! Предатель!..
Ты был львом, а стал шакалом… Тьфу! — И он плюет мне в лицо, но слюна у него слабая, старческая, и она быстро на щеке моей, тихой от огня, высыхает…

…Но я сплю, но я глаз слепых немых не открываю: Да, отец… да, Учитель…
А был львом… а стал шакалом… стал шакалом…

…Костер горит… Лицо мое горит. От костра ли?..

И тут!.. И тут я глаза открываю…
И тут из снежного приречного тумана дыма чада призрачный неясный всадник выплывает вырастает вырастает…
Надвигается…
Темный… темный…
Глухой… Глухой… Глухой…
У костра останавливается…

Стоит у костра всадник…

ВСТРЕЧА

…И стоит у костра всадник…

Тогда я говорю: Ассалом аллейкум, путник… Ассалом аллейкум, ночной заблудший всадник…

Но он молчит и с коня ахалтекинского точеного атласного аргамака не сходит не слезает не спадает…
Он глядит на голого нищего воскового Ходжу Зульфикара, на нагую бритую чистую голову его, на выщипанные брови и бороду…
Он долго глядит… Остро… Молча…
Потом молча снимает с тугих тесных своих плечей длинный толстый ферганский чапан — халат крестьянский…
И остается в белой вольной щедрой сасанидской рубахе и в монгольских узких богатых сапогах…
Потом бросает с коня немого чуткого чапан тяжелый на голого Ходжу Зульфикара…

— Старик. Возьми чапан… Зима в державе… Снег в Маверан¬нахре…
И голос у него тихий глубокий, как из ледового бездонного магрибского пустынного колодца…
Голос далекого хриплого туманного зулкарная — трубы военной державы ханской…
И он сходит с коня, но сходит сползает слезает долго долго…
Неловко… Невольно… Точно мешает ему что-то… Что-то…

И конь покорно садится опасливо дрожа опускается в снег на передние ноги…
И всадник хмуро сходит…
И горит костер…
И сияют снега…
И река шумит…

…Айя!..
Да это ж он!..
И я гляжу на путника молчащего, и он в косматой туркменской сальной папахе…
И я узнаю того туркмена, который каялся, молился скитался ползал по кошме кунградской дряхлой, когда убивали чайханщика Турсун-Мамада…
Но я видел видел, что он плохо молился…
Трезво. Неотрешенно… Неглубоко…
Что он страдал, глядя из-под глухой своей папахи на смерть Турсун-Мамада…
А Пророк сказал, что такие молитвы не доходят до Аллаха, а теряются в пути… да…
А он тогда глядел на смерть и мучился и маялся и отвлекался и забыл об Аллахе…
Я узнал его…
Узнал…

…Айя!.. Но узнал ли?..
Что-то еще мнится чудится мне, когда я гляжу на птичье резкое каменное острое его лицо, наполовину скрытое пастушеской истертою измятою избитою папахой…

— Старик… Возьми чапан… Снег в Мавераннахре…

— Я дервиш. Суфий… Я прошел Семь Стоянок-Шатров…
И скоро встреча с Аллахом…
Мне не нужны подаянья… Я не нищий…
Я сам все отдал людям — кибитку, сад, жену, коня…
И оставил себе только старый чапан, рубаху, чалму и разбитые кауши…
Я был нищим…
И пошел на базар просить милостыню, ибо Халиф Омар сказал: Молитва доводит нас до полдороги к Богу, пост — к дверям Его Дворца, а милостыня вводит нас Туда… И я пришел на базар, чтоб попросить милостыню…
Но!..
О Боже!..
Я увидел такую Нищую Землю! такой Нищий Народ! такой Базар Нищих… что тотчас отдал людям свой дряхлый чапан, свою рубаху, чалму, кауши…
И стал голым, как при рождении!..
Я все отдал людям… У меня осталось только старое тело…
И я стал свободным!.. Ибо сказано в Книге: Имущество правоверного — кровь правоверного!.. И ухожу к Богу!.. И скоро!.. Да!..
Но!..
Но наш Мавераннахр — Базар Нищих!.. Земля Нищих!.. Народ Нищих!..
Тьфу!.. Тьма!.. Пора мне!.. Пора!..

…И Ходжа Зульфикар уходит от костра и голый босой восковой призрачный идет уже прозрачный хрустальный уже светящийся уже свеча истаявшая идет бредет грядет по морозному молодому снегу к тощему своему ослу Муру…
И туркмен глядит ему вослед и опять глухо далеко колодезно говорит:
— Старик… Возьми чапан… Снег в Мавераннахре…

И тогда!.. Тогда! Айя!..
Ходжа Зульфикар в ночи кричит шипит визжит заливается, как свадебная хмельная слепая флейта-най…
— Хромой Тиран!.. Хромой шайтан!.. Хромой Даджжал! Хромой Дьявол!..
Я сразу узнал тебя!..
Ты убил мой народ! мою землю!..
Ты вор чужих сыновей братьев мужей… Ты обобрал обворовал народ мой, а теперь швыряешь мне поганый затхлый свой чапан?..
Твой народ, как я, нищ, бос, гол, и каким чапаном обогреешь укроешь его?..
Шайтан!.. Тьфу!..
Нет у меня¬ уже и слюны, чтобы плюнуть в воронье шакалье лицо твое!.. Тьфу!..
Но я вижу! Скоро! Скоро смерть твоя!..
И на червя находит червь!.. И на ша¬кала находит приходит шакал!..
Азраил-Шакал из тьмы прокричал позвал… Азраил-Шакал приготовил последний оскал!..
Тебе, Тимур!..
Тебе, Тиран!..

…Айя!..
Да это ж не туркмен!.. Да это ж сам Тимур!.. Сам Джахангир!..
Сам Тиран сидит у нашего бездомного заброшенного безымянного далекого костра…
И тут нога его подбитая хромая болящая зудящая и правая рука неотступная беспалая…
Уран!.. Ягы качты!.. Ачча! Учча!.. Алла-яр Амиру!.. Алла-яр Тирану!.. Да!..
Но…

Амир, откуда ты?..
Амир, а где псы твои с железными косицами? где псы твои охранники кромешники чагатаи лютичи в волчьих малахаях?..

…Один я… И переоделся нарядился превратился в пастуха-туркмена, чтобы не узнали, чтобы не нагнали…

…И узнают… И нагонят… И учуют…
И уже где-то скачут скачут скачут рыщут свищут ищут…

…А Ходжа Зульфикар садится на осла Мурра и уходит уходит…
И долго долго в снежной блескучей мгле тьме мге серебрится белеет тлеет его нагая восковая спина спина спина…
И он уходит в глухое горное ущелье, где не шумит малая ледовая застывшая река, где стоят снежные туранги, где плывут наплывают натекают серебряные снежные туманы туманы туманы…
Но долго долго долго белеет во тьме его спина нагая восковая осиянная живая…

Тогда Амир левой целой темной рукой хватает меня за руку и от него пахнет тянет гиблым сонным дремным перегаром маком.
— Гляди, гляди, Насреддин!..
У него в спине четыре ножа!.. Четыре шампура!.. Видишь?..
Четыре шампура из спины торчат текут сверкают!.. Те!.. Четыре!.. Из спины невиноватой!..
Пусть он подольше их из себя не вынимает не выбирает…
А то хлынет кровь из овдовевших опустелых ран разъятых…
Я знаю…
Пусть подольше поживет с шампурами-ножами…
Но в глаза! в глаза! так бьют они! так остро больно тычут режут бьют сверкают!.. Глаза они рвут грабят!.. Да!..
И старые мои глаза шампуры вырезают!..

…Амир, ты терзаешься?..

…Но дервиш уходит в ночь и спина его в тумане серебристом уже смутная уже разваливается разбредается мерцает растворяется теряется теряется теряется…

И дервиш на осле уходит в снежный куст
И дервиш на осле уходит в снежный куст
И дервиш на осле уходит в снежный куст туранги
И дервиш на осле уходит в снежный куст туранги принимающий
таящий
И дервиш на осле уходит в снежный куст приречный горный дальный
дальный дальный
И река не шумит а промерзает тихо тихо останавливаясь обмирая
обмирая обмирая
И река не шумит а тихо тихо промерзает обмирает
И дервиш на осле уходит в снежный куст туранги дальной дальней
дальной
И дервиш на осле уходит в куст туранги серебря’ный серебря’ный
серебря’ный в куст зачарова’нный в куст венча’нный
И дервиш на осле уходит…
Куст…
Туманно… ой туманно… ой туманно…
Куст тихо осыпается пресветлыми тишайшими блаженными безвинными
кудрявыми снегами осыпается
Куст куст объемлемый объятый серебря’ными летучими снегами снегами
охваченный дикорастущими ледовыми святыми хрусталя’ми
хрусталя’ми хрусталя’ми
И дервиш зачаро’ванный уходит в снежный куст зачарова’нный
Блаже!..
И дервиш на осле в серебряном тумане тая тая тая разбредается
И дервиш на осле в серебряном тумане возлетает
Ангел
…Да… Ангел!..
И дервиш-ангел уходит к Аллаху…

…А нам куда?..
Куда шуту, мудрецу?..
Куда Тимуру?
Нас не ждут в садах медоточивых пряных вечных в садах вешних райских медвяных!..
Да… Не ждут… Я знаю…

…Но! но мне бы кибитку глиняную мазанку саманную с гнездом ласточки лепным кудрявым…
Мне бы жену живую в платье гиссарском чреватую…
А вечных садов пока не надо… Айя…

…И снова я у костра замираю засыпаю забываюсь…

…Да, Насреддин…
Не суждены нам сады райские…
Там для нас иные врата готовятся открываются…
Врата огнем объятые…
Ни прокрасться! Ни проползти! Ни пробиться! Ни пробраться тайно чрез Врата Адовы!..

