Возмутитель спокойствия (издание 1956 года)

— Куз­нец! — ска­зал он дрог­нув­шим го­ло­сом, бо­ясь по­ве­рить в свою до­гад­ку. — Ска­жи мне имя спа­сен­но­го мною!

— Ты спас рос­тов­щи­ка Джа­фа­ра, да бу­дет он прок­лят и в этой и в бу­ду­щей жиз­ни, и да по­ра­зят гной­ные яз­вы все его пле­мя до че­тыр­над­ца­то­го ко­ле­на! — от­ве­тил куз­нец.

— Как! — вскри­чал Ход­жа Нас­ред­дин. — Что ты го­во­ришь, куз­нец! О го­ре мне, о по­зор на мою го­ло­ву! Не­уже­ли я сво­ими ру­ка­ми вы­та­щил из во­ды эту змею! По­ис­ти­не, нет ис­куп­ле­ния та­ко­му гре­ху! О го­ре, о по­зор и нес­час­тье!

Его рас­ка­яние тро­ну­ло куз­не­ца, он нем­но­го смяг­чил­ся:

— Ус­по­кой­ся, пут­ник, те­перь уж ни­че­го не по­де­ла­ешь. И на­до же бы­ло те­бе подъ­ехать как раз в эту ми­ну­ту к во­до­ему. И по­че­му твой ишак не за­уп­ря­мил­ся где-ни­будь и не за­дер­жал­ся в до­ро­ге! За это вре­мя рос­тов­щик как раз ус­пел бы по­то­нуть.

— Этот ишак! — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин. — Ес­ли он и за­дер­жи­ва­ет­ся в до­ро­ге, то для то­го толь­ко, что­бы очис­тить от де­нег мои пе­ре­мет­ные сум­ки: ему, ви­дишь ли, тя­же­ло во­зить их с день­га­ми. А уж ес­ли мне пред­с­то­ит опо­зо­рить се­бя спа­се­ни­ем рос­тов­щи­ка, то мо­жешь не сом­не­вать­ся: этот ишак дос­та­вит на мес­то как раз вов­ре­мя!

— Да! — ска­зал куз­нец. — Но сде­лан­но­го не во­ро­тишь. Не за­го­нять же те­перь рос­тов­щи­ка об­рат­но в пруд!

Ходжа Нас­ред­дин встре­пе­нул­ся.

— Я со­вер­шил не­хо­ро­шее де­ло, но я же ис­п­рав­лю его! Слу­шай, куз­нец! Кля­нусь, что рос­тов­щик Джа­фар бу­дет утоп­лен мною. Кля­нусь бо­ро­дой мо­его от­ца, что он бу­дет утоп­лен мною в этом же са­мом пру­ду! За­пом­ни мою клят­ву, куз­нец! Я ни­ког­да еще не го­во­рил на ве­тер. Рос­тов­щик бу­дет утоп­лен! И ког­да ты об этом ус­лы­шишь на ба­за­ре, знай, что я ис­ку­пил свою ви­ну пе­ред жи­те­ля­ми Бла­го­род­ной Бу­ха­ры!

Глава восьмая

На го­род уже опус­ка­лись су­мер­ки, ког­да Ход­жа Нас­ред­дин доб­рал­ся до ба­зар­ной пло­ща­ди.

Зажигались яр­кие кос­т­ры в чай­ха­нах, и ско­ро вся пло­щадь опо­яса­лась ог­ня­ми. Зав­т­ра пред­с­то­ял боль­шой ба­зар — и один за дру­гим шли мяг­кой пос­тупью вер­б­люжьи ка­ра­ва­ны, ис­че­за­ли в тем­но­те, а воз­дух был все еще по­лон мер­ным, мед­ным и пе­чаль­ным зво­ном бу­бен­цов; и ког­да за­ти­ха­ли в от­да­ле­нии бу­бен­цы од­но­го ка­ра­ва­на, им на сме­ну на­чи­на­ли сто­нать бу­бен­цы дру­го­го, всту­па­юще­го на пло­щадь, и это бы­ло нес­кон­ча­емо, слов­но са­ма тем­но­та над пло­щадью ти­хо зве­не­ла, дро­жа­ла, пе­ре­пол­нив­шись зву­ка­ми, при­не­сен­ны­ми сю­да со всех кон­цов ми­ра. Здесь — не­ви­ди­мые — сто­на­ли бу­бен­цы ин­дий­с­кие и аф­ган­с­кие, ара­вий­с­кие, иран­с­кие и еги­пет­с­кие; Ход­жа Нас­ред­дин все слу­шал и слу­шал и го­тов был слу­шать без кон­ца. Ря­дом в чай­ха­не уда­рил, за­гу­дел бу­бен, ему от­ве­ти­ли стру­ны ду­та­ра. И не­ви­ди­мый пе­вец вы­со­ко под са­мые звез­ды под­нял зве­ня­щий нап­ря­жен­ный го­лос: он пел о сво­ей воз­люб­лен­ной, он жа­ло­вал­ся на нее.

Под эту пес­ню по­шел Ход­жа Нас­ред­дин ис­кать ноч­ле­га.

— У нас на дво­их с иша­ком есть пол­тань­га, — ска­зал он чай­хан­щи­ку.

— Мо­жешь пе­ре­но­че­вать на кош­ме за пол­тань­га, — от­ве­тил чай­хан­щик. — Оде­яла не по­лу­чишь.

— А где мне при­вя­зать иша­ка?

— Вот еще, бу­ду я за­бо­тить­ся о тво­ем иша­ке.

Коновязи око­ло чай­ха­ны не бы­ло. Ход­жа Нас­ред­дин за­ме­тил ка­кую-то же­лез­ную ско­бу, тор­чав­шую из-под по­мос­та. К этой ско­бе он и при­вя­зал иша­ка, не пот­ру­див­шись пос­мот­реть, к че­му же при­де­ла­на ско­ба, по­том во­шел в чай­ха­ну и улег­ся: он очень ус­тал.

Сквозь дре­му он ус­лы­шал вдруг свое имя. Он при­от­к­рыл гла­за.

Неподалеку си­де­ли, соб­рав­шись в кру­жок, и пи­ли чай ка­кие-то лю­ди, при­ехав­шие на ба­зар, — по­гон­щик, пас­тух и два ре­мес­лен­ни­ка. Один из них впол­го­ло­са го­во­рил:

— Рас­ска­зы­ва­ют еще так о Ход­же Нас­ред­ди­не: од­наж­ды в Баг­да­де шел он по ба­за­ру и вдруг ус­лы­шал шум и крик, до­но­сив­ши­еся из хар­чев­ни. Наш Ход­жа Нас­ред­дин, как вам из­вес­т­но, че­ло­век лю­бо­пыт­ный, — он заг­ля­нул в хар­чев­ню. И ви­дит, что тол­с­тый, крас­но­мор­дый хар­чев­ник тря­сет за ши­во­рот ка­ко­го-то ни­ще­го и тре­бу­ет де­нег, а ни­щий не хо­чет пла­тить.

«Что за шум? — спра­ши­ва­ет наш Ход­жа Нас­ред­дин. — Что вы не по­де­ли­ли?»

«Вот этот бро­дя­га, — зак­ри­чал в от­вет хар­чев­ник, — этот през­рен­ный обор­ва­нец и жу­лик за­шел сей­час в мою хар­чев­ню, да от­сох­нут все его внут­рен­нос­ти, вы­нул из-за па­зу­хи ле­пеш­ку и дол­го дер­жал ее над жа­ров­ней, по­ка ле­пеш­ка не про­пи­та­лась нас­к­возь за­па­хом шаш­лы­ка и не ста­ла от это­го вдвое вкус­нее. По­том этот ни­щий сож­рал ле­пеш­ку, а те­перь не хо­чет пла­тить, да вы­па­дут все его зу­бы и об­ле­зет ко­жа!»

«Это прав­да?» — стро­го спро­сил наш Ход­жа Нас­ред­дин у ни­ще­го, ко­то­рый не мог от стра­ха вы­мол­вить сло­ва и толь­ко кив­нул в от­вет го­ло­вой.

«Нехорошо, — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин. — Очень не­хо­ро­шо поль­зо­вать­ся бес­п­лат­но чу­жим доб­ром».

«Ты слы­шишь, обор­ва­нец, что те­бе го­во­рит этот поч­тен­ный и дос­той­ный че­ло­век!» — об­ра­до­вал­ся хар­чев­ник.

«У те­бя есть день­ги?» — об­ра­тил­ся Ход­жа Нас­ред­дин к ни­ще­му. Тот мол­ча дос­тал из кар­ма­на пос­лед­ние ме­дя­ки. Хар­чев­ник уже про­тя­нул свою жир­ную ла­пу за ни­ми.

«Подожди, о поч­тен­ный! — ос­та­но­вил его Ход­жа Нас­ред­дин. — Да­вай-ка сна­ча­ла сю­да твое ухо».

И он дол­го зве­нел за­жа­ты­ми в ку­ла­ке день­га­ми над са­мым ухом хар­чев­ни­ка. А по­том, вер­нув день­ги ни­ще­му, ска­зал:

«Иди с ми­ром, бед­ный че­ло­век!»

«Как! — зак­ри­чал хар­чев­ник. — Но я не по­лу­чил пла­ты!»

«Он зап­ла­тил те­бе пол­нос­тью, и вы в рас­че­те, — от­ве­тил наш Ход­жа Нас­ред­дин. — Он ню­хал, как пах­нет твой шаш­лык, а ты слы­шал, как зве­нят его день­ги».

Все в чай­ха­не так и по­ка­ти­лись со сме­ху. Один пос­пеш­но пре­дуп­ре­дил:

— Ти­ше. А то сра­зу до­га­да­ют­ся, что мы го­во­рим о Ход­же Нас­ред­ди­не.

«Откуда они толь­ко зна­ют? — улы­бал­ся про се­бя Ход­жа Нас­ред­дин. — Это, прав­да, бы­ло не в Баг­да­де, а в Стам­бу­ле, но все рав­но — от­ку­да они зна­ют?»

Начал впол­го­ло­са рас­ска­зы­вать вто­рой — в одеж­де пас­ту­ха и в цвет­ной чал­ме, что вы­да­ва­ло в нем жи­те­ля Ба­дах­ша­на:

— Рас­ска­зы­ва­ют еще и так. Од­наж­ды Ход­жа Нас­ред­дин шел ми­мо ого­ро­да мул­лы. Мул­ла как раз со­би­рал в ме­шок тык­вы и по жад­нос­ти наг­ру­зил ме­шок так, что не мог да­же и под­нять его, не толь­ко нес­ти. Вот сто­ит и ду­ма­ет: «Как же мне дос­та­вить ме­шок до­мой?» Уви­дел про­хо­же­го и об­ра­до­вал­ся:

«Послушай, сын мой. Не возь­мешь­ся ли ты до­нес­ти до мо­его до­ма этот ме­шок?»