Там Азраил с четырьмя шампурами-ножами сходит с Кутаса Зверояка косматого и немо улыбается…
И горят шипят Врата, как угли того мангала, и рассыпаются и распадаются и четыре шампура-ножа раскаляются и ожидают ожидают ожидают!..
Уран!..

Но!..
Аллах!.. Ты знаешь!..
Ведь я был Сахиб-уль-Кырам!.. Повелитель Плеяд!..
Ведь я родился под звездою Джидда!..
Ведь отей мой амир Тарагай, нойон Тарагай дал мне имя из 17-й суры: Ужели не опасаетесь, что тот, кто на небе, может велеть земле поглотить вас?.. Она уже колеблется?.. Тамурру!.. Колеблется!.. Тамурру!..

…Тимурр!..

…И я пришел, чтобы поколебать народы земли, чтобы напомнить им о Тебе, Аллах мой, ибо обращаются к Тебе во дни Войны!..

Тамурру!.. Колеблется!..

Тимурр!.. Уран!.. Тимур!.. Война!..
Ибо обращаются к Тебе во Дни горящих Градов, а такие творил я!.. Да!..
Ибо Тобой суждено мне творить на земле человеков праведных! человеков Белого Знамени Ливы!..
Но боле возлюбил я Знамя Черного Орла! Знамя Войны! Знамя Окаб!..
И под ним жизнь моя, Господь мой!..

Тамурру!.. Колеблется земля!.. Тимурр!.. Война!..

…Аллах!.. Твой шейх Шамс-да-дин Кулар сказал матери моей Текине-хатун во дни молодости моей: Женщина! Твой сын будет владыкой всего мира! Триста семьдесят потомков будут могущественны, семьдесят потомков будут правителями!..

И я увидел во сне многих коров.
Они пришли ко мне вечерние луговые напоенные…
И я доил их!.. Я брал руками щедрые избыточные покорные сосцы их!..
Я доил их в бесконечные мягкие кожаные ведра-коньки!..
Я видел, как проливалось переходило клубилось молоко чрез эти ведра…
Я видел, как теснились эти пресыщенные обильные ведра на благовонном вешнем лугу лугу лугу…
Я видел, как шли шли шли ко мне напоенные коровы¬ неся бесконечные покорные исходящие дымные сосцы свои!..

Аллах! Ты знаешь!..
Это шли ко мне народы!..
Да!..

А теперь я один у последнего исхода! перехода! брода!..
А перед исходом человека тянет к истоку… к гнезду забытому к люльке-колыбели-гахваре… к кибитке… к дому…
Насреддин, есть ли он, дом наш? Кишлак наш?..
Ходжа-Ильгар, гнездо родимое исконное далекое?..
Иль ты по ветру разнеслось разлетелось рассохлось размокло?..

…Тимур… Не знаю…
Придет утро — тогда увидим…
А сейчас ночь… А сейчас сон…
Я сонный сонный сонный…

И…
Снег сонный…
Костер сонный…
Ночь сонная…
Река сонная сонная…
Туманы серебряные речные знобкие зыбкие наплывают сонные…
Утро не скоро не скоро не скоро…

…Я сплю…
А он мучится у костра…
А он мучится бессонницей…
А я слышу его шепот…

…Конь!.. Конь мой ахалтекинский чуткий обнюхивает меня… тычется хищно в меня…
И дрожит дергается тревожится рябит его шелковая кожа, точно под ней бегают мыши!.. Да!..
А когда конь обнюхивает воина — это к смерти!.. знаешь, Насреддин?..
И моя кожа тоже дергается, дрожит, точно под ней уже ползают уже готовятся уже охотятся загробные черви…
Насреддин, скоро смерть моя…
Чует конь…
Чую я…
Скоро!..
Конь дрожит — дрожу я…

— Я сплю… Владыка… Я сонный сонный сонный…
И у меня никогда не было коня…

— Уже птицы не летят, а стоят в небе!..
Уже кони не бегут, а стоят и тлеют!..
Уже ветры не веют…
Уже в плодах вьются черви спелые победные…
Уже жены мои не ждут не жаждут не алчут в ночах, жены телами золотые, а теперь телами медные!..
Уже уже сыны затаились как вороны, чтоб расхитить расхватать необъятную непомерную тушу Державы тушу Империи!..
Но!..

Будь проклята Держава-Усыпальница!.. да живет длится вечно семя! Джахангира семя!.. Тирана семя!..

…Костер горит…
Я сплю… сплю… сплю…
А тиран мычит, лопочет, лепечет…

…Аллах! Перед близкой смертью!..
Аллах!.. Не дай истаять семенам моим! семенам Джахангира!
Не дай сойти исчезнуть моим потомкам затеряться в народах набегающих несметно!..
Аллах! Не дай семенам моим пылить, как пылят азиатские неверные покорные дороги мои под конницами моими!..
Аллах! Да не истребится да не сгинет Семя Джахангира! и в народах Дыни и Тыквы!.. Дай!..
Аллах! Ты сказал: Мы создали человека по самому прекрасному образцу! А затем Мы низвергнем его до самой низшей Ступени Лестницы!..
Аллах! Ты низвергал — и я падал!..
И я падал по ступеням!..
По Ступеням!..

Аллах! Есть вечная война Раба и Господина!..
Есть вечная война Дехканина и Бая!..
Есть вечная война Феллаха с Фараоном!..
Есть веч¬ная война Народа и Народа!..
Есть Тиран и есть Раб!..
И это все Ступени…

Аллах!..
Ты ль допустишь, чтоб семена Владык истаяли в Народах, как хлебные золотые караваны в монгольских степях среди слепых кочевников Ясы?..
Но!..

Но я Ступени охранял и соблюдал!..
И падал! падал падал! падал!..
И как глубока Твоя пропасть, Аллах!..
И я падал!.. До дна!.. И за дно падал!..
И восходил…
А теперь ухожу умираю…
Но дай семенам моим властвовать!..
Уран!..

…Эй, Насреддин, суслик саранча кузнечик муравей, спишь?..
И где твои сыновья, внуки, жены, семена раба проклятые бескрайние?..

…Айя!.. Нет у меня никого…

А костер горит, а река шумит, а ночь идет…
А я сплю, а мне снится мнится чудится кибитка глиняная и летает и стоит и чудит и ворожит и трепещет ищет над ней над крышей плоской саманной травяной лазоревая веселая вешняя ласточка…
Летает лазоревая ласточка…

Аллах, дай семенам тирана?..
И зло пускает тысячи корней, и сорняки ветвятся коренятся удушают?..
И поля сорняков по земле моей тянутся…
Но дай летать лазоревой ласточке…

…Но!..
Есть у меня лазоревая ласточка, а у тебя, Амир, Держава необъятная…
И летят над нею тополиные тучные вездесущие Семена Тирана!..
Айя!..

— Насреддин!.. А помнишь, как мы мальчишки плыли обнявшись сойдясь дрожа в Сиеме февральской ледяной и весь кишлак на нас глядеть сбегался собирался на берегах талых ледяных дальних?..
Помнишь— и Кутлук сестра моя на берегу живом живая тогда тогда тогда стояла?..
Помнишь? помнишь найденыш оборванец сирота?..
Помнишь мальчик?..
И чего? тогда? в стогу? тебя? ножом? я не ударил?.. не убавил? не исправил?..
Айя!..

…Но я сплю, но костер горит, но снега ночные сияют, но туманы облака серебристо натекают наплывают набегают умеряют умиротворяют…
Тимур… речной дальний мальчик…
Вспоминаю… засыпаю…

— А помнишь голодную голую весну?..
А мать мою Текину-хатун, мать, матерь?..
И как она тайком от мужа нойона Тарагая ставила на дувал косу-пиалу с золотым шафрановым айвовым пловом, который быстро застывал от бараньего жира, и она звала тебя: Насреддин! Иди. Сирота… Мальчик… Сынок…
Ешь быстрей плов, пока он не остыл… Ешь сынок… Не обожгись!..

…Айя!.. Тимур!..
Тогда тогда! тогда я просыпаюсь…

Ночь еще…
Еще снега кромешные лютые державные снега сияют…

— Помню, Тимур!.. Помню плов!..
И до сих пор горит мой благодарный обожженный язык и пальцы…
Текина-хатун!.. Дальняя святая!..
До сих пор тот плов шафрановый язык мой обжигает радостно…
И горят благодарно мои пальцы!.. И за столько лет не смог застыть тот плов бараний шафрановый…

— Теперь ты проснулся… Тогда раздевайся…
Пойдем в Сиему… Как тогда… Купаться…

И он снимает с себя монгольские узкие неслышные сапоги и сасанидскую рубаху снежную обильную и сальную папаху…
И он к реке ковыляет… Хромает. Горбится. Тащится…
Я гляжу на спину его — и вся спина его в шрамах в ямах в язвах от стрел и вся спина его мается кривится кривляется…
Спина немая страждет…

— Тимур, не утони… Тогда ты был другим… Спина была другой… Нога была другой…

— Но река та… Насреддин, река меня узнает… Не возьмет до срока… А лишь очистит, омоет…
А лишь обласкает опасливо, как собака…
Тут на земле все лишь мои покорные собаки! Да…
И река — собака покорная…

…И он входит в ледовые снежные волны… И плывет…
И река — собака покорная?.. Покорная?..
И Тимур плывет в волнах, студеных студеных походных покорных… Покорных?..
Хромец печально одиноко вольно плывет грядет в родных ледовых волнах волнах волнах…
Айя!..
Но!..

Тогда я понимаю! чую! вижу…
Тогда я бегу по сыпучему сухому снегу, сдирая с себя хирку, кауши, колпак-серпуш…
Айя!.. Опять в воду! Не хочется…
А он тонет. Я вижу… Голова его печально к волне клонится… Обреченно…
Он тонет. А не зовет на помощь…

Река — собака покорная?..
Тут, на земле, все — лишь мои собаки покорные?..

Но…
Его свело стянуло насмерть полоснуло судорожной ледяной волною…
Он тонет… Не кричит. Не зовет на помощь. Только узкие его барласские глухие губы шепчут что-то над ледовою волной…
Но вот они в ледовую волну уходят уходят уходят…

Властитель Мира!.. Джахангир!.. Меч Ислама!.. Владыка!.. Тиран!.. Главный палач!.. Тимур… Хромец Железный!.. Сахиб-уль-Кырам!.. Пове¬литель Планет…
И все это тонет… Пусть!.. Тонет!..
Губы узкие барласские глухие навек уходят в ледовую воду воду воду… Задыхаются… Захлебываются…

Но хромой тонет… Но старик тонет… но калека тонет…
Но тот дальний мальчишка из реки тонет… Захлебывается…

…Я давно плыву теку бегу в реке ледовой ночной бредовой…
Я настигаю я хватаю старика хромого за утонувшую покорную голову за узкие губы невеселые… за редкую кустистую бороду монгольскую… за долгий жесткий каменный ледовый заупокойный уже обреченный подбородок…
Я плыву с ним к берегу и чую чую телом плывущим чужую его пустую ледяную ногу ногу ногу голую покорную…
Айя!..

Аллах, прости… Народ, прости…
Я спасаю не тирана, я спасаю старика… Хромого…
Того мальчишку в дальних волнах волнах волнах…

Тогда он шепчет мне яро яро яро хищно злобно волчьими губами ледовыми снежными бредовыми походными военными охотничьими:
— Зачем ты спас меня? Зачем?.. Убью! убью тебя! Убью реку непокорную…
Уран!.. Я хотел! хочу! хочу! хочу! навек остаться в тех тех тех ледовых дальних дальних волнах волнах волнах…

— Насреддин, ты спас тирана, против которого всю жизнь боролся?..

— Я спас старика… Хромого… Я спас тонущего…
— Зачем ты спас меня?.. Зачем вынул из реки-колыбели-гроба?.. Я стар. Я спать хочу… Я хочу уснуть в волнах родных глубоких ледовых…
— Я не хотел, чтоб плакали осиротевшие народы! — И тут Насреддин улыбается.— И реки, ливни жгучих честных слез залили б мою родину… О слезы народные!.. О без
ысходные!..
— Раб. Ты смеешься?..
— Тиран, я мерзну… Холодно…
— Раб, ты не дал мне умереть свободно?..
— Тиран! В стране рабов — и Смерть — невольница!..

…Айя!.. да…
В стране рабов — и Смерть — невольница…

И мы стоим — два старика — в реке родимой ледяной и мы стоим течем бредем в волнах ледовых лестных ласковых…
Но холодно мне… Но тошно…
— Гляди, Тимур!.. Река прозрачная, как глаза гиссарского каракулевого агнца…
И камни донные ее и валуны прибрежные прозрачны и душу очищают!.. Айя!..
— Нет, Насреддин!.. Река темна!.. Она — река ледяной крови!
И в ней мне вечно суждено бродить стоять купаться маяться смиряться!..
И на дне ее не камни донные, а мои кромешные аргамачники-чагатаи-
нукеры давно убитые а не забытые а скачущие скачущие под знаменами зелеными тяжелыми моей Арбы Державы Колесницы убивающей!..
Они скачут и на дне, мои хмельные чагатаи в волчьих лисьих малахаях и острых стальных шлемах с рыжими плетеными косицами!..
С дамасскими гератскими мечами, две головы сразу с ходу ссекающими убирающими!.. Уч!.. Уран!.. Убитые мои все скачут скачут скачут!.. По дну скачут! Ягы качты!..
Раб!.. Насреддин!.. Зачем ты не дал мне их и там — на дне! — возглавить?.. Уйя!.. Учча!..

…Но мы выходим из реки на берег далекий снежный непуганый невинный не измятый копытами сапогами каушами…
И тут мне холодно…
И тут мне тошно…
И тут я иду по снегу и сплю…
Иду и сплю…
И хочу домой…
И над глиняной кибиткой солнечной лазоревая ласточка все вьется вьется вьется…
Но!..

Тут снега сияют. Тут ночь долгая долгая долгая…
Сонная…
Ну что за ночь?.. Такая долгая сонная морозная…
Когда кончится?..

…Ночь ждущего ножа покорного дехканина…
…Ночь убитого Турсун-Мамада…
…Ночь утонувшего безносого палача-ката…
…Ночь дервиша Ходжи Зульфикара, ставшего божьим летучим Ангелом¬…
…Ночь!.. Ой, ночь спасенного Тирана…
И все она тянется…
И что? что? что? еще таит хранит готовит обещает?..

Ночь… Снег… Держава Тирана…
Ночь — держава адова…

— Насреддин, пойдем в родной кишлак… в Ходжа-Ильгар… Одни мы здесь замерзнем заледенеем… Пойдем на родину… Ха-ха!..
Там нас обогреют примут пожалеют… Как в детстве…

…Ночь… Тьма…
Но мы идем босые по снегу…
И деревянный висячий узкий мост опять встает опять мерцает в ночи снежной…
И ледовый хрупкий ломкий мост опять под нами ходит зыблется трепещет…

И тогда Тимур останавливается…
— Насреддин, помоги… Нога неверная… Мост ледяной скользкий неверный… Река — собака непокорная неверная собака пенная шальная сумасшедшая бешеная…

…Тогда я взваливаю возношу поднимаю на спину калеку…
И тащу несу его тащусь по мосту ледовому согбенно…
Айя!..

…В первый раз я бежал по мосту с Кутлук созрелою на гибкой вольной спелой шее…
И не успел… И далече…

…Во второй раз я брел по мосту с палачом на ветхой шее…
И уронил упустил в реку… И далече…

…В третий раз я тащусь с Тираном на спине…
И что делать? И болят плечи…

А он прижимается тяжкий сонный ледовый ко мне а он размок размяк разбух в реке и шепчет сверху и лепечет…

…Насреддин!.. Раб!.. Друг далекий на реке весенней…
Друг!..
Я хочу умереть ранним утром… Когда поют утренние свежие птицы…
Когда утренние¬ птицы сбивают сметают младенческий февральский первоцвет с холод¬ных миндальных деревьев, когда плывут по горным потокам розовые лепестки потревоженные…
Розовые лепестки в белопенных вешних родниках ручьях!.. да!..
Я любил пить эти родники ручьи с лепестками, как тугайный олень-хангул пьет долгими бесшумными текучими губами…
И сейчас февраль в моей Державе! В моем Мавераннахре!..
Сейчас плывут первые миндальные рощи рощи рощи в моем моем родном кишлаке Ходжа-Ильгаре…
Я хочу умереть в родном Ходжа-Ильгаре… Учч!.. Учча!.. Хочу!..
И там ждет под деревом миндальным дымный дымный дымный Азраил-Ангел с четырьмя горящими палящими шампурами-ножами!..

— Тимур, ты пришел умереть, потому что ты жил… Потому что ты убивал… Потому что ты властвовал…
Тимур — я пришел жить, потому что я умирал… Потому что спасал… Потому что умирал за других…
Тимур. Мост кончился. Слезай…
Вот он… Наш Ходжа-Ильгар… Кишлак-колыбель-люлька-гахвара…
Эй, кибитка с гнездом ласточки лазоревой!.. Где ты?..
Где ты, кишлак? родина? колыбель — гахвара деревянная?..
Я вернулся, родина…

…И тут мудрость моя!..
И тут брег!..
И тут заводь!..
И тут лазоревая ласточка!..

Эй!.. Я вернулся!.. Навек! Навсегда! Я больше никуда никогда не уйду!..
Тут моя колыбель, тут люлька-гахвара!..
И тут будет саван!.. И в люль¬ке будет гроб!..
И в люльке колыбели будет саван!..
Эй, где ты, родной кишлак?..
И что не лают твои талые весенние зеленые миндальные ранние рьяные собаки?..

КИШЛАК

…Айя!.. Ачч!.. Уран!..
Но!..

Где ты, родной кишлак?..
И что не лают твои талые морозные зеленые собаки-волкодавы?..
Что не лают псы твои сторожевые, ночная волчья родина моя?..
Что не лают не истекают злобною слюною пенные гонные охотничьи псы твои военная зоркая охотничья Держава моя?..
А?..

— Тимур! Тиран, у тебя нет родины… У тебя есть Мавераннахр, власть.
У меня есть родина… Мой кишлак Ходжа-Ильгар малый…
— Насреддин, но он и мой — Ходжа-Ильгар… И я пришел сюда не как Джахангир, Тиран, а пришел как замерзший заблудший увечный недужный старец…

…Но где кишлак?..
Ночь… Снег… Сон… Собаки не лают…
И мы в снегу во тьме в ночи блуждаем ищем кричим взываем…
Где кишлак?… Где люди?.. Где кибитки-мазанки?.. Айя!..

…Но в ночи в ночи одни деревья тяжкие дремучие дремные темные глухие деревья вырастают… Дремучие груши… Дремучие гранаты… Дремучие чинары…

…И мы блуждаем и кричим молим зовем: Эй, кишлак!.. Эй, люди!.. Эй, кибитки!.. Отзовитесь!.. Эй!..
Хотя б собаки темные звериные залаяли оскалились ощерились сбежались!..
Нет!.. Никого!..
Нет Ходжа-Ильгара!..
Одни деревья темные одичалые серые мшистые глухие беспробудные безродные беспутные вырастают подступают окружают угрожают удушают…
Нет кибиток… Одни сады одичалые…
Айя!..

— Эй, кто там?.. Человек?..

Нет!.. Ствол глухой древесный тяжкий тянется…
Айя!..