А у Ход­жи Нас­ред­ди­на как раз не бы­ло де­нег.

«А сколь­ко ты мне зап­ла­тишь?» — спро­сил он мул­лу.

«О сын мой! На что те­бе день­ги? По­ка ты бу­дешь нес­ти тык­вы, я по до­ро­ге по­ве­даю те­бе три пре­муд­рос­ти, и они сде­ла­ют те­бя счас­т­ли­вым на всю жизнь».

«Интересно, ка­кие пре­муд­рос­ти обе­ща­ет от­к­рыть мне мул­ла?» — ду­ма­ет про се­бя наш Ход­жа Нас­ред­дин.

Его ра­зоб­ра­ло лю­бо­пыт­с­т­во. Он взва­лил на пле­чи ме­шок и по­нес. А до­ро­га кру­то под­ни­ма­лась в го­ру и шла над об­ры­вом. Ког­да Ход­жа Нас­ред­дин ос­та­но­вил­ся от­дох­нуть, мул­ла ска­зал с та­ин­с­т­вен­ным и важ­ным ви­дом:

«Слушай пер­вую пре­муд­рость, и боль­шей не бы­ло в ми­ре ни­ког­да со вре­мен Ада­ма, и ес­ли ты пос­тиг­нешь всю глу­би­ну ее, то это бу­дет рав­но­силь­но поз­на­нию тай­но­го смыс­ла букв — Алиф, Лам, Ра, ко­то­ры­ми Ма­го­мет, про­рок и учи­тель наш, от­к­ры­ва­ет вто­рую су­ру ко­ра­на. Слу­шай вни­ма­тель­но: ес­ли кто-ни­будь те­бе ска­жет, что хо­дить пеш­ком луч­ше, чем ез­дить вер­хом, — ты не верь это­му че­ло­ве­ку. За­пом­ни мои сло­ва и ду­май над ни­ми не­от­с­туп­но днем и ночью — и тог­да ты пос­тиг­нешь зак­лю­ча­ющу­юся в них пре­муд­рость. Но эта пре­муд­рость — нич­то в срав­не­нии со вто­рой пре­муд­рос­тью, ко­то­рую я те­бе по­ве­даю вон у то­го де­ре­ва. Ви­дишь — во-он впе­ре­ди!»

«Ладно! — ду­ма­ет про се­бя Ход­жа Нас­ред­дин. — По­го­ди, мул­ла!»

Обливаясь по­том, он до­та­щил ме­шок до де­ре­ва.

Мулла под­нял па­лец:

«Открой свои уши и вни­май, ибо вто­рая пре­муд­рость вклю­ча­ет в се­бя весь ко­ран и по­ло­ви­ну ша­ри­ата и еще од­ну чет­верть кни­ги та­ри­ка­та[4]. И пос­тиг­ший эту пре­муд­рость ни­ког­да не собь­ет­ся с пу­ти доб­ро­де­те­ли и ни­ког­да не ос­ту­пит­ся на до­ро­ге ис­ти­ны. Пос­та­рай­ся же, о сын мой, по­нять эту пре­муд­рость и ра­дуй­ся, что по­лу­чил ее бес­п­лат­но. Вто­рая пре­муд­рость гла­сит: ес­ли те­бе кто-ни­будь ска­жет, что бед­но­му лег­че жить, чем бо­га­то­му, ты не верь это­му че­ло­ве­ку. Но да­же и эта вто­рая пре­муд­рость — нич­то ря­дом с треть­ей, си­яние ко­то­рой мож­но срав­нить толь­ко с ос­ле­пи­тель­ным блес­ком сол­н­ца и глу­би­ну ко­то­рой мож­но срав­нить толь­ко с глу­би­ной оке­ана. Третью пре­муд­рость я по­ве­даю те­бе у во­рот мо­его до­ма. Идем ско­рее, ибо я уже от­дох­нул».

«Подожди, мул­ла! — от­ве­ча­ет наш Ход­жа Нас­ред­дин. — Я на­пе­ред знаю твою третью пре­муд­рость. Ты хо­чешь у во­рот сво­его до­ма ска­зать мне, что ум­ный че­ло­век всег­да мо­жет зас­та­вить глуп­ца бес­п­лат­но та­щить ме­шок с тык­ва­ми».

Пораженный мул­ла от­шат­нул­ся. Ход­жа Нас­ред­дин сло­во в сло­во уга­дал его третью пре­муд­рость.

«Но пос­лу­шай те­перь, мул­ла, мою од­ну-един­с­т­вен­ную пре­муд­рость, ко­то­рая сто­ит всех тво­их, — про­дол­жал Ход­жа Нас­ред­дин. — И моя пре­муд­рость, кля­нусь Ма­го­ме­том, столь ос­ле­пи­тель­на и столь глу­бо­ка, что вклю­ча­ет в се­бя весь ис­лам с ко­ра­ном, ша­ри­атом, кни­гой та­ри­ка­та и все­ми дру­ги­ми кни­га­ми, и всю буд­дий­с­кую ве­ру, и всю иудей­с­кую ве­ру, и все хрис­ти­ан­с­кие заб­луж­де­ния. Нет, ни­ког­да не бы­ло и не бу­дет впредь пре­муд­рос­ти бо­лее дос­то­вер­ной, чем та, ко­то­рую я по­ве­даю те­бе сей­час, о мул­ла! Но при­го­товь­ся, что­бы не по­ра­зи­ла те­бя слиш­ком эта пре­муд­рость, ибо от нее лег­ко по­те­рять рас­су­док — нас­толь­ко она по­ра­зи­тель­на, ос­ле­пи­тель­на и не­объ­ят­на. Под­го­товь же свой рас­су­док, мул­ла, и слу­шай: ес­ли кто-ни­будь ска­жет те­бе, что эти вот са­мые тык­вы не раз­би­лись — плюнь в ли­цо то­му че­ло­ве­ку, на­зо­ви его лже­цом и про­го­ни из до­ма!»