…И тут мы натыкаемся набредаем наступаем на развалины на рухлые кибитки… на дувалы рыхлые трухлявые лежащие…
И в арыках одичалых замерзших стоят одичалые снежные чинары необъятные…
Айя!.. Да что это?.. Да куда я ехал?.. Да куда бежал?..
Все ушло, упало, замерзло, одичало!..
И нет кишлака! и нет люльки! и нет гнезда! и нет прошлого!..
А есть сады сирые разросшиеся неоглядно одичалые одичалые одичалые…
И есть деревья забвения удушающие…
И мы в саду диком неоглядном снежном ледяном немом ночном блуждаем теряемся смиряемся…

…Айя!.. Да я ж бежал стремился к людям а пришел к деревьям одичалым!..
Да я же шел к живым а пришел к мертвым…
И тут я падаю… поскальзываюсь кончаюсь что ли?.. засыпаю?.. ухожу увядаю заживо?.. замертво?..
Падаю у какого-то карагача китайского ночного снежного глухого необъятного в ночь в небо неоглядно уходящего…

…И тут Тимур, Тиран, Владыка мира… и тут мальчишка дальний речной…
И тут хромой беспалый калека… И тут приходит его срок, его очередь…
И тут он поднимает меня со снега и тащит тащит тащит…
И ему тяжело… тяжко…
Но он шепчет снежными барласскими студеными губами…

— Уран!.. Да!.. Насреддин!.. И ты старый!.. И ты падаешь!..
И тебя ждет Азраил-Ангел с четырьмя горящими шампурами ножами!.. Давай! Вместе! Уйдем!.. Возьмем в себя по два ножа-шампура на каждого!..

И он тащит меня по саду одичалому неоглядному… Спасает… Утешает…
Айя!..
Куда мы?..
Куда я?..

…И я пришел в прошлое — а там только деревья забвенные одичалые разрушающие…
И прошлое — лишь одни деревья одичалые?..

…Гляди — ты стремился ты пришел… ты вернулся в прошлое, а там только развалины, а там только деревья одичалые… да!..

…И где мудрость моя?..
Где брег ее вечнозеленый врачующий?..
Где заводь сокровенная тайная тихая ее?..
Где моя кибитка-мазанка?..
Где? где? где лазоревая ласточка?..

…Стоят в ночи студеной непроходимо тесно душно тошно стоят одни снежные деревья одичалые…
И я вернулся к развалинам…
И я ушел из кишлака а вернулся на ма¬зар¬ на кладбище… а вернулся живой на кладбище…

…И Тимур на спине меня тащит тащит тащит мается кончается качается шатается…
И не может выйти вырваться выбраться из деревьев одичалых удушающих смыкающихся…
И блуждает…

— Насреддин — гляди!.. Что время сделало с родным Ходжа-Ильгаром!.. Айя!..
— Тимур. Это не время сделало. Это ты сделал. Ты — творитель довременных развалин… кладбищ… мазаров… Айя!..

Но он не отвечает…

…А ночь тянется… А снега живыми перламутрами сияют…
А я вернулся в прошлое верхом на Тиране, а прошлого нет, а стоят одни студеные деревья одичалые…
А прошлое — это кладбище?..
А родной кишлак — это кладбище?..
А родина моя — это кладбище, а я живой — а вокруг кладбище?…
Айя!..
Зачем, о Боже?..

…О Боже!.. Хорони усопших, а зачем живых хоронишь?..
Зачем деревья погребальные заупокойные морозные над головой живой моей возносишь возводишь?..
Зачем, о Боже?.. Боже!..

…И тут!.. Айя!.. Я знал! Я чуял! Я бежал не зря! Ушел не зря домой я!..
И тут чей-то голос в ночи как ручей как родник как арык живой в снегах ледовых вьется льется вешний упоенный вольный!..
Среди деревьев одичалых! среди развалин! среди дувалов палых среди кладбища мазара ледяного голос льется…
Голос!..

…И словно из ночи к нам белое снежное нежное пухлое пуховое лебяжье облако подходит…
И словно пахнуло дохнуло на нас летучим тихим свежим пресветлым кротким облаком…

…И не забывай о странниках-дервишах, ибо под видом странников могут прийти ангелы Божьи…

— Путники, выпейте чургота…
— Кто ты?.. Кто ты, пресветлое тихое ночное кочующее облако?..

И она стоит вся в белом млечном снежном перламутровом траурном жемчужном чекмене турткульском и в руках у нее пиала-коса с кислым молоком — чурготом…

…Кто ты Облако?..
Кого ждешь в ночи?..
Кого ждешь среди развалин? Среди кладбищ?.. Среди деревьев одичалых?..
Кого ждешь живая?.. Для кого белеешь тлеешь зреешь дышишь среди кладбища-мазара?..

…Я Ханифа-Тюльпан… Вечная невеста… Вечная Дева-Вдова… да…
Первый жених Хасан Мамад ушел на войну — конь пустой вернулся…
Второй жених Рахмат-бек ушел на войну — птица вернулась, перо черное злое обронила — я подняла… Поняла…
Третий жених Зафарбай ушел на войну — никто не вернулся…
Но я стою… Жду…
Он любил кислое молоко — чургот…
И я стою… Жду… Он любил чургот…
Может, придет?..

Тогда я шепчу Тимуру на ухо, тогда я кусаю его ухо холодное чуткое короткое нагое, как у пастушьих чутких обрезанных волчьих псов…

— Тимур… Джахангир… Сахиб-уль-Кырам! Повелитель планет!.. Тиран!.. Чего стоишь?.. Чего молчишь?..
Тимур, вор, верни ей женихов…
Мавераннахр, верни ей женихов!..
Айя! Ай! Хотя бы одного…

И он молчит. И по уху кровь течет…
Тьфу!.. Что за малая месть?.. Что за малый расчет?..
И я слезаю с его спины…

…И остались чистыми нетронутыми девичьи занданийские лебединые одеяла и простыни мои…
Я дева-вдова… Я Ханифа-Тюльпан…
И ушли навек женихи мои…
И не на простынях моих, а в земле лежат женихи мои…

…Ханифа-ханум, Ханифа-Тюльпан, мы путники…
Идем на хамаданскую священную дорогу… Идем в Мекку!.. К Богу…
И вот заблудились затерялись в ночи студеной земной…

…Но под видом странников могут прийти ангелы божьи…
Пойдемте в кибитку мою… Отогреетесь… Зеленого чая напьетесь… И чургота… И шаф¬ранового айвового плова. Плова… Плова…

— Тимур!.. Того… Шафранового золотого айвового плова… Тимур… ты вздрогнул?..
— Насреддин!.. Того золотого шафранового не остывшего доселе плова Текины-хатун матери моей…
Ты помнишь?.. Ты вздрогнул?.. Ты изошел древней ветхой сладкой забытою сиротской той! той! той! слюною голодной?.. Вспомнил?..
— Амир. Всегда помню…

…Сирота!.. Найденыш!.. Пыль!.. А я иное помню!..
Тогда…
Тогда мы были молодыми…
Айя!.. Уран!.. Учча! Ачча! Уф! Уф!.. Как близко!.. Как далеко… Помню!..

Аллах!.. Когда мы были молодыми — мы съедали по барану и ложились в ивовые прохладные тихие хаузы — и вода становилась жирной и терпкой и густой от крутых источающих тел наших!.. да!..
Аллах!.. Когда мы были молодыми — мы проглатывали плоды дерев с кожурой и косточками!.. Зеленые незрелые налитые плоды в зеленых садах Ходжа-Ильгара!.. (А теперь стоят снежные деревья одичалые!)
Аллах!.. Когда мы были молодыми — мы в нетерпенье прокусывали женам напоенные соски грудей чрез тонкие сквозящие маргеланские ферганские бухарские одежды!.. да!..
Да!.. Насреддин! Зеленые плоды сладки хмельны остры в зеленых дальних садах Ходжа-Ильгара… в шелках разорванных разворованных распахнутых разъятых!..

— Амир!.. Ты всегда был вором чужих сосков… чужих плодов… чужих баранов… Ты был вором, а стал Тираном…

…Аллах!.. Когда мы были молодыми, мы только пили из жирных хаузов…
Мы только играли в бараньи кости — альчики…
Мы только слюну напрасную в чужих садах глотали проливали…
Мы только знали чуяли следили, как соски чужие сливовые в шелках тугих прозрачных недоступных наливались наливались наполнялись… Взывали!.. да!..
Но мы не были ворами!..
Аллах — мы не были ворами!..
Тимур — мы не были ворами!.. да!.. И женихов чужих не воровали!..

…И потому я гляжу на Ханифу-Тюльпан открытыми глазами…
А ты, Амир, глаза охотничьи орлиные степные за два фарсаха видящие закрываешь убираешь умеряешь…

Но…
Ночь студеная стоит и над Вором и над Праведником…

…Ибо под видом странников могут прийти Божьи Ангелы… Пойдемте в мою кибитку…

…Ханифа-Тюльпан в ночи лепечет и влечет зовет манит нас и мы идем в деревьях дремных тьмовых беспробудных дремотных сонных сонных сонных снегом тяжким убеленных угнетенных…
И Ханифа-Тюльпан течет впереди маячит мерцает как жемчужное пресветлое облако и мы идем покорные за облаком за живым теплым кочевым лепетным Облаком…
И входим в низкую слепую темную косую кривую, как нога Амира, кибитку нищую сонную… И входим в кибитку темную…

…Чу!.. Эй!.. Кто стоит недвижно посреди кибитки нищей низкой тьмовой невеселой?..
Кто стоит?.. И молчит?.. И не подходит?.. и не шевельнется?..

— Эй, кто ты?.. Хозяин!.. Мы гости…
— Это белый тополь… Он пророс восстал из глиняного пола и ушел через крышу в небо… к Богу…
Это белый пирамидальный тополь-арар…
Он похож на моего последнего жениха Зафар-бая… Он пришел навсегда… И не уйдет никогда…
Жемчужный белый тополь — арар…
И я обнимаю его по ночам… Как жениха…
Я Ханифа-Тюльпан, а он Тополь-Арар… Тополь и тюльпан…
И я обнимаю его по ночам…
Айя!..

Ай Ханифа-Тюльпан! Ай Ханифа-ханум! ай Вечная Вдова-Невеста-Дева!..
Ты заждалась? состарилась? поникла? отцвела? ай родина убитая вдова невеста дева жена неутоленная моя моя моя!..

…И тут Ханифа-Тюльпан зажигает бухарский светильник…
И светло…
И мы садимся на долгие курпачи-одеяла и опускаем ледяные ноги в земляную печь — сандал’и…
Тепло!.. И мы сидим… Оцепенело…
И тут!..

Ай нет!.. нет!..
Ты не состарилась ты не поникла ты не отцвела Ханифа-Тюльпан Ханифа-ханум…
И ты снимаешь с себя траурный жемчужный чекмень и стоишь в малиновом согдийском парчовом платье… да!..
И ты снимаешь с головы узкой птичьей голубиной кашмирский фазаний обширный льющийся платок и…
И собранные связанные в тесный узел падают до пят до глиняного пола низвергаются водопадные смоляные тучные дремучие текучие падучие власы власа власа власа…
И глядят девичьи неизмятые невинные неизведанные глаза глаза глаза…

…Айя!.. Откуда?.. Через сотни пыльных тленных лет?..
Откуда глядят лазоревые согдийские дальные до-арабские глаза глаза глаза?..
Самаркандских голубых лазоревых лазурных бирюзовых куполов изразцов глаза глаза?..
Глядят живые изразцы, глядят живые дымчатые текучие глаза купола?..
Согдиана! Согдиана! ты в пыли! в земле! во тьме! во прахе! в тлене! а глядят глядят через века твои твои живые лазурные бирюзовые переливчатые дымчатые глаза?..
Согдиана ты истлела!.. Уж и червь загробный забыл оставил тебя…
А глядят твои живые полноводные небесные глаза…
Согдиана — ты ушла, а глядят твои бирюзовые живые глаза…

…Согдиана Согдиана…
И там есть кишлак горный дальный
И там кибитки глиняные низкие мазанки саманные
И там выше кибиток стоят шелковые вольные травы медовые медвяные
И в травах резвятся растут бегут зреют девы девочки ранние
И их головки маковые смоляные хмельные едва выступают ликуют над
травами
И у них глаза согдийские лазоревые дымчатые переливчатые давние
давние
И каждую можно купить за десять дряхлых динаров
И догнать настичь опрокинуть в травах
О Согдиана Согдиана
Согдиааааааанаааа…

…Айя!.. Тимур! Джахангир! Тиран!..
Империи умирают — остаются живые глаза!..

Ханифа-ханум! Ханифа-Тюльпан!.. Ханифа-глаза!.. Да!!!
Таджичка… Ханифа-Тюльпан… Ты рядом… Здесь…

…И здесь мудрость моя….
И здесь заводь тихая сокровенная тайная далекая моя…
И здесь вьется льется ласточка лазоревая моя…
Да!..

Тогда…
Тогда Амир Тимур из нагретых сонных курпачей-одеял глядит на нее остро хищно горько…
Он мучится…
Он хочет хочет хочет что-то вспомнить…
Но далеко все далеко все туманно зыбко все далеко все далеко… Боже!

…Таджичка… Ханифа-Тюльпан…
Была?.. Жена?.. И умерла? ушла? убита сонною моей ночной слепой глухой больной ползучею змеиною падучею рукою?..
Сонно!.. Далеко!.. Далёко!..
И средь жен ее не помню…
Жены жены… Жены…

И я брожу средь прошлых жен как средь деревьев одичалых сонных дремных беспробудных давних сонных сонных…

Жены!..

ТАДЖИЧКА

Жены!..
Аллах, Ты знаешь я был умерен с женами…
Не я умертвил жену свою Улджай-Туркан-ага — сестру кровного врага моего Амира Хусейна…
Где теперь кости его о Аллах? но близка наша встреча…

…Улджай, ты помнишь, как я отдал тяжкие серьги твои брату твоему в выкуп за захваченных им в плен друзей моих амиров Джаку, Давлатшаха, Ильчи-бахадура…
И твой брат принял серьги, хотя узнал их…
Улджай, ты помнишь, как мы клялись в дружбе и любви с братом твоим на древнем мазаре Али-ата, осыпанном золотыми жгучими роящимися осами…
Как мы клялись на Коране и мече…
Как мы клялись — и ни одна оса не посмела ужалить нас…
Но твой брат изменил той клятве, но твой брат ужалил меня…
И тот меч покрылся порос мухами зловонными могильными…
Не я умертвил тебя жена моя Улджай-Туркан-ага… Не я боюсь встречи с тобой в садах иных… Да!.. Уран!..

…Жены… Но где Таджичка?.. Та?.. Была ль?.. Ушла?.. Убита?.. Иль жива?..

…Но! Но я родился с младенческими кулачками из которых кровь текла как сок из маленьких зрелых ходжа-ильгарских гранат!..

…Да! Уран!..

…Не я боюсь встречи с тобой возлюбленная жена моя Сарай-Мульк-ханум, ханская дочь, старшая жена моя…
Но ты придешь вслед за мной в сады иные…
О Аллах многие ждут нас там и уже немногие придут за нами…

…Ты придешь за мной возлюбленная гладкокожая льстивотелая младшая жена моя Тукель-ханум, дочь монгольского хана Хизр-Ходжи!..
Для тебя возвел я многоплодовый птичий фазаний сад Дилькуш с павлинами бродящими в зарослях персидских сиреней и желтыми айвовыми абрикосовыми тугайными оленями, пьющими из росистых озер хаузов родников…

…Ты придешь за мной возлюбленная жена моя Туман-ага! мой сквозящий стебель! моя хрупкая камышинка моя курчавая свирель поющая в утренних миндальных рощах!
Я срезал тебя и взял тебя я сделал тебя женой своей, когда тебе было двенадцать лет!..

…Жены… Но где Таджичка?.. Та?.. Была ль?.. Ушла?.. Убита?.. Иль жива?.. А?..

…Не я боюсь встречи с тобой задушенная мной возлюбленная жена моя Чолпан-Мульк! дочь монгола Хаджи-бека!..
Не я боюсь встречи с тобой там…
Не я ль брал тебя в походы мои? не я ль оберегал тебя в ночных ледяных кибитках? не я ль кутал тебя в одеяла китайские кашмирские персидские?..
Но ты была монголка! ты жила по Ясе Чингис-хана! ты являла лицо свое воинам и сподвижникам моим у походных быстрых костров у кочевых дастарханов-застолий…
Айя!.. Ты подносила кумыс в торсуках не только мужу своему!..
И у тебя были косы смоляные до пят как у этой Ханифы-Тюльпан (и потому? и потому я вспомнил тебя).
И я любил твои косы длинные как конницы чагатайские барласские мои…
Я любил твои косы вымытые в кислом молоке — чурготе и оттого сияющие как смоляные шелковые атласные ахалтекинские жеребцы…
И я любил тебя, когда лежал с тобой в хорасанских тучных одеялах и держал тебя за косы, как гладкую кобылицу за поводья!..
И ты была моя кобылица! моя любимая ночная кобылица…
Но ты нарушила клятву Пророка о женах…
Но ты подносила кумыс в торсуках не только мужу своему…
И я задушил тебя косами твоими…
И я свя¬зал ими тесно горло твое…

…Да!.. Жены!.. Но Таджичка… Таджичка… Таджичка…
И нет тебя средь жен… И далёко…
И я брожу средь прошлых жен, как средь деревьев одичалых сонных сонных…
Сон!..
И где? где? где?.. Ай!.. Вот она!.. Вот оно!.. Вот оно!.. Таджичка!.. Дальняя!.. Зыбкая!.. Моя!.. На миг! Навек! Возлюбленная!.. Полевая! Простая!.. Дехканка!.. Дитя!.. Стой!.. Стой!.. Стой!..
Постой!.. в мозгу сонном старом зыбком как среди поля зимнего нагого хладного пустынного постой… немного постой…
Да!..