С эти­ми сло­ва­ми Ход­жа Нас­ред­дин под­нял ме­шок и бро­сил вниз с кру­то­го об­ры­ва.

Тыквы сы­па­лись из меш­ка, пры­га­ли и звуч­но рас­ка­лы­ва­лись, на­ле­тая на кам­ни.

«О го­ре мне! О ве­ли­кий убы­ток и ра­зо­ре­ние!» — зак­ри­чал мул­ла.

И на­чал он кри­чать, при­чи­тать, ца­ра­пать ли­цо, и всем сво­им ви­дом впол­не по­хо­дил на бе­зум­но­го.

«Вот ви­дишь! — по­учи­тель­но мол­вил Ход­жа Нас­ред­дин. — Ведь я пре­дуп­реж­дал, что от мо­ей пре­муд­рос­ти рас­су­док твой мо­жет лег­ко по­му­тить­ся!»

Слушавшие за­ли­лись ве­се­лым сме­хом.

Ходжа Нас­ред­дин, ле­жа в уг­лу на пыль­ной бло­хас­той кош­ме, ду­мал:

«Они и это уз­на­ли! Но от­ку­да? Ведь нас бы­ло толь­ко двое над об­ры­вом, и я ни­ко­му не рас­ска­зы­вал. Ве­ро­ят­но, рас­ска­зал сам мул­ла, до­га­дав­шись впос­лед­с­т­вии, кто та­щил его тык­вы».

Начал тре­тий рас­сказ­чик:

— Од­наж­ды Ход­жа Нас­ред­дин воз­в­ра­щал­ся из го­ро­да в ту­рец­кую де­рев­ню, где тог­да жил; по­чув­с­т­во­вав се­бя утом­лен­ным, он лег от­дох­нуть на бе­рег реч­ки — и не­за­мет­но ус­нул, ове­ва­емый бла­го­ухан­ным ды­ха­ни­ем ве­сен­не­го ве­тер­ка. И прис­ни­лось ему, что он умер. «Если я мертв, — ре­шил про се­бя наш Ход­жа Нас­ред­дин, — то я не дол­жен ше­ве­лить­ся и не дол­жен от­к­ры­вать гла­за». Так и ле­жал он дол­гое вре­мя без дви­же­ния на мяг­кой тра­ве и на­шел, что быть мер­т­вым не так уж пло­хо: ле­жи се­бе да ле­жи бе­зо вся­ких за­бот и хло­пот, что не­от­с­туп­но прес­ле­ду­ют нас в на­шем зем­ном, брен­ном су­щес­т­во­ва­нии.

Мимо шли ка­кие-то пут­ни­ки, уви­де­ли Ход­жу Нас­ред­ди­на.

«Смотрите! — ска­зал один. — Это му­суль­ма­нин».

«Он мертв», — до­ба­вил вто­рой.

«Надо от­нес­ти его в бли­жай­шую де­рев­ню, что­бы его там об­мы­ли и по­хо­ро­ни­ли дос­той­но», — пред­ло­жил тре­тий, наз­вав как раз ту са­мую де­рев­ню, ку­да нап­рав­лял­ся Ход­жа Нас­ред­дин.

Путники сру­би­ли нес­коль­ко мо­ло­дых де­ревь­ев, ус­т­ро­или но­сил­ки и взва­ли­ли на них Ход­жу Нас­ред­ди­на.

Они дол­го нес­ли его, а он ле­жал без дви­же­ния, не от­к­ры­вая глаз, как и по­до­ба­ет мер­т­ве­цу, ду­ша ко­то­ро­го сту­чит­ся уже в две­ри рая.

Вдруг но­сил­ки ос­та­но­ви­лись. Пут­ни­ки на­ча­ли спо­рить — где брод. Один звал нап­ра­во, вто­рой на­ле­во, тре­тий пред­ла­гал ид­ти че­рез реч­ку нап­ря­мик.

Ходжа Нас­ред­дин при­от­к­рыл чуть-чуть один глаз и уви­дел, что пут­ни­ки сто­ят пе­ред са­мым глу­бо­ким, быс­т­рым и опас­ным мес­том ре­ки, где уже не раз то­ну­ли не­ос­то­рож­ные. «О се­бе са­мом я не бес­по­ко­юсь, — по­ду­мал Ход­жа Нас­ред­дин. — Я все рав­но мертв, и мне без­раз­лич­но те­перь, где ле­жать — в мо­ги­ле или на реч­ном дне. Но этих пут­ни­ков сле­ду­ет пре­дуп­ре­дить, ина­че они из-за сво­его вни­ма­ния ко мне мо­гут ли­шить­ся жиз­ни, что бы­ло бы с мо­ей сто­ро­ны чис­тей­шей неб­ла­го­дар­нос­тью».