Таджичка, ты стоишь, а я вспоминаю…

Тридцать лет назад в блаженный Год Собаки я стал Амиром Карши и Шахрисябза!..
И я ехал по кешской дороге с моими хмельными конниками чагатаями друзьями Джаку, Ильчи-бахадуром и Давлатшахом…
И там (там! там! там!) у самого Ходжа-Ильгара было плескалось колебалось стояло медвяное тяжкое поле пьяных бражных маков опийных афганских тяжких бредовых текунов маков…
И была осень… И был Месяц Мака…
И поле уже текло источало истекало дремным соком-кукнаром капало…
И там по горло в маках шла Таджичка шло Дитя Согдианка с бусами стеклянными…
И поле истекало… И чадило… Млело… Тлело… Спело… И дурманило…
И я сошел с коня макового сонного туманного…
И вошел в маки и стал свой долгий пояс развязывать…
И потом сорвал с Таджички стеклянные бусы…
И она стояла и у нее голова была гладкая ладная как головка пьяного мака…
И голова моя была хмельная тяжелая дурманная…
И поле текло бредовыми дымными маками…
И мы легли в поле и мяли маки…
И текли соки сонные дремные медовые соки кукнара… И мы встали…
И тут я увидел что глаза у нее лазоревые дымчатые переливчатые бирюзовые… И они текли проливались переливались… Страдали…

И я сказал: Кто ты?..
И она сказала: я Ханифа-Мак… Таджичка… У меня бирюзовые глаза Согдианы…

…Тогда я пошел к коню… К коню Амира-Гурагана…
А она осталась в поле… Она дехканка…

…И текли в поле помятые текуны — маки…

Но! Но! Господь, прости!..
Но семя Джахангира!.. Семя Гурагана!.. Семя Тирана в поле пало!.. С коня царского в лоно дехканки!.. Айя!..
Прости Аллах!.. Прости за поле пьяных бражных слепых святых сонных дымных маков маков маков!..
Прости мне Аллах Таджичку Дехканку… Ведь у нее глаза лазоревые Согдианы…

И я повелел, чтоб Мавзолей надгробный мой был с Глазом-Куполом лазоревым печальным многодальным маковым…
Чтоб и в гробу воспоминал я согдианку в поле маков…

…Айя!… Что я?..
Айя!.. Уран!..
Таджичка!.. Я воспомнил…
Я нашел тебя во днях прошлых пыльных святых сладких дальних…
Теперь иди навек усни в мозгу моем как в поле поле дремных сонных дальних дальних смутных мутных мятых маков маков маков истекающих чадящих пьяный сок — кукнар творящих…

А я усну в дремливых теплых курпачах — одеялах родного Ходжа-Ильгара.
А я сплю в ночной глухой кибитке среди сада снежного одичалого…
А я сплю, а Ходжа Насреддин глядит на Ханифу-Тюльпан, на согдианку…
А я сплю, а у меня уже была маковая согдианка, а уже лежала со мной в маках бражных пьяных…
Ханифа-Мак таджичка дехканка с лазоревыми бирюзовыми согдийскими дымчатыми текучими глазами…
Уже была… Уже лежала в маках липких горьких сладких…
Уже я вспомнил… Уже я засыпаю… Уран!.. Учча… Очча… Уааа…
Но тут…
Но тут дверца утлая грушевая сырая ветхая косая дверца кибитки тихо открывается и входит старуха… Слепая!..

Айя!..

МАМЛАКАТ-КУБАРО

…Айя!..

И входит старуха… Слепая… Прямая… Как ствол белого тополя — арара пирамидального…
И Ходжа Насреддин глядит на нее и встает с тихих курпачей и голову опускает как теленок лобастый вешний виноватый…
И Тимур глядит на нее узкими сонными глазами уходящими барласскими и в темный угол отодвигается, как пес вороватый неприкаянный…
И Ходжа Насреддин глядит на нее и узнает вспоминает…

Ты!.. Мамлакат-Кубаро!.. Родная!.. Живая!..
Кормилица далекая моя!.. Откуда ты?.. Из сада одичалого?.. С мазара с кладбища?..
Ты нашла меня на острове Аранджа-бобо…
Ты меня сохранила вырасти¬ла выкормила… Ты живая… Ты от трахомы от пендинок-язв от старости слепая…
Моя матерь… Сладкая… Былая… Давняя… И твои густые еще волосы снежные снежные так тихо так кротко так знакомо пахнут… Матерь…

— Ханифа-Тюльпан, кто тут?.. Я чую — кто-то есть в кибитке
кто-то дышит…
И она слепые руки по кибитке распускает тянет ищет нежно и уже уже ласкает слепыми сухими летучими певучими пальцами…

— Бабушка, это два путника заблудились затерялись… Они в Мекку идут… И зашли к нам… в Ходжа-Ильгар…
— А Ходжа-Ильгара уже нет… Есть только дикий снежный сад…

…Айя…
Я стою, как высохший китайский карагач…
И тут слепая находит пальцами дрожащими меня!.. Меня! меня! меня!..
Ай!.. Матерь дальняя живая… Из каких ты дней пришла?.. Пришла.
И не узнала…

И слепые пальцы по лицу моему по бороде по груди моей дрожат бегут текут стоят…
— Зачем ты плачешь, путник?.. Зачем ты так долго не был?.. Зачем ты так опоздал?.. Зачем ты весь в ранах, мой мальчик?..
Зачем ты вернулся, Насреддин, сын мой?..

Она стоит. Надо мной…
И пахнут пахнут снежной горной бездомною арчой (опять!) родные седые снежные далекие волосы ее…
И я как свежий агнец в вымя матери-овцы тычусь в нее головой седой…
И пахнет снежной чистою арчой…

— Сынок, ты не один. Кто ж с тобой?..

…И она отходит от меня и слепыми руками по кибитке бродит бредит грезит ищет другого…
А другой сидит таится в углу и долго долго долго она ищет его…
И нахо¬дит…
И долго слепыми сухими чуткими тихими дрожащими пальцами по лицу его каменному острому немому бродит вспоминает по руке сохлой беспалой перстами зрячими бездонными ходит ласкает…

— Зачем ты пришел, путник?.. Зачем ты погубил столько людей?..
Зачем сотворил ты столько вдов и сирот?.. Зачем рука твоя убитая иссохла?..
Зачем ты убил Ходжа-Ильгар, родной кишлак свой?.. Зачем ты убил свою родину?.. Зачем ты не плачешь, мой мальчик?..
Зачем ты жестокий? Тимур, сын Текины-хатун, тихой улыбчивой матери?..

— Старуха… Мамлакат-Кубаро… Кормилица… Я узнал тебя…
Ты кормила меня из обильной тучной дехканской крестьянской земляной полевой хлебной простой груди своей…

— Твоя мать Текина-хатун была слабогрудой… Вялой…
И не было молока в грудях ханских амирских ухоженных холеных пустынных солончаковых ее…
И я кормила питала любила тебя… И ты родился со сгустком крови в кулачке!.. И ты любил кровь!.. Уже тогда…
Уже тогда ты грудь мою избыточную до крови кусал рвал воровал…
Уже тогда ты любил цедил пил кровь!.. И я давала тебе ее!.. И кровь!.. И молоко!..
Ты брал из правой груди…
А левую грудь я оставляла берегла я давала Насреддину-сироте!..
И левая грудь свежа нетронута несмята неразъята неокровавлена была!.. Да!..
И я вскормила одной грудью — Тирана!.. Другой грудью — Мудреца!..
Да…

…И тут!..
Айя!..
И я закрыл забил забыл глаза…
А Тимур не закрыл…
И тут старуха на себе на груди своей ветхое карбосовое мешочное платье разодрала распахнула разорвала и там только одна грудь цела была, а на месте другой засохшая сизая нищая рана была цвела…
— Гляди, Тимур!.. В твоей груди завелся зароился зародился червь!..
В твоей груди завелась тля!.. И я сама отрезала отсекла ее!.. Как знахарка! Как бритвой брадобрей!.. Да!.. Гляди!.. Тут рана язва впадина пропасть вместо груди… Вместо обильной доброй дехканской тучной груди… Вместо твоей груди!.. Да!..
Амир, уходи!.. Тиран, уходи!.. Ты убил мою грудь!.. Ты убил мой родной кишлак… Будь проклят ты и семена обильные потомки твои!..
Уходи, убийца!.. уходи!..

…И Тимур встал покорно с курпачей и тяжко сонно тяжело согбенно обреченно прошел протащился проковылял по кибитке низкой и выбил дверцу налитой ногой и вышел в ночь, а взамен морозный серебристый чистый игольчатый ночной пар дым вошел…
О… Свежо!..

…Ой! ночь!.. Как ты длинна долга темна ледовая ночь ночь!.. да!
И когда изойдешь?..
И утро когда?..

…А Хромой вышел в ночь…
И тут опять глухие одичалые деревья взяли объяли окружили обступили его…
Но он шел и деревья словно отступали расступались…
Словно знали узнали… Словно убоялись Джахангира Тирана… Словно трепетали… Остерегались…

…И тут молчаливая одичалая кишлачная нищая голодная собака волкодав темно косо бредово бросилась на него метнулась встала из-за снежной ледяной развесистой чинары…
Амир передернулся оскалился во тьме ухмыльнулся: тут и собаки ненавидят меня…
Тут и собаки молча бросаются скалятся зарятся… Да!
Ай зем¬ля моя!.. Ай держава моя!.. Ай народ мой!.. Ай Родина моя!..
Иль ты как пес голодный молчный бешеный бросаешься на меня?..
Айя!..

…Левой здоровой вольной тугой рукой Тимур вытащил из льнущего сагрового монгольского сапога узкий летучий певучий шахрисябзский нож и почти не размахиваясь снизу метнул отпустил отдал его собаке…
А собака клубилась… ярилась…
А собака была уже рядом…
Уже горло Амира алкала зубами янтарными гладкими…
Но нож нашел собаку и она отбежала отпрянула, но нож пристал припал бежал с ней, но нож с ней отпрянул…
И темный живой текучий след обильный сразу рыхлый сразу теплый след бежал рядом…
Потом собака словно обленилась… Стала… Легла…
А след копился роился жил натекал на снег… Собирался…
Ушла залегла зашлась забылась собака…

…Уран!.. Кто еще?..
Еще один нож в другом сапоге таится выжидает…
Одна голова, но два но¬жа у тирана…
Уран!.. Ночь!.. Кто еще?..

…Амир бредет ковыляет грядет в деревьях ледяных одичалых…
Он не хоронится не избегает не блуждает… Идет прямо…
И деревья расступаются… Сторонятся…
Айя!..

…И тут из-за китайского карагача бесшумно тайно возникает выходит выплывает Женщина в снежном парчовом степном чекмене и в руках у нее иранское расписное павлинье глиняное блюдо с пловом айвовым шафрановым…
И она стоит и улыбается и блюдо Амиру протягивает.
— Ешь, мальчик!.. Плов бараний!.. Он быстро остывает!
Но ее руки ледяные… Но ее блюдо ледяное…
Но ее плов ледяной…
Но ее плов слишком давний… слишком давний… дальний…

— Матерь… Оя… Текина-хатун…
Зачем вы пришли?.. Матерь… Я же знаю… Вас уже нет на земле… Нет… Матерь…

Но она стоит на пути Амира. Живая… Улыбается…
И не дает ему пройти… И он останавливается…

— Матерь… Оя… Я же знаю… Вы неживая…
— Сынок, зачем ты убил собаку?.. Это же Азраил… Мой Ангел… Мой хозяин… Он любит ледяной шафрановый плов…
— Матерь… Ай бред!.. Тьма!.. Снег!.. Ночь!.. Азраил… Собака!.. Оя… Матерь… Живая?.. Да куда мне деваться?..

…Но тут она уходит отступает тает прячется за китайский карагач, а Ами¬р глядит на снег под ее летучими бесшумными ногами…
Но снег чист ровен не тронут не измят не взят не потревожен не нарушен свежими следами…

…Матерь… Зачем вы?.. Зачем тревожите?.. Зачем являетесь?.. Зачем витаете?.. Зачем бередите душу-рану?..

Но стоит на пути но стоит в ночи белая снежная чинара молодая молодая молодая…
И Амир идет в ночи и чинара уходит отступает тает в дымчатом тумане растворяется теряется теряется теряется…

Ночь!.. Кто еще?..
Ночь!.. где исход конец твой?..
Ночь, где утро твое?..
Амир ковыляет в деревьях одичалых…
Ночь…
Кто еще?..

И тут он слышит чей-то крик глухой… Чей-то стон… Чей-то вой!.. Вопль!..
И он узнает голос Слепой…
Голос Мамлакат-Кубаро…

…А слепая бежит скользит тычется в ночные беспробудные деревья…
А слепая ищет… Шепчет… Кричит… Скитается… Падает… Встает…
А слепая¬ бродит в деревьях одичалых…
И в слепых ее руках курпача ветхая бухарская мается…

— Тимур… Сынок… Зачем ты ушел… Я же кормила тебя…
Я грудь отсекла, оторвала — но любовь-то осталась… Осталась…
Зачем ты ушел?.. Ты ведь хромой больной… неполный… А ночь лютая!..
А ночь кромешная!.. А ночь морозная!..
Возьми курпачу!.. Она теплая… Сынок… Теплая…

И Слепая чуткая догоняет Тимура, но он за деревом хоронится, а она ищет, руками слепыми блуждает, а она курпачу бухарскую протягивает дарит опускает куда-то…
Словно кого-то одевает оберегает пеленает…
А Амир уходит по-кошачьи тихо немо беззвучно по снегу ступая…

…И тут слепая поскальзывается и роняет курпачу и на курпачу падает… Ищет руками… Плачет…
И вдруг в деревьях одичалых воет стонет… Воет!..

— Тимур!.. Ты уходишь… Так знай!..
Ханифа-Тюльпан — твоя дочь!.. Да!..
Она была зачата в Месяц Мака! А родилась в Месяц Тюльпана!..
А Ханифа-Мак твоя согдианка маковая умерла в родах…
Она была юной, ей мак был по горло, когда ты подбил подмял ее…
И она обломилась рождая как хрупкая ветвь под гнетом плода урожайного небывалого…
А взо¬шла а поднялась а налилась Ханифа-Тюльпан!.. Дочь твоя!..

…Амир встал… Стоял… Долго… Дышал…

…Аллах, Семя Джахангира на миг упало сошло с Царского Коня!..
И затерялось в крестьянских полях…
И взошло, как сорняк…
Аллах! Помилуй!.. Прости меня!..

И Тимур пошел пошел пошел в одичалых деревьях…
И вышел к реке Сиеме…
И вышел к висячему мосту…

…Айя!.. Уран!..
Прощай, Ходжа-Ильгар!..

И на том берегу уже горели костры… Тысяча костров!..
И это был сторожевой охранный слепой свирепый амирский тюмень — отряд Главного Военачальника Мусы Рекмаля…

…Айя!.. Я знал!.. Мои чагатаи! мои барласы! мои нукеры! мои псы, которым я заплатил золотом и серебром за семь лет вперед, мои волки, мои шакалы нашли меня!..
И пришли приползли пронеслись по моим следам!…
Ягы качты!.. Ачча!.. Учча!.. Алла-яр!.. Уран!..

А ночь тянется…
А уходит туман!..
А выплывает Звездный Млечный Ковш…
А ночь стоит…
А ночь стоит у Звездного Ковша, как смоляная ледяная гробовая лошадь у овса…
Учч!.. Уффа!..

А!..

ЛЮБОВЬ

…Ааааа!.. Ханифа-Тюльпан!..

Ты гасишь задуваешь бухарский светильник и зажигаешь душистую рангунскую свечу… да…

…Ханифа-Тюльпан, откуда у тебя рангунская ароматная свеча?..

И дух душистых дальних смол обволакивает нас нас нас…
И ствол жемчужного пирамидального тополя-арара мерцает восходит за крышу как свеча…
— Насреддин-ака!.. Я буду плясать танцевать… Можно?..
Древний согдийский свадебный танец… И петь!.. Можно, Насреддин-ака?..

И она стоит в малиновой короткой согдийской рубахе с широкими круглыми парчовыми летучими рукавами…
И она стоит в узорчатых зеленых шароварах-изорах бархатных…
И она стоит в сапожках-ичигах из красной оленьей кожи…

…Насреддин-ака!.. можно?.. Ака, не поздно?..

…Священная Книга говорит: Требуйте многого от прекрасных ликом! Требуйте!..
И я требую!.. И я повелеваю!..

— Ханифа-Тюльпан!.. Пой! Пляши! Кружись!..
Ночь как смерть слепа долга темна!.. Жизнь как свеча коротка!..

…Тогда она поет!..
Тогда она кружится гнется вьется бьется!..
Тогда летят кружатся мчатся как колеса ханской колесницы парчовые вольные раздувшиеся рукава!..
Тогда летят летают бьются по кибитке тесной низкой крылья бабочки вспыхивают упадают умирают восстают и вновь вновь вновь летят!..
Бабочка!.. Луговая вешняя летящая трепещущая ты куда среди зимы куда куда?..
И летит и летает и витает по кибитке Ханифа-Тюльпан!..
И горит медоточит дурманит оглушает удушает и туманит сладкая бредовая медовая рангунская свеча!..
И льются бирюзовые согдийские живые спелые глаза глаза глаза!..

…Айя! Да что я вспоминаю вспоминаю вспоминаю только пыльный скотный бухарский тот базар?..
Да что я вспоминаю только пыльный тот базар?..
И продавец тяжелой хлесткой палкой бьет бьет бьет вешнего невинного налитого осла?..
И так жизнь моя прошла…

И где мудрость моя?..
И где любовь моя?..
И где ласточка лазоревая моя?..

…Ханифа-Тюльпан!..
Ты!..

И в ледяной кибитке горькой низкой утлой Ты витаешь Ты летаешь Бабочка Парчовая Павлинья луговая первая вешняя моя!..
Ты витаешь в ледяной ночи бабочка пыльцовая жемчужная невинная последняя моя моя моя…

— Насреддин-ака, по древнему согдийскому обычаю должна я рубаху малиновую скинуть снять сорвать с себя…
Она дышит высоко легко и летят павлиньи крылья-рукава…
И глаза лазоревые глядят текут молят…
— А я дева… А я невеста… А поздно?.. А нельзя?.. А можно, Насреддин-ака?..
— Ханифа-Тюльпан, бабочка летучая заблудшая в ледовый одичалый сад!.. Снимай!.. Крылья-рукава певучие летучие слагай!..
Но пусть горит свеча!.. Пусть горит свеча!..

И она снимает бросает рубаху… И у нее груди сметанные… И у нее груди сахарные… И у нее груди как фазаны алмазные…

…Ханифа, вынимай лебединые забытые одеяла простыни занданийские чистые нетронутые неизмятые неизведанные свадебные…
— Насреддин-ака, три жениха легли в землю а не в одеяла…
Быть мне девой-вдовой навек запоздалой…
Не носить младенца в руках влюбленных у грудей радостных источающих млекобогатых…

— Ханифа, бабочка среди зимы!.. Я не уйду в землю… Вынимай одеяла…

…И она из древнего обитого медью сундука вынимает простыни и одеяла… И вынимает… И шепчет что-то…

— Ханифа-Тюльпан, ты не заставишь меня расплетать твои косы?..
— Насреддин-ака, а они уже расплетены распущены развязаны и до пола¬ до пят волнятся струятся…
— Ханифа-Тюльпан, ты не заставишь меня снимать твои кольца?..
— Насреддин-ака, пустынны бедны вольны мои пальцы…
— Ханифа-Тюльпан, а соколы с кровавыми глазами бьют белых цапель?..
— Насреддин-ака, глядите свеча кончается кончается кончается…

…Тьма!..

А ночь не кончается!.. А ночь тянется!.. А ночь — бахча дынь светящихся перезрелых медами соками сахарами земляными исходящих…
Ай ночь!.. Ай нощь!..

— Ханифа-Тюльпан, где ты?.. Где? где? где?.. Иди!..
Сюда!..

И она пришла… И она легла…
И ночь нощь пошла!.. Пошла!.. Как стрела!..
Айя!..
Нощь нощь в гла¬зах в лазоревых согдийских маковых очах Ханифы!.. да…
Конь стоит?..
Нощь нощь в ноздрях в губах устах в зубах Ханифы!.. да…
Конь храпит?..
Нощь нощь в грудях в алмазных фазанах в снежных снежных холмах Ханифы!.. да…
Конь встает восстает на две ноги?..
Нощь нощь в нагих ногах в одичалых невинных тополиных стволах столпах Ханифы!.. да…
Конь дрожит!.. Конь течет! Конь бежит!.. Конь летит!.. О!..

Сон!.. Сон!.. сон! сон!.. Сон…
Ой!..
Ночь летит как от стрелы конь!..
Но!..