Он при­под­нял­ся на но­сил­ках и, ука­зы­вая ру­кой в сто­ро­ну бро­да, про­из­нес сла­бым го­ло­сом:

«О пут­ни­ки, ког­да я был жив, то всег­да пе­ре­хо­дил эту реч­ку вон у тех то­по­лей».

И он опять зак­рыл гла­за. Пут­ни­ки, поб­ла­го­да­рив Ход­жу Нас­ред­ди­на за ука­за­ние, по­та­щи­ли но­сил­ки даль­ше, чи­тая гром­ко мо­лит­вы о спа­се­нии его ду­ши.

Пока слу­шав­шие да и сам рас­сказ­чик хо­хо­та­ли, под­тал­ки­вая друг дру­га лок­тя­ми, Ход­жа Нас­ред­дин с не­удо­воль­с­т­ви­ем бор­мо­тал:

— Все пе­рев­ра­ли. Во-пер­вых, мне не прис­ни­лось, что я умер. Не та­кой уж я ду­рак, что­бы не от­ли­чить са­мо­го се­бя жи­во­го от са­мо­го се­бя мер­т­во­го. Я да­же хо­ро­шо пом­ню, что ме­ня все вре­мя ку­са­ла бло­ха и мне от­ча­ян­но хо­те­лось по­че­сать­ся, — раз­ве это не до­ка­зы­ва­ет с пол­ной оче­вид­нос­тью, что я был дей­с­т­ви­тель­но жив, ибо в про­тив­ном слу­чае я, ко­неч­но, не мог бы чув­с­т­во­вать уку­сов бло­хи. Прос­то я ус­тал, и мне не хо­те­лось ид­ти, а эти пут­ни­ки бы­ли ре­бя­та здо­ро­вые: что им сто­ило сде­лать не­боль­шой крюк и от­нес­ти ме­ня в де­рев­ню? Но ког­да они ре­ши­ли пе­ре­хо­дить ре­ку там, где глу­би­на бы­ла в три че­ло­ве­чес­ких рос­та, я их ос­та­но­вил, за­бо­тясь, впро­чем, не столь­ко о сво­ей семье, ибо у ме­ня ее нет, сколь­ко об их семь­ях. И сей­час же я ис­п­ро­бо­вал горь­ко­го пло­да неб­ла­го­дар­нос­ти: вмес­то то­го что­бы ска­зать мне спа­си­бо за сво­ев­ре­мен­ное пре­дуп­реж­де­ние, они выт­рях­ну­ли ме­ня из но­си­лок, бро­си­лись на ме­ня с ку­ла­ка­ми — и, на­вер­ня­ка, силь­но бы из­би­ли ме­ня, ес­ли бы не рез­вость мо­их ног!.. Удив­ля­юсь, до че­го мо­гут лю­ди ис­ка­зить и пе­рев­рать дей­с­т­ви­тель­но слу­чив­ше­еся.

Между тем чет­вер­тый на­чал свой рас­сказ.

— И го­во­рят еще о Ход­же Нас­ред­ди­не та­кое. Он, Ход­жа Нас­ред­дин, жил око­ло по­лу­го­да в од­ной де­рев­не и весь­ма прос­ла­вил­ся меж­ду жи­те­ля­ми на­ход­чи­вос­тью в от­ве­тах и ос­т­ро­тою сво­его ума…

Ходжа Нас­ред­дин нас­то­ро­жил­ся. Где слы­шал он этот го­лос — нег­ром­кий, но внят­ный, с ед­ва за­мет­ной хри­пот­цой? И сов­сем не­дав­но… Мо­жет быть, да­же се­год­ня… Но как ни ста­рал­ся — вспом­нить не мог.

Рассказчик про­дол­жал:

— Гу­бер­на­тор той об­лас­ти нап­ра­вил од­наж­ды в де­рев­ню, где жил Ход­жа Нас­ред­дин, од­но­го из сво­их сло­нов на пос­той и про­кор­м­ле­ние от жи­те­лей. Слон был не­опи­су­емо про­жор­лив. Он съедал за од­ни сут­ки пять­де­сят мер яч­ме­ня, пять­де­сят мер джу­га­ры, пять­де­сят мер ку­ку­ру­зы и сто сно­пов све­же­го кле­ве­ра. Че­рез две не­де­ли жи­те­ли де­рев­ни скор­ми­ли сло­ну все свои за­па­сы, ра­зо­ри­лись и впа­ли в уны­ние. И ре­ши­ли, на­ко­нец, пос­лать Ход­жу Нас­ред­ди­на к са­мо­му гу­бер­на­то­ру с прось­бой, что­бы сло­на уб­ра­ли из де­рев­ни…

И вот они пош­ли к Ход­же Нас­ред­ди­ну, ста­ли его про­сить, он сог­ла­сил­ся, осед­лал сво­его иша­ка, ко­то­рый, как это из­вес­т­но все­му ми­ру, сво­им уп­рям­с­т­вом, злон­ра­ви­ем и ле­нос­тью по­до­бен ша­ка­лу, па­уку, га­дю­ке и ля­гуш­ке, сли­тым во­еди­но, — и, осед­лав его, от­п­ра­вил­ся к гу­бер­на­то­ру, при­чем не за­был уго­во­рить­ся за­ра­нее с жи­те­ля­ми о пла­те за свое де­ло, и пла­ту наз­на­чил столь боль­шую, что мно­гие бы­ли вы­нуж­де­ны про­дать свои до­ма и ос­та­лись ни­щи­ми по ми­лос­ти Ход­жи Нас­ред­ди­на.

— Кгм! — до­нес­лось из уг­ла. Это Ход­жа Нас­ред­дин, во­ро­чав­ший­ся и под­п­ры­ги­вав­ший на кош­ме, с тру­дом удер­жи­вал кло­ко­чу­щую в гру­ди ярость.

Рассказчик про­дол­жал:

— И он, Ход­жа Нас­ред­дин, при­шел во дво­рец и дол­го сто­ял в тол­пе слуг и при­жи­ва­лов, ожи­дая, ког­да си­ятель­ный гу­бер­на­тор, блис­та­ющий ве­ли­ко­ле­пи­ем и мощью, по­доб­но сол­н­цу, соб­ла­го­во­лит об­ра­тить к не­му свой прес­вет­лый взор, из­ли­ва­ющий на од­них — счас­тье, а на дру­гих — ги­бель. И ког­да гу­бер­на­тор, свер­ка­ющий сре­ди ок­ру­жав­ших его, как се­реб­рис­тая лу­на сре­ди звезд или строй­ный бла­го­ухан­ный ки­па­рис сре­ди низ­ко­рос­ло­го кус­тар­ни­ка, соб­ла­го­во­лил ос­час­т­ли­вить Ход­жу Нас­ред­ди­на и об­ра­тил к не­му свой лик, на ко­то­ром бла­го­род­с­т­во и муд­рость со­че­та­лись, как ру­бин и ал­маз в од­ном пер­с­т­не, ког­да, го­во­рю я, гу­бер­на­тор об­ра­тил к не­му свой лик, то от стра­ха и удив­ле­ния пе­ред та­ким ве­ли­ко­ле­пи­ем ко­ле­ни Ход­жи Нас­ред­ди­на зат­ряс­лись, как ша­ка­лий хвост, и кровь ста­ла мед­лен­нее хо­дить в жи­лах, он весь пок­рыл­ся по­том и сде­лал­ся бле­ден как мел.

— Кгм! — до­нес­лось из уг­ла, но рас­сказ­чик не об­ра­тил на это вни­ма­ния и про­дол­жал:

«Что ты хо­чешь?» — спро­сил гу­бер­на­тор бла­го­род­ным и звуч­ным го­ло­сом, на­по­ми­на­ющим ры­ка­ние льва.

Ходжа Нас­ред­дин от стра­ха ед­ва вла­дел язы­ком, го­лос его зву­чал виз­г­ли­во, как лай зло­вон­ной ги­ены.

«О вла­ды­ка! — от­ве­тил Ход­жа Нас­ред­дин. — О свет на­шей об­лас­ти, и сол­н­це ее, и лу­на ее, и по­да­тель счас­тья и ра­дос­ти все­му жи­ву­ще­му в на­шей об­лас­ти, выс­лу­шай сво­его през­рен­но­го ра­ба, не­дос­той­но­го да­же вы­ти­рать сво­ей бо­ро­дой по­рог тво­его двор­ца. Ты, о си­ятель­ный, ми­лос­ти­во со­из­во­лил по­мес­тить у нас в де­рев­не од­но­го из тво­их сло­нов на пос­той и про­кор­м­ле­ние от жи­те­лей. Так вот мы нем­но­го не­до­воль­ны».

Губернатор гроз­но сдви­нул бро­ви и стал по­до­бен гро­мо­но­ся­щей ту­че, а Ход­жа Нас­ред­дин скло­нил­ся пе­ред ним до зем­ли, как трос­т­ник пе­ред бу­рей.

«Чем же вы не­до­воль­ны? — спро­сил гу­бер­на­тор. — Да го­во­ри ско­рее! Или язык твой при­сох к тво­ей гряз­ной и под­лой гор­та­ни?!»

«А… ва… ва… — за­ле­пе­тал трус­ли­вый Ход­жа Нас­ред­дин. — Мы не­до­воль­ны, прес­вет­лый по­ве­ли­тель, тем, что слон один-оди­не­ше­нек и очень ску­ча­ет. Бед­ное жи­вот­ное сов­сем ис­то­ми­лось, и все жи­те­ли, гля­дя на его тос­ку, ис­то­ми­лись и из­ве­лись. Вот ме­ня и пос­ла­ли к те­бе, о бла­го­род­ней­ший из бла­го­род­ных, ук­ра­ша­ющий со­бою зем­лю, про­сить, что­бы со­из­во­лил ты ока­зать нам еще од­ну ми­лость и прис­лал бы к сло­ну сло­ни­ху на пос­той и про­кор­м­ле­ние от жи­те­лей».

Губернатор ос­тал­ся прем­но­го до­во­лен та­кой прось­бой и при­ка­зал ее сей­час же ис­пол­нить, при­чем в знак сво­ей ми­лос­ти к Ход­же Нас­ред­ди­ну поз­во­лил ему по­це­ло­вать свой са­пог, что Ход­жа Нас­ред­дин не­мед­лен­но вы­пол­нил с усер­ди­ем столь ве­ли­ким, что са­пог гу­бер­на­то­ра по­ры­жел, а гу­бы Ход­жи Нас­ред­ди­на по­чер­не­ли…

Но в этот миг рас­сказ­чик был прер­ван гро­мо­вым го­ло­сом са­мо­го Ход­жи Нас­ред­ди­на.