Но утро сизое туманное темное зыбкое еще не пришло…
Но ледовое утро не пришло…
Еще!.. Ночь!.. Сон…

— Насреддин-ака, от вас пахнет ледяной чистой рекой!..
— Да, я омылся в реке… Перед кишлаком перед родиной… Перед тобой!.. Ханифа-Тюльпан, а от тебя пахнет свежей снежной далекой горною арчой!..
— Я тоже хочу омыться в снегу… Жарко мне… Горячо… Я пить хочу… Я хочу снегом тело разбуженное омыть!..

Сон… сон…
Ночь… ночь…
Ханифа выходит в ночь…
Ай!.. Как хорошо!.. Как вольно!.. чисто!.. Как снега сияют серебристые… волнистые… пречистые…
Ханифа нага Ханифа ест снег.
Ханифа ест морозные сыпучие снега…
Ханифа омывается в сыпучих ледяных чистых сухих снегах снегах снегах…
Ханифа нага и лишь волны смоляных волос текут влачатся за ней по снегам…
Ханифа нага и лишь волны волос — вся одежда ея…

…Насреддин-ака! Насреддин-ака!..
Иль носить мне дитя на влюбленных руках?..
Иль носить кормить мне дитя?..
А?..

…А на том берегу костры горят чадят…
А на том берегу стоит сам Амир Тимур Гураган…
А рядом с ним стоит Главный Военачальник Муса Рекмаль…
Стоят… В ночь глядят…
И стоит на конях тысяча чагатаев готовых скакать убивать угнетать разрушать…

А Тимур поднимает бессонную тяжкую левую руку.
— Там кишлак Ходжа-Ильгар… Там… Расстрелять… Живоогненными стрелами расстрелять!..

…Уран!..
…Тимур, там дочь твоя?.. Айя?..

Уран! Расстрелять!..

И первые огненные стрелы летят уходят за реку во мрак на Ходжа-Ильгар на кишлак…

…А Ханифа-Тюльпан омывается в сухих переливчатых чистых снегах…

…А Насреддин-ака, а носить а кормить мне дитя во влюбленных руках!..
А Насреддин-ака! а ночь была темна а стала светла светла светла!..
А Насреддин-ааааа… кааааа… а!..

…А тут пришла прилетела стрела. И нашла… И горло певуче свежо тихо тронула нашла…

…А Насреддин-ака это от живоогненных стрел ночь жива светла…
И только что пело ликовало горло тело мое, а теперь стрела затронула пришла взяла… Нашла… Да!..
И за Любовью Смерть пришла… Быстро!..
И ночи одной нам не дала…
А Насреддин-ака, не носить мне дитя на влюбленных руках… А!..
И горит смолистая зыбкая стрела…
А теперь горю я…

…Как быстро волосы горят…
И вот уже не влачатся они по снегам, а поднимаясь свиваясь чадят горят…
Горячо!.. Горячо!.. Светло!..
И горит чадит бирюзовый сырой парчовый глаз и горит сметанное плечо… О!..
И была на снегу Ханифа, а теперь на снегу костер!..
И была на снегу Ханифа-Тюльпан, а теперь на снегу Ханифа-Костер!..
Все!..

О!..

ХОДЖА НАСРЕДДИН

…Сколько дней прошло?..
Сколько лет прошло?..
И по самаркандской снежной ледяной утренней дороге Ходжа Насреддин на ветхом осле бредет…
Поет…

И дервиш на осле уходит в снежный куст
И дервиш на осле уходит в снежный куст
И дервиш на осле уходит в снежный куст туранги
И дервиш на осле уходит в снежный куст туранги принимающий таящий
И дервиш на осле уходит в снежный куст приречный горный дальный
дальный дальный
И река не шумит а промерзает тихо тихо останавливаясь обмирая
обмирая обмирая
И река не шумит а тихо тихо промерзает обмирает
И дервиш на осле уходит в снежный куст туранги дальней дальней
дальней
И дервиш на осле уходит в куст туранги серебр’яный серебр’яный
cеребр’яный в куст зачаров’анный в куст венч’анный
И дервиш на осле уходит…
Куст…
Туманно… ой туманно… ой туманно…
Куст тихо осыпается пресветлыми тишайшими блаженными безвинными
кудрявыми снегами осыпается…
Куст куст объемлемый объятый серебряными летучими снегами снегами
охваченный дикорастущими ледовитыми святыми хрусталями
хрусталями хрусталями
И дервиш зачарованный уходит в снежный куст зачарованный
Блаже!..

И дервиш на осле в серебряном тумане тая тая тая разбредается
И дервиш на осле в серебряном тумане возлетает

Ангел

…Да!.. Ангел!..

Ходжа Зульфикар блаженный дервиш, ты уже там? ты уже Ангел?
Ты уже в садах вечнозеленых вечноцветущих вечнопрохладных дальных дальных дальных?..

А я опять на дороге самаркандской…

Блаженный Будда, Ты говоришь: Из близости к людям возни¬кают страсти и печаль возникает, всегда идущая за страстями… Поняв, что в страс¬тях коренятся страданья — ты гряди одиноко, подобно носорогу…
И я брел, как носорог…

И где мудрость моя?..
И где брег ее вечнозеленый?..
И где заводь тайная сокровенная тихопесчаная тихокаменная врачующая ее?..
И где дальная колыбельная кибитка с лазоревой ласточкой?..
Айя!..

Нет мудрости!.. Нет брега ее вечнозеленого!.. Нет заводи ее врачующей!.. Нет кибитки с лазоревой ласточкой!.. Нет!..
А есть что?..

…Только есть на снегу костер…
И была на снегу Ханифа-Тюльпан, а теперь на снегу Ханифа-Костер… Да…

…А дорога пустынная ранняя ледяная опасная… И тут!.. Айя!..

Только этого не хотел я… Не хотел я…
Тимур, ты знаешь…
Но сказано, что каждый вступает на ту высочайшую дорогу, на которой нет земной пыли…
Но сказано!..
Но исполняется!..

Но приходит время Последнего Каравана…
Но приходит время Посмертного Каравана погребального загробного заунывного заупокойного дальнего…
И где последний оазис?..
И где последний караван-сарай?.. где последняя Стоянка-обитель-пристанище?..

…Тимур, Тиран, куда ты?..

И я стою на обочине дороги, а мимо проплывает проходит Гроб с Телом, надушенным индийскими благовониями, розовой ирбитской водой, мускусом, барусовой камфарой…
И проплывает грядет высится над нищей дорогой над нищей Державой необъятный гроб Тирана из черного густого дерева на носилках-табут украшенных дорогими камнями и жемчугами…
И грядет под гробом безмолвный тюмень отряд барласов гробовых охранников…

…И мы хотим туда!.. Джахангир! Амир Гураган! Тимур! возьми нас с собой и туда!..
За загробные камни!.. Мы и там пробьемся мечами!.. Проползем прошелестим змеями тайными!.. Гиенами погребальными трухлявыми залаем!..
Возьми амир с собой своих живых чагатаев!.. Айя!.. Уран!..
И загробные конницы скачут алчут!..
гы качты!.. Алла-яр Амиру Тимуру!..

Но бредет по дороге посмертный караван Тирана…
Тишина!..
Дорога!..
Снег…
Смерть витает!..
И белоснежный Ангел Азраил на белоснежном святом бледном Яке подступает приступает…
И белоснежный Азраил на снежном Яке подступает…

Но! но! но! я слышу Его голос… Голос Гурагана…

…Айя!.. Уран!.. Если б не этот гроб!.. Если б не эта смерть в Отраре!..
В мире есть только Стрелу Спускающий и Стрелу Впускающий!..
В мире есть только один след — след из раны точащей свежей разъятой!..
И этот След сладкий!..
Китайский император — ай не достать мне его живым мечом живой рукой!..
И он уничтожил в один день сто тысяч правоверных в пределах своих! И как оставлю их неотмщенными?..
Если б не эта смерть в Отраре!..
Я бы пришел к тебе, Китаец!..
Мои тюмени пришли бы к тебе!
Я сам бы вопросил тебя о тех ста тысячах!..
Я сам¬ бы вогнал тебе стрелу в тонкое узкое око твое!.. Я бы защекотал конским волосом твои спелые развесистые податливые ноздри гиены!.. Да!..

Но смерть пришла!.. Вот она!.. Да!..

— Тимур!.. Ты и в гробу скачешь?..
— Да, скачу!.. А вокруг безымянные неоглядные необъятные черепа черепа черепа!..
И их давал я!.. Да!..
Насреддин, а что Ты без Меня?.. Добро без зла?..

— Тимур, но ты в гробу… А я на дороге… Да…

Насреддин стоит у дороги ледовой… Плачет?.. Улыбается?.. Прощается?..
…Но приходит время Последнего Каравана…
И уходит…

И там, где прошел караван Тирана погребальный похоронный — только там таяла дорога земля зима моя…
Только там таяла…

…О Родина моя — и только там Ты таешь, где проходит смертный похоронный погребальный замогильный караван Тирана…
Только там таешь оттаиваешь!..

…О, побольше б таких караванов!..
Айя!..

И дорога тает…

Но уносят Тимура — кровавого Джахангира, Повелителя Вселенной, Сахиба-уль-Карыма, грабителя, убийцу, кладбищенскую гиену…

А мудрец, а острослов, а масхарабоз, а защитник дервиш добра остается…
А народ остается…
И дорога тает…
Но уносят Тирана…
А Мудрец остается…

И Ходжа Насреддин улыбается…

И тут снег азиатский парчовый жемчужный душный сочный сонный снег лепечет лопочет никнет липнет валится лепится лепится падает струится на дорогу…
Снег лазоревый…
Снег теплый…

1977

 

Запись опубликована в рубрике Тексты с метками , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

seventy two ÷ 36 =