— Ты лжешь! — вскри­чал Ход­жа Нас­ред­дин. — Ты лжешь, о бес­стыд­ный, сам по­хо­жий на по­месь ша­ка­ла, па­ука, га­дю­ки и ля­гуш­ки! Это твои гу­бы, гряз­ный, ше­лу­ди­вый пес, и язык твой, и все внут­рен­нос­ти чер­ны от ли­занья са­пог влас­те­ли­нов! Но Ход­жа Нас­ред­дин ни­ког­да и ниг­де еще не скло­нял­ся пе­ред влас­те­ли­на­ми! Ты кле­ве­щешь на Ход­жу Нас­ред­ди­на! Не слу­шай­те его, о му­суль­ма­не, го­ни­те его как лже­ца и очер­ни­те­ля бе­лиз­ны, и пусть през­ре­ние бу­дет его уде­лом. О му­суль­ма­не, от­в­ра­ти­те от не­го гла­за и сер­д­ца ва­ши!

Он ки­нул­ся впе­ред, что­бы соб­с­т­вен­но­руч­но рас­п­ра­вить­ся с кле­вет­ни­ком, и вдруг ос­та­но­вил­ся, уз­нав ря­бое, плос­кое ли­цо и жел­тые, бес­по­кой­ные гла­за. Это был тот са­мый слу­га, ко­то­рый спо­рил с ним в пе­ре­ул­ке из-за дли­ны пе­рил на заг­роб­ном мос­ту.

— Ага! — вскри­чал Ход­жа Нас­ред­дин. — Я уз­нал те­бя, о пре­дан­ный и бла­го­чес­ти­вый слу­га сво­его гос­по­ди­на! И те­перь я знаю, что у те­бя есть еще один хо­зя­ин, имя ко­то­ро­го дер­жишь ты втай­не! А ска­жи-ка, сколь­ко пла­тит те­бе эмир за по­но­ше­ние в чай­ха­нах Ход­жи Нас­ред­ди­на? Сколь­ко пла­тят те­бе за до­но­сы, сколь­ко пла­тят с го­ло­вы каж­до­го пре­дан­но­го то­бой, и каз­нен­но­го, и бро­шен­но­го в под­зем­ную тюрь­му, и за­ко­ван­но­го в це­пи, и про­дан­но­го в раб­с­т­во? Я уз­нал те­бя, эмир­с­кий шпи­он и до­нос­чик!

Шпион, до сих пор сто­яв­ший не­под­виж­но, гля­дя со стра­хом на Ход­жу Нас­ред­ди­на, вдруг уда­рил в ла­до­ши и зак­ри­чал тон­ким го­ло­сом:

— Стра­жа, сю­да!

Ходжа Нас­ред­дин ус­лы­шал, как бе­жит в тем­но­те стра­жа, гре­мят копья, зве­нят щи­ты. Не те­ряя вре­ме­ни, он прыг­нул в сто­ро­ну, сбив на зем­лю ря­бо­го шпи­она, прег­раж­дав­ше­го путь.

Но здесь он ус­лы­шал то­пот страж­ни­ков, бе­жав­ших с дру­го­го кон­ца пло­ща­ди.

Куда бы ни бро­сал­ся он — пов­сю­ду на­ты­кал­ся на стра­жу. И бы­ла ми­ну­та, ког­да он ду­мал, что уже не выр­вет­ся.

— Го­ре мне! Я по­пал­ся! — гром­ким го­ло­сом зак­ри­чал он. — Про­щай, мой вер­ный ишак!

Но здесь про­изош­ло не­ожи­дан­ное и уди­ви­тель­ное со­бы­тие, па­мять о ко­то­ром до сих пор жи­ва в Бу­ха­ре и ни­ког­да не ум­рет, ибо ве­ли­ко бы­ло смя­те­ние и ве­ли­ки раз­ру­ше­ния.

Ишак, ус­лы­шав го­рес­т­ные воз­г­ла­сы сво­его хо­зя­ина, нап­ра­вил­ся к не­му, но сле­дом по­та­щил­ся из-под по­мос­та ог­ром­ный ба­ра­бан. Ход­жа Нас­ред­дин, не ра­зоб­рав в тем­но­те, при­вя­зал иша­ка к же­лез­ной ско­бе ба­ра­ба­на, ко­то­рым чай­хан­щик со­зы­вал по боль­шим праз­д­ни­кам гос­тей в свою чай­ха­ну. Ба­ра­бан за­це­пил­ся за ка­мень и грох­нул; ишак ог­ля­нул­ся, а ба­ра­бан грох­нул еще — и тог­да ишак, во­об­ра­зив, что это злые ду­хи, рас­п­ра­вив­шись с Ход­жой Нас­ред­ди­ном, под­би­ра­ют­ся те­перь и к его се­рой шку­ре, в ужа­се за­ре­вел, под­нял хвост и ки­нул­ся бе­жать че­рез пло­щадь.

— Прок­лятье! Мой ба­ра­бан! — за­во­пил чай­хан­щик, ки­да­ясь в по­го­ню.

Тщетно! Ишак мчал­ся как ве­тер, как бу­ря, но чем быс­т­рее он мчал­ся, тем ярос­т­нее, ужас­нее и ог­лу­ши­тель­нее гро­хо­тал сза­ди ба­ра­бан, под­п­ры­ги­вая на кам­нях и коч­ках. Лю­ди в чай­ха­нах вспо­ло­ши­лись, на­ча­ли тре­вож­но пе­рек­ли­кать­ся, спра­ши­вать — по­че­му так гу­дит в не­по­ло­жен­ный час ба­ра­бан, что слу­чи­лось?

А в это вре­мя на пло­щадь как раз всту­па­ли пос­лед­ние пять­де­сят вер­б­лю­дов, гру­жен­ные по­су­дой и лис­то­вой медью. Уви­дев не­су­ще­еся на них в тем­но­те что-то страш­ное, ре­ву­щее, круг­лое, пры­га­ющее и гро­хо­чу­щее, вер­б­лю­ды обе­зу­ме­ли от ужа­са и бро­си­лись врас­сып­ную, ро­няя по­су­ду и гре­мя­щую медь.

Через ми­ну­ту вся пло­щадь и все при­ле­га­ющие ули­цы бы­ли ох­ва­че­ны ве­ли­ким ужа­сом и не­бы­ва­лым смя­те­ни­ем: гро­хот, звон, гром, ржа­ние, рев, лай, вой, треск и дре­без­жа­ние — все это сли­ва­лось в ка­кой-то ад­с­кий гул, и ник­то не мог ни­че­го по­нять; мно­гие сот­ни вер­б­лю­дов, ло­ша­дей, иша­ков, сор­вав­ших­ся с при­вя­зи, но­си­лись во мра­ке, гре­мя по раз­б­ро­сан­ным всю­ду мед­ным лис­там, а по­гон­щи­ки во­пи­ли и ме­та­лись, раз­ма­хи­вая фа­ке­ла­ми. От страш­но­го шу­ма лю­ди про­сы­па­лись, вска­ки­ва­ли и по­лу­го­лые бе­жа­ли, са­ми не зная ку­да, на­тал­ки­ва­ясь друг на дру­га, ог­ла­шая тем­но­ту кри­ка­ми от­ча­яния и скор­би, так как ду­ма­ли, что нас­тал ко­нец све­та. За­ора­ли и зах­ло­па­ли крыль­ями пе­ту­хи. Смя­те­ние рос­ло, ох­ва­ты­вая весь ог­ром­ный го­род до са­мых ок­ра­ин, — и вот уда­ри­ли пуш­ки на го­род­с­кой сте­не, ибо го­род­с­кая стра­жа ре­ши­ла, что в Бу­ха­ру вор­вал­ся неп­ри­ятель, и уда­ри­ли пуш­ки во двор­це, ибо двор­цо­вая стра­жа ре­ши­ла, что на­чал­ся бунт; со всех бес­чис­лен­ных ми­на­ре­тов по­нес­лись над­рыв­ные, тре­вож­ные го­ло­са му­эд­зи­нов, — все пе­ре­ме­ша­лось, и ник­то не знал, ку­да бе­жать и что де­лать! А в са­мой кро­меш­ной гу­ще, лов­ко увер­ты­ва­ясь от обе­зу­мев­ших ло­ша­дей и вер­б­лю­дов, бе­гал Ход­жа Нас­ред­дин, прес­ле­дуя по гро­хо­ту ба­ра­ба­на сво­его иша­ка, но так и не мог пой­мать, по­ка не обор­ва­лась ве­рев­ка и ба­ра­бан не от­ле­тел в сто­ро­ну, под но­ги вер­б­лю­дам, ко­то­рые ри­ну­лись от не­го, сок­ру­шая с трес­ком на­ве­сы, са­раи, чай­ха­ны и лав­ки.

g9

Долго бы приш­лось Ход­же Нас­ред­ди­ну ло­вить иша­ка, ес­ли бы они не стол­к­ну­лись слу­чай­но нос к но­су. Ишак был весь в мы­ле и дро­жал.

— Пой­дем, пой­дем ско­рее, здесь что-то че­рес­чур шум­но для нас, — ска­зал Ход­жа Нас­ред­дин, утас­ки­вая за со­бой иша­ка. — Уди­ви­тель­но, что мо­жет нат­во­рить в боль­шом го­ро­де один ма­лень­кий ишак, ес­ли к не­му при­вя­зать ба­ра­бан! По­лю­буй­ся, что ты на­де­лал! Прав­да, ты спас ме­ня от страж­ни­ков, но я все-та­ки жа­лею бед­ных жи­те­лей Бу­ха­ры: им хва­тит те­перь раз­би­рать­ся до ут­ра. Где же най­ти нам ти­хий, уеди­нен­ный уго­лок?

7 комментариев: Возмутитель спокойствия (издание 1956 года)

  1. Viator говорит:

    Очень смешная картинка. Как художнику вообще пришло в голову, что в кости играют костяшками домино?

    • Узакбай говорит:

      Да, на это многие обращают внимание. ) Наверное, он был далёк от азартных игр.

      • Viator говорит:

        У меня была ещё такая мысль, что настоящие кости не пропустила цензура. Вы не знаете, могло ли такое быть?

  2. Узакбай говорит:

    Кто его знает… Иллюстрации создавались в 1955 году. Нарды, в которые повсеместно играют в Средней Азии (и не только) с помощью тех же костей под запретом вроде бы не были.
    Но! Что интересно, существует аналогичная картинка (первоначальный набросок? вариант?) где чётко изображены именно кости. В общем, надо сделать соответствующий пост про эту загадку в частности и про Гальбу в общем. )

  3. армен говорит:

    Глупая восточная сказка.

  4. Узакбай говорит:

    Армен, было бы интересно услышать Ваше более развёрнутое мнение.

  5. Сергей-Одесса говорит:

    Зря ожидаете… :)
    Такое мог сказать человек, не читавший эту книгу

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

23 + = 